В Звезде

Среди разнообразных и, как писала газета «Правда», судьбоносных решений XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза, видимо, имелся параграф о моей длительной командировке на Урал. Предположение, безусловно, спорное. Тем не менее, если сопоставить неожиданные факты и очевидные даты, шаткая логика подобного тезиса всё же просматривается.

Не один час размышлял я о причинах, побудивших администрацию Львовского военного факультета журналистики после выпускных экзаменов вручить мне предписание на Урал: совмещать службу в учебной танковой дивизии с работой корреспондента в многотиражной газете. Листал подшивки периодической прессы, соорудил в блокноте перечень событий 1986 года, под давлением которых руководство кафедры сделало столь непростой шаг. Начал вычёркивать из списка:
— В первый рейс вышел советский атомоход «Россия»;
— Б. Н. Ельцин избран кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС;
— авария на Чернобыльской АЭС;
— установлены дипломатические отношения между СССР и Вануату;
— встреча М. Горбачёва и Р. Рейгана в Рейкьявике;
— ограбление московского универмага «Молодёжный»;
— состоялся первый межреспубликанский фестиваль брейкданса в эстонском городе Винни…

Вычёркивал. Вычёркивал. В самом деле, как нащупать причинно-следственную связь: Уральские горы и тихоокеанское Вануату? Ни разу не видел в штабе нашего училища танцующих брейкданс полковников с подполковниками. Строевым шагом они ходили — было. А так, в казённом помещении: оперативный дежурный вдруг забылся в новомодной пляске… Трудно себе представить. На продуктовом складе, скорее всего, подворовывали, но ехать в Москву, «подломить» универмаг… Не верю.

В результате подробного просеивания событий в моём списке остался лишь XXVII съезд Коммунистической партии Советского Союза.

Вполне резонно можно задать вопрос: почему я столь настойчиво надоедаю с обстоятельствами, предшествовавшими поездке в уральский ареал. Ну, не планировал. Ну, не хотел. Что ж из того? Послали — езжай. Какие могут быть разговорчики в строю? Разговорчики неуместны, это правда, но досадная закавыка всё же имелась.
Дело в том, что в высших военных учебных заведениях СССР существовало правило: счастливчик, кто окончил курс с отличием (выдавался особый, красного цвета диплом), имел право выбирать, куда ехать служить. Мой диплом был как раз наикраснейшего цвета — ни единой «четвёрки». Руководитель кафедры, строго по графику, поздравил меня с учебными достижениями и спросил, где бы я хотел работать.

— В редакциях Венгрии, ГДР или Чехословакии — там, где советские войска помогают дружественным странам держаться социалистического вектора развития.

Полковник пристально на меня посмотрел и детально записал пожелания в особую ведомость, а я стал соображать, что в магазине «Иностранная литература» необходимо срочно купить разговорник немецкого, венгерского или чешского языка. Венгерский, утверждают лингвисты, из самых сложных.

Потратиться на словари, увы, не успел. После торжественной церемонии обретения профессии — в комплекте с лейтенантскими погонами — мне вручили предписание в противоположную Западу сторону: Уральский военный округ. Естественно, я заспешил в кабинет к полковнику, который законспектировал мои мечты в специальный реестр.

— Машинистки в штабе не ошибаются, — мне показалось, что у руководителя кафедры журналистики тоже подпортилось настроение. — Решение принято.

И полковник молча показал глазами на потолок.

В 1986 году перед последней остановкой «самый верх» ещё прочно располагался съезд Коммунистической партии Советского Союза. Вот я и грешу на решения двадцать седьмого по счёту.

Адрес моей редакции был длинным: Свердловская область, Камышловский район, разъезд Еланский, почтовое отделение Порошино, редакция и типография газеты «Звезда». Если коротко — Елань, но это, скорее, прозвище уральского местечка, ибо административно Еланский был ни городом, ни посёлком, ни деревней, а именно разъездом.

Буквально в первых кадрах очень душевного фильма «Родня» камера ненадолго задерживается на небольшой уральской железнодорожной станции. На фронтоне типичного провинциального вокзала закреплена вывеска «Елань». Это художественный вымысел. Повторю: Еланский был разъездом, да и вокзальное здание — раз в десять меньше киноварианта. Какое там здание… Заурядный деревенский дом несколько повышенной вместимости.

Проводница плацкартного вагона предупредила, что в Еланском на перрон необходимо десантироваться очень быстро: поезда в этом лесу не задерживаются. Женщина в железнодорожном кителе и красной косынке, в синем, засеянном крупными цветами сарафане, объяснила мне и моим двум чемоданам, что военный городок совсем недалеко.

