Испанский стыд

Конакри встретил нас не берегом — дыханием.
Густым, липким, как пар над котлом. Воздух пах нагретым металлом, солёной водой, гниющими водорослями и пряностями — будто весь рынок вывернули прямо в порт.

Стояли под разгрузкой генерального груза. Ящики — коньяк, пиво, продукты, консервы, крупы — всё для консульства и наших строителей. Картон разбухал от влажности, канаты скрипели, лебёдки выли, как уставшие псы. Работа шла тяжело — медленно, нервно.

Местные крутились рядом — сначала по одному, потом группами. Глаза быстрые, руки ещё быстрее. Стоило ящику коснуться причала — картон уже был надорван. Что можно — исчезало мгновенно. Полиция с дубинками делала вид, что наводит порядок: разгоняли, кричали, махали руками. Толпа откатывалась на несколько шагов — и мягко накатывала обратно, как прибой.

Наши тоже не святые. Некоторые из экипажа тут же устроили мелкий обмен: майки, сигареты, ножи, фонарики — всё шло в ход. Смеялись, торговались, хлопали по плечам. Маленький международный базар на фоне портового грохота.

Солнце било сверху без жалости. Пот стекал по спине, рубашки прилипали, язык становился солёным. Вода в фляге нагревалась за полчаса. Металл поручней обжигал ладонь.

Когда начали отходить от причала — всё и вспыхнуло.

Сначала крик. Потом ещё один. Потом в борт ударил камень — глухо, зло. С причала уже летело всерьёз. Оказалось, кто-то из наших не расплатился — пообещал, взял — и ушёл. А здесь такое не забывают.

Толпа собралась плотная, кипящая. Лица, руки, крики. И среди них — старик. Чёрный, сухой, на костылях. Один костыль он поднял над головой и тряс им в нашу сторону — не столько грозя, сколько вынося приговор. Это почему-то запомнилось сильнее всего. Не злость — обида. Чёткая, как жест.

За его спиной полиция снова работала дубинками — уже без ленцы. Пыль, крики, удары по щитам.

А у нас на палубе — тишина с примесью брани. Боцман орал на своих так, что перекрывал портовый шум:

— Так нельзя! Слышите? Нельзя так делать!

И дело было даже не в камнях.
И не в украденных ящиках.
А в этом липком, неудобном чувстве — будто опозорился не ты, но краснеешь всё равно ты.

Жара стояла прежняя. Пахло тем же портом.
Но почему-то стало холодно.

И уже потом, в море, когда берег растворился в дымке, я поймал себя на мысли:
воруют от нужды — понятно.
обманывают от жадности — привычно.
А стыд почему-то приходит к тому, кто просто стоял рядом и всё видел.

Берег ушёл за корму, камни — тоже.
А вот тот старик с поднятым костылём ещё долго стоял перед глазами.
Словно мы отходили не от причала — а от собственной неловкости.