— Вот этой, милок, тропинкой через лес. Минут пятнадцать — и выйдешь на большую дорогу. Оттуда увидишь ихнее КПП. Всё про всё займёт полчаса, не больше. А ты что, к родителям приехал?

— Да нет… Служить.

Женщина в сарафане и кителе недоверчиво усмехнулась. Волоча к лесной тропинке свои чемоданы, я слышал, как она в открытое вокзальное окно говорила своей товарке:

— Ишь ты, служить он приехал. Пионерский галстук, поди, в тамбуре снял.

В штабе дивизии меня неожиданно сразу принял начальник политотдела полковник Козырев — большой и громкий человек, старательно скрывающий свою нескрываемую лысину.

— Лейтенант Кутуев, прибыл для прохождения службы… — начал было я положенный в подобной ситуации доклад, но полковник решительно перебил:

— Женат?

— Я?

— А кто ж ещё? — с удовольствием рассмеялся Козырев. — Я женат: в прошлом году с Людмил Николавной серебряную свадьбу сыграли.

— Нет. Ещё… Знаете, учёба, экзамены… красный диплом… — я почувствовал себя нечаянно проштрафившимся: забормотал, сконфузился, и вся строевая подтянутость, о которой твердили в училище, растворилась, как таблетка Alka-Seltzer в утреннем стакане воды после вчерашнего.

— Да ты не тушуйся, лейтенант. Всё понятно. Дело молодое… но мы это поправим.

— Молодость? — испугался я.

— Семейный твой статус. Найдём невесту…

— Зачем? — уже в ужасе невежливо перебил я старшего по званию. — И кто будет искать?

— У нас в политотделе очень боевой комсомольский отдел, да и секретарь парткомиссии — человек серьёзный, с большим опытом. Не переживай! Подберём достойную кандидатуру. Сыграем настоящую комсомольско-молодёжную свадьбу. Безалкогольную!

Тут полковник не то чтобы пригрозил указательным пальцем, но особым образом подчеркнул «сухой» статус будущей свадебной церемонии. Постановление партии и правительства 1985 года «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения» ещё никто и не думал отменять.

— Позовём областную прессу, может, чем чёрт не шутит, телевизионщиков заманим, — продолжал мечтать Козырев.

Политотдел явно нащупывал возможность не свадьбы, а мероприятия с перспективой эффектного отчёта наверх… Я вздохнул с облегчением: если речь идёт о мероприятии, можно не переживать. Оно, мероприятие, штука весьма аморфная, и вокруг подобной неопределённости можно очень долго морочить руководству голову.

Жильё мне определили в офицерском общежитии с удобствами по коридору. «Нумер» мой считался элитным: как-никак, лишь один малознакомый мужчина сушил портянки у соседней койки. А их, офицеров то есть, могло быть по четыре, по шесть, по восемь в одной комнате.

Наскоро бросив в комнате ставшие ненавистными на лесной тропинке два чемодана, я заспешил в редакцию. Минут в двадцати пешком от моих апартаментов отыскалось одноэтажное, довольно пожилое здание с табличкой на фасаде: «Редакция и типография газеты “Звезда”». У входной двери о чём-то весело болтали без строевой выправки офицер и симпатичные, чуть за тридцать, в дефицитных сапогах и несколько смелой юбке брюнетистые кудри. Майор дымил классическим «Беломором», а китель творчески накинул на плечи.

В майоре угадывался редактор.

— Лейтенант Кутуев. Прибыл…

— Видим, что прибыл, — перебил редактор, намекая, мол, армейский книксен стоит приберечь для штаба. — Ростовцев Юрий Сергеевич. А вас как величать?

— Олег… — мне понравилось обращение на «вы»: как-то стало теплее внутри, спокойней снаружи, и я не решился добавить Владимирович.

— А это самый главный в нашем коллективе человек, — знакомил меня со смеющимися кудрями редактор. — Татьяна Силипповна: злющий корректор, повелительница пишущей машинки, бюро справок по всем вопросам.

Почему Татьяну Филипповну все звали Силипповной, я так и не выяснил. Говорили, что начальник дивизионной физподготовки капитан Гордецкий малость пришепётывал, и у него звук «ф» походил на «с». Не знаю. Татьяна охотно была Силипповной, фонтанировала энергией, помогала чем только могла — удивительно лёгкий и светлый человек.

Муж её заведовал полковой технической частью и без выходных, с рассвета до позднего вечера не вылезал из танковых боксов. После выпуска из Харьковского танкового училища лейтенанта и жениха Татьяны Силипповны отправили служить очень далеко за океан. Всем известно, что советские погоны мелькали в странах Варшавского договора и в местах более экзотических — в Анголе, например, в Сомали, в Эфиопии, — но посадить аборигенов Островов Зелёного Мыса на танки, учить их дёргать за рычаги и палить из пушки… такая смелая фантазия в голове не укладывалась. Но факт оставался фактом: жених Татьяны два года рассказывал островитянам о танках и показывал, что с этими огромными, в четыре гиппопотама размером, железными штуками надо делать.

Платили, весьма кстати, американскими долларами, но на границе валюту отобрали и выдали в качестве несправедливой компенсации чеки Внешторгбанка СССР. У Татьяны Силипповны в квартире то тут, то там на стенах неприятно подмигивали африканские маски, а в заветной шкатулке хранились остатки капиталоёмких чеков.

Незаменимый редакционный корректор, добрая душа, в мой первый отпуск выдала триста вожделенных чеков по дружескому курсу: один чек за один рубль. Львовский чековый магазин «Дунай» отоварил мои чеки, и я вернулся из отпуска в финском спортивном костюме, итальянских высоких кроссовках и лёгкой куртке не уральского, бирюзового цвета. Татьяна Силипповна одобрила покупки и поставила «зачёт» моему первому серьёзному опыту погружения в товарно-денежные отношения. Она опасалась, что меня обманут, подсунут вместо финского текстиля образцы расширенного ассортимента швейной фабрики «Большевичка».

Однако я несколько отвлёкся. Вернёмся к редактору.

Юрий Сергеевич попросил Татьяну показать мне редакцию, типографию.

— Пойду дописывать корреспонденцию в завтрашний номер, а через час мы с вами, Олег, должны быть в штабе дивизии на партийном собрании.

От редактора пахнуло матёрым профессионализмом.

«Вот это настоящий журналист», — подумал я. Между зубоскальством с машинисткой и партсобранием пишет материал в уже свёрстанный номер… Ничего у меня не выйдет: скоро метлой погонят из газеты по причине полной профнепригодности, и чёрт меня дёрнул поступать на журфак.

От грустных мыслей отвлекла неугомонная Татьяна Силипповна. Показывая помещения и мой кабинет (отнюдь не персональный: мы с корректором делили маленькую, в одно окно, комнатку), она тараторила о последних новостях военного городка. Через пятнадцать минут я уже мог запросто вести событийную колонку в нашей газете:

• Старшего лейтенанта Щукина опять «кинули» с новой должностью. Ему тридцать три, а он всё на посылках в канцелярии. Ну, посмотрел когда-то на кого-то как-то не так. Все уж забыли, но в личном деле тревожная галочка осталась. А он хороший, этот Щукин.
• Верка из узла связи — фифа, пробы негде ставить, — всем рассказывает, что перед дежурством обязательно с мужем занимается тантрическим сексом. Вы этого брамин-йога, Веркиного мужа, видели? В нём килограммов сто двадцать живого веса — без сапог. С его трёхведёрным пузом даже обычный секс под большим вопросом. После постельных упражнений у Верки, по её словам, обязательная получасовая маска из спермы на лицо, и она такая вся из себя удовлетворённая и воздушная — задом крутит на дежурство. Знаем мы, кто этот настоящий местный йог, который мотивирует Верку на службу и помогает с косметологическими процедурами: дивизионный физкультурник Гордецкий всем тут втирает про йогу и восточную медитацию.
• Жена комдива пять пар югославских женских сапог забрала из Военторга. И кого волнует, что у неё полдеревни под Ростовом — родственники? Ну, без очереди. Ну, жена командира дивизии. Это понятно. Но пять пар!
• В конце месяца полковые учения. Мужа опять обвесят выговорами, как новогоднюю ёлку. Он из танковых боксов сутками не вылезает, без выходных второй год. Из отпуска вызвали…

Между тем моя экскурсия продолжалась. В типографии, конечно, я не ожидал увидеть образцы с выставки «Полиграфическое оборудование — Экспо-86», но и попасть в настоящий музей с артефактами эпохи до исторического материализма тоже не предполагал. Печатные машины типографии «Звезда», казалось, помнили ещё первые выпуски ленинской «Искры» и большевистские листовки «Грабь награбленное!». Самое удивительное — всё это музейное хозяйство работало.

— Ни одного сбоя в графике печати газеты, — хвастался не без основания Палыч, начальник типографии. — Ни одного!

— Точно, — подтвердила Татьяна Силипповна. — Палыч своё дело знает. Попробуй-ка держать весь этот металлолом в рабочем состоянии.

Даже начальник политотдела Козырев уважал прапорщика и обращался к нему по-свойски — Палыч. У полковника все были «ты»: ты — майор, ты — лейтенант. Редкое исключение касалось начальника типографии.

— Палыч, ты адресок поздравительный сообрази. Человека достойного на пенсию провожаем. Отпечатай, как положено, красиво, и это… золотыми буквами чтоб.

Однако в закромах хозяйства Палыча имелись не только дореволюционные музейные редкости. Несколько позже я выяснил, что в специальном гараже на задворках военного городка ответственно хранится комплект иностранного оборудования для печати газеты в полевых условиях.

Дело было так. Поздней осенью командир дивизии задумал штабные учения. Предполагалось по тревоге выехать подотчётным транспортом в неблизкий лес и уже там, в палатках, рисовать синие и красные стрелки на военных картах.

— Мы тоже участвуем, — обречённо вздохнул редактор после затянувшегося инструктажа в штабе дивизии. — Палыч, надо проверить полевую типографию.

Я напросился в компанию к Палычу — хотелось посмотреть на диковинную печатную и одновременно походную машину. К моему большому удивлению, походная типография «Звезда» оказалась старым… чехословацким грузовиком «Татра» с крытым кузовом, в котором было полно оборудования для офсетной печати — в основном немецкого, из ГДР.

— Палыч, а почему не КамАЗ или ЗиЛ? — спросил я, кивая в сторону иностранного, всё ещё братской страны, раритета. — И потом, вы уверены, что этот древний механизм вообще способен передвигаться своим ходом?

— Уверен, — попыхивая вечной «Примой», сказал-отрезал Палыч. — Уверен, что эту колымагу никто не способен сдвинуть с места. Как привезли из Чехословакии лет пятнадцать назад, так не только ездить, а даже завести не смогли. Просил одного кулибина из Камышлова. Тот ковырялся, ковырялся… Покрасить, говорит, можно: краска во многих местах облупилась, ржавчина кое-где пошла. Покрасить, а уж потом — в металлолом. Дохлый номер.

Редактор рассказывал, что эту «Татру» с полиграфическим оборудованием на борту во время пражских неприятностей 1968 года либо просто умыкнули, либо официально забрали среди прочего в качестве компенсации за беспокойство.

Факт о невыездном характере типографской «Татры» был известен в дивизионном политотделе, но руководство пребывало в уверенности, что во время учений полевые выпуски газеты, листовки и прочий агитационный ассортимент печатаются на заграничном оборудовании тут же, в гараже, на окраине военного городка. Затем, на дежурной машине, оттиражированная агитпродукция доставлялась — по какой-то надобности — в район учений.

Полковник Козырев и его политотдел даже не догадывались, что всё печатное оборудование, находящееся в кузове «Татры», тоже не работает.

— Никогда здесь эта офсетная муть не фурычила, — Палыч без тени сожаления стряхнул пепел «Примы» на пылившийся грузовик.

— А как же печатать полевой выпуск газеты? Оскандалимся… — начал я немедленно переживать по поводу абсолютной невозможности выполнить задание командно-штабных учений.

— Отпечатаем, как всегда, у нас в типографии. Подшаманим немного с форматом, внешним видом, придадим краске другой оттенок — и свезём весь тираж сюда, в гараж, — Палыч продолжал спокойно курить, как будто минуту назад навернул тарелку наваристых щей, а впереди его ждал послеобеденный сон в качестве десерта. — Кто-нибудь из политотдела приедет — передадим здесь весь тираж. Всё. Ещё спасибо скажут. На учениях в прошлом году комдив редактору благодарность объявил. Не переживай, лейтенант. Палыч никогда не подводит.

Я с искренним уважением оглядел кряжистую фигуру прапорщика.

— Палыч, вы так много курите — и такие крепкие сигареты…

— Летом комаров отгоняю, зимой греюсь, — нисколько не удивился моему неожиданному вопросу начальник типографии.

Татьяна Силипповна тем временем продолжала свой интенсивный брифинг.

• Зампотеха мотострелков (недавно прибыл с Дальнего Востока, капитан; жена — такая, можно сказать, симпатичная; уже трое (!) детей: девочки — близняшки и старшенькая) сделали крайним. Комдив наконец-то решил бороться с комарами. Они у нас, и правда, такие гигантские, злые-презлые. За казармами пехотинцев как раз лесные болота. Оттуда они…

— Пехотинцы?

— Палыч, не перебивай! — отрезала Татьяна. — Комары, конечно. Нас и атакуют. Комдив ничего умнее не придумал, как залить болото… соляркой. Покончить таким кардинальным способом с комарами. Позвонил в штаб мотострелков — те под козырёк. Бедняга зампотех снарядил бензовоз. Вылили в болота две или три тонны солярки. Представляете? Местные узнали, накатали жалобу в райсовет. Еле-еле замяли скандал. А капитана, естественно, — под раздачу…

Вскоре редактор заглянул в уже наш с корректором, очень смахивавший на предбанник, кабинетик.

— Олег, знаете, нам пора на партсобрание. Татьяна Силипповна с удовольствием завтра продолжит подпитывать вас необходимой информацией.

Партийное собрание протекало ожидаемо скучно. Докладчик пытался взбодрить коммунистов последствиями XXVII их же съезда. Меня отчаянно клонило в сон: день выдался хлопотливым. Чтобы как-то бороться с обволакивающей со всех сторон дремотой, я придумал считать мух. Их летало под потолком немного — штук пять или шесть, — и махали крылышками они, как мне казалось, с ленцой, вразвалочку. Время от времени одна из них, от безысходности, что ли, пробовала лбом прочность оконного стекла.

И тут я всё про них, про мух то есть, понял! Они так медленно и бесстрашно летают вокруг, потому что уверены в докладчике: вряд ли полковник отложит отпечатанный на машинке текст, возьмёт мухобойку и станет вместо доклада гонять дрозофил по аудитории. Даже мухи про нас всё знают.

Я посмотрел на сидящего рядом редактора. Мне стало ужасно стыдно. От Юрия Сергеевича так и разило оголтелым профессионализмом газетчика. Ростовцев почти пушкинским, с завитушками, почерком фиксировал агитационную абракадабру докладчика. Он не решился только снять китель и творчески накинуть его на плечи.
В перерыве редактор поделился дерзкой идеей, неожиданно его посетившей:

— Думаю снять с текущего номера репортаж и подборку заметок. Напишу вечером статью о партсобрании. Поставим на первую полосу. С вас, Олег, два-три отклика с мест. По двадцать строк. Не устали? Справитесь?

Я пообещал.

— После собрания пойду к танкистам, поищу интересные факты.

— Зачем? — искренне удивился редактор. — Три отклика: как в ратных буднях молодому офицеру, сержанту и солдату помогают не потеряться в рутине решения исторического XXVII съезда КПСС. Не усложняйте. Необоснованный энтузиазм, Олег, плохо влияет на правильное функционирование пищевого тракта. Tractus abdominalis!
— Юрий Сергеевич неожиданно блеснул латынью. — Кто у вас сосед по комнате в общежитии?

— Лейтенант, приличный парень, командир взвода автомобильного батальона, выпускник Челябинского…

— Достаточно. Тряхните его — пусть даст три фамилии из своего взвода. Отличников боевой и, естественно, политической подготовки. А далее: «в едином порыве», «выполняя и укрепляя», «высокие рубежи», «с чувством глубокого удовлетворения»… Три отклика по двадцать строк. Удивим завтра весь политотдел оперативностью и актуальностью.

Я последовал совету редактора: выжал из соседа необходимые фамилии, а потом до поздней ночи, в свете настольной лампы, строчил, перечёркивал, опять царапал необходимый текст. На шесть утра завёл будильник. Хотелось первым оказаться в редакции.

«Как только придёт Татьяна, попрошу быстро отпечатать отклики. И мгновенно — редактору на стол», — грезил я. — «Хорошо бы он задержался в штабе. Входит в свой кабинет, а мой отпечатанный текст уже на столе…»

Каково же было разочарование, когда, подходя к редакции, я увидел Ростовцева, дымящего своим «Беломором», в неизменном кителе, накинутом на плечи, читающего оттиск первой полосы газеты.

— Доброе утро, Олег, — приветствовал редактор. — Как спалось на новом месте? Глядите-ка, как удачно статья легла в подвале (внизу газетной страницы – прим.) Вчера после ужина дописал статью, отпечатал на машинке. Позвонил Палычу, чтобы пораньше сегодня пришёл, — набрали текст. В четыре руки изменили макет. Вуаля! Мы почти в графике с сегодняшним выпуском. А как ваши дела? Получилось что-нибудь с откликами?

Я достал из портфеля два мученически исписанных листа.

— Очень хорошо! Силипповна должна с минуты на минуту появиться. Отстучит на машинке — и в набор. А я пока выкину из статьи два-три абзаца под ваши отклики, — Юрий Сергеевич стал быстро просматривать свой текст, расчищая красными чернилами место под моё ночное околотворчество.

Тут меня царапнул заголовок редакторской статьи, набранный очень крупным шрифтом:
«Доповорот необходим».

— Юрий Сергеевич, в заголовке, видимо, ошибка. «Доповорот»… Поворот, наверное?

— В том-то и дело, что не ошибка. Утром пришла идея. По-моему, оригинально, свежо, в ритме времени. Как я рассуждал: партийная организация штаба, выполняя решения съезда, в основном совершила поворот на рельсы перестройки. Осталось сделать небольшой доповорот.

«Да он издевается!» — почти обиделся я и посмотрел на Ростовцева.

Редактор излучал саму приязнь. Было видно, что он очень доволен своей творческой находкой.

Ближе к вечеру тираж отпечатали, и Юрий Сергеевич пошёл со свежим номером «Звезды» в политотдел. Там он, скорее всего, с удовольствием объяснял полковнику Козыреву, что его партийная организация совершила диктуемый временем поворот на рельсы перестройки. Осталось лишь «доповернуть».

К большому сожалению нашего небольшого редакционного коллектива, майора Ростовцева через три месяца перевели в свердловскую редакцию окружной газеты «Красный боец», а нам прислали нового редактора. Забегая вперёд, скажу: через два года мы вновь работали в одной редакции — «Красном бойце», — только в разных отделах. Ростовцев — в отделе информации, а я — в комсомольском.

Мой первый редактор всё так же постоянно писал красивым, в линию, с поэтическими завитушками почерком, не отрывая пера от бумаги. Его майорский китель всё так же творчески покоился на плечах — «руки вне рукавов». Юрий Сергеевич курировал тему пожарных и много о них писал. Только в его репортажах пожары тушили исключительно огнеборцы, а на опасные задания они выезжали непременно в непогоду: то разверзались хляби небесные, то налетал ураган, то случалась великая засуха, а если уж метель — то «коварные порывы ветра швыряли снежную крупу в лица отважных огнеборцев».

Майор Юмашев, новый редактор «Звезды», был совсем не похож на Ростовцева: громадный, старый, какой-то износившийся. Глаза тяжело смотрели из-под нависающих век. Если, не дай бог, конечно, лишь один его майорский глаз наблюдал за работой типографии, то в редакторском кабинете вы бы обнаружили гомеровского циклопа Полифема — правда, не злобного и не мстительного, а местами даже добродушного, просто очень угрюмого.

Поговаривали, что Юмашева прислали из ГСВГ — отсидеться до пенсии. Однако редактор не ленился: трудолюбиво рисовал макеты номеров «Звезды» (должность ответственного секретаря долгое время пустовала), публиковал собственные материалы и подписывал их всегда псевдонимом — В. Морозов. В редакции его так и звали: В. Морозов.

— Видели В. Морозова?
— В. Морозов номер уже подписал?
— В. Морозов минут десять как ушёл домой.

Всё бы ничего, если бы не два огорчительных обстоятельства.

Во-первых, очень скоро выяснилось, что все материалы, подписанные В. Морозовым, были перепечатками из старых газетных подшивок. Подчеркну красным карандашом — все. Не прошло и недели, как майор Юмашев обосновался в редакторском кабинете, и я увидел, что Татьяна перепечатывает пожелтевшую от времени вырезку из чужой газеты. Лишь одно исправление было сделано от руки: фамилия автора — какого-то старшего лейтенанта — зачёркнута, а шариковой ручкой вписано «В. Морозов». Даже фамилии героев репортажа шагнули из чужого прошлого на страницы нашей газеты.
Я ошалело посмотрел на корректора.

— У него в шкафу две подшивки старых газет. Наверное, привёз с собой, — развела руками Татьяна Силипповна. — Что тут поделаешь?

Поостыв, надо признать — ничего. Писать донос в политотдел? Вызывать придавленного жизнью, без пяти минут пенсионера к дуэльному барьеру? Ломать больному старику финишный отрезок дистанции перед заслуженным отдыхом? Увы, ничего придумать мы с Татьяной не смогли. Так до самой редакторской пенсии газета «Звезда» рассказывала о случившейся лет десять назад жизни других.

Во-вторых — и это было куда печальнее — В. Морозов ежемесячно проваливался в трёхдневный сумрачный запой. Регулярно, как зарплата пятого числа. Молча, мрачно, одиноко закрывался в своём кабинете и три дня не выходил. Никуда и ни по какой надобности. Семья привыкла: жена даже не звонила на работу.

Палыч в начале каждого месяца получал на дивизионном складе трёхлитровую банку спирта для нужд типографии. При Ростовцеве этот стратегический актив оставался у Палыча. В. Морозов изменил правила игры: банка немедленно перекочёвывала на редакторский стол. Дверь кабинета запиралась, и оттуда время от времени доносился лишь скоротечный скрипучий храп. Через три дня редактор открывал дверь и, немного пошатываясь, шёл домой — всё так же молча.

Вечером Палыч силами прикомандированных солдат устраивал в редакторском кабинете генеральную уборку и выносил пустую трёхлитровую банку. На следующее утро В. Морозов появлялся в редакции. Ничего не спрашивая и ничего не объясняя, садился за стол и принимался рисовать макет следующего номера газеты.

Творческие потребности «Звезды», в строгом соответствии со штатным расписанием, обеспечивали три офицерские должности: редактор, ответственный секретарь и корреспондент. У этого пресного факта имелся ощутимый плюс — я мог теоретически рассчитывать на очередной отпуск летом. Рассчитывать-то мог, но отдыхать, или, как выразился полковник Козырев, «подумать о карьере журналиста», меня отправили в декабре.
Виной тому стал фельетон, опубликованный в окружной газете.

Это был не первый критический материал. Однажды я написал о соревнованиях танкистов-тяжелоатлетов. Организаторы пытались придать спортивному празднику помпезность: были гости, играл полковой оркестр, привезли пионеров. И вдруг выяснилось, что солдатам-силовикам совершенно не в чем выходить на помост. Что-то давным-давно случилось на вещевом складе со спортивной формой. Зрители хохотали, когда участники поднимали рекордный вес в малопрезентабельном нижнем белье — попросту в кальсонах. Классических, белых, на пуговицах, кокетливо застёгивающихся сзади.

После публикации меня вызвал секретарь партийной комиссии. Пожурил, даже посмеялся, но внятно посоветовал: если подобные факты обнаружатся вновь, сначала следует сигнализировать в политотдел, а уж потом принимать взвешенное решение.

После фельетона о происшествии в клубе мотострелкового полка разговорами дело не ограничилось. Меня срочно катапультировали в зимний отпуск — с прозрачным намёком: после следующего фокуса полечу не в отпуск, а из редакции.

История, впрочем, заслуживает отдельного рассказа.

В клубе мотострелков постоянно что-то случалось. Здание относительно современной постройки было самым крупным архитектурным проектом в Еланском гарнизоне — даже дивизионный Дом офицеров уступал ему в масштабе. Формально клубом руководил невзрачный капитан, но человеком, реально дёргающим за рычаги культурно-просветительного процесса, был прапорщик Радищев.

Едва мы познакомились, как я попытался пошутить, намекая на знаменитого однофамильца.

— Знаю, товарищ лейтенант, знаю, — рассмеялся Радищев. — Сейчас будете острить: почему путешествие не ограничилось Москвой, зачем поехал дальше, к Уральским горам? Угадал?

— Точно, — признался я. — Что-то такое и собирался схохмить.

— Меня тут все замучили. Радищев без путешествия. Клянусь, вот выгонят с работы — засяду за мемуары: «Путешествие из Камышлова в Елань».

Радищев был похож на подростка — предводителя уличной команды: чуть ниже среднего роста, худой, с русым непокорным вихром, торчащим влево и вверх. Он говорил постоянно, иногда казалось, экономит на дыхании, чтобы успеть договорить. Даже если собеседника рядом не было, Радищев всё равно вслух разъяснял сам себе свои действия и поступки (хотя, коварный противник Штирлица – Мюллер настаивал, что действия и поступки - одно и тоже).
 
Вообразите: Радищев один в мастерской забивает гвоздь — и вслух комментирует:

— Так… где тут у нас молоток? Вот он. Отлично. Берём этот гвоздь-доходягу, сперва легонько по шляпке. Не больно? А теперь держись. Хрясь! Ты там, в шляпке, живой?

Радищев умел все. Покрасить потолок? – пожалуйста. Починить проводку? – да без проблем. Сколотить скамейку? – с удовольствие буду так любезен. Мог нарисовать несколько вариаций на тему «Утро в сосновом лесу», чтобы украсить клубное фойе. Играл на всех инструментах полкового оркестра, без особого труда оперировал дирижёрской палочкой, если у маэстро после вчерашних именин некстати тряслись руки, сбивая с ритма музыкантов. В хоре легко пел тенором, да и самим певческим коллективом руководил хоть на межреспубликанский конкурс посылай, взмахнет руками – и все сорок баритонов с басами как дунут знаменитую песню «Ленин в твоей весне, Ленин в тебе и во мне!» (в скобках говоря, мне всегда казались слова этой популярной песни несколько двусмысленными).
 
Достать машину кирпичей, ведро краски или рулон линолеума — тоже к Радищеву. Человек был незаменимый.

Аккурат перед моим приездом в Елань в хозяйстве Радищева случилось скандальное происшествие, причем, с политическим душком. В клубе политотдел решил провести комсомольскую конференцию дивизионного масштаба.  Торжественным оформлением зала занимался, естественно, Радищев. В числе прочего сам рисовал лозунги и главный транспарант, который закрепили позади стола президиума. На большущем кумачевом полотне громадные белые слова напоминали комсомольцам, что «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи».
Конференция вовремя открылась, и всё шло, как задумали и спланировали. Минут десять основной докладчик читал утверждённый текст, а в зале стали шушукаться, местами и вовсе хихикать. К ужасу президиума и ответственных работников в партере вскоре стала понятна причина столь неадекватной реакции комсомольцев на доклад. В центральный транспарант прокралась лишняя буква «К», и активисты внезапно узнали, что «Партия — кум, честь и совесть нашей эпохи». Немедленно объявили перерыв. Всех выгнали на перекур, внепланово заработали книжный ларёк и безалкогольный буфет. Через полчаса участников конференции, других ответственных товарищей вернули в зал, и комсомольцам разъяснили, что «Партия (ко всему прочему) — наш рулевой».

Боже, по каким только кабинетам не таскали бедного Радищева. Очень компетентный подполковник в особенном кабинете задал каверзный вопрос: не надоумил ли кто специально внедрить чуждую букву «К» в проверенные временем слова. Радищева, обвешенного выговорами, словно первомайскими шариками, все же оставили в клубе. Он был незаменим.

Вскоре случилась другая беда. Зарядили осенние дожди. Крыша невезучего клуба, спроектированная архитектором-новатором, была устроена так, что вода с трудом попадала в водосточные трубы. Напротив — скапливалась и превращала крышу в неглубокий бассейн.

Смелая мысль архитектора заключалась ещё и в том, чтобы пустить водосточную трубу не по внешней стене, а через центр крыши внутрь здания — с дальнейшим отводом воды под землю и далее неизвестно куда. Втиснутая в конструкцию труба петляла, обходя несущие стены и прочие непреодолимые препятствия. После каждого сильного дождя водосток забивался, крыша превращалась в рукотворное озеро, а вода быстро находила путь к потолку и стенам. Белили, подкрашивали, латали — снова и снова.

После очередного ливня, когда экспресс-ремонт пришлось делать уже в пятый раз, Радищев решил кардинальным образом справиться с забившимся водостоком. Он позвал в помощники полковых специалистов по сапёрному делу, и те сунули в трубу… взрыв-пакет. Предполагалось направленным взрывом пробить затор в водоводе.

Прогнозируемый взрыв не совсем оправдал расчёты взрывотехников. Простой покраской стен и побелкой потолка нельзя было справиться с последствиями проведённого эксперимента. Требовался капитальный ремонт потолка, стен и, без сомнения, новый водосток.

Именно об этой взрывоопасной истории я и написал фельетон для воскресного номера окружной газеты.

В понедельник я уже стоял в аэрофлотовской очереди за билетом во Львов. Хотелось навестить маму и подумать о карьере журналиста — как советовали в политотделе. Холодное декабрьское солнце старого города, редкие порывы свежего ветра и прогулки под каштанами Стрыйского парка должны были помочь собраться с мыслями.

В центре города я неожиданно встретил одноклассника — Сашу Разувикина. Он окончил какое-то военное, очень специальное радиотехническое училище и теперь сидел в горах Таджикистана (или Узбекистана), слушая телефонные разговоры Америки с Европой и наоборот.

Мы зашли в бар «Кентавр» на площади Рынок. Тамошний бармен ловко мешал венгерский вермут с апельсиновым соком и добавлял в перспективную смесь шарик пломбира.

— Вот, сижу на горе, жарища, — вздохнул Саша, отпив трёхрублёвый коктейль. — Слушаю всякую иностранную белиберду. А ты где?

— Где, где… — пожал я плечами. — В «Звезде».

Олег Кутуев