Стихира-6

Смолов перезвонил лишь поздно вечером — сослался на тотальную занятость. В итоге договорились встретиться завтра в полдень у Третьяковской галереи. Они знали друг друга только по фотографиям, но решили: этого хватит, чтобы не разминуться.

Ровно в полдень Лена стояла у входа, оглядываясь по сторонам. Среди потока посетителей она почти сразу заметила мужчину, внимательно изучающего её взглядом. Он шагнул навстречу.

— Вы Лена?

— Да, — улыбнулась она.

— Я Юрий. Будем знакомы! Теперь уже «живьём» — это, конечно, не то, что по компьютеру. Рад приветствовать вас в нашем городе! Как он вам? Хотя вы, наверное, ещё ничего не успели посмотреть. Как говорится, с корабля на бал. А где остановились?

Смолов сыпал дежурными вопросами, словно пытаясь заполнить невидимую паузу. Лена невольно отметила, что он пришёл без цветов. «А должны ли они быть? — мелькнула мысль. — Кто он мне? Кавалер? Нет… Тогда кто?» Этот вопрос оставался без ответа.

— Юра, я тоже очень рада встрече с вами, — наконец произнесла она, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

Ещё минуту назад ей казалось, что она потеряла дар речи. Юрий сразу понравился ей — так же, как и тогда, при первом взгляде на его профиль в соцсети. Интеллигентное лицо с ровным, точёным носом, пятидневная щетина, придававшая образу особый шарм и загадочность, и, конечно, глаза — когда-то голубые, а теперь скорее серые, с глубокой печалью человека, познавшего жизнь.

— Ну что, нам пора, — прервал Юрий её размышления. — Вы давно были в Третьяковке?

— В школьном возрасте, на экскурсии с классом. Я уже ничего не помню. Это было так давно, будто в другой жизни и не со мной. Так что буду очень рада, если вы станете моим гидом.

— Прошу, — он подал руку, приглашая пройти вперёд.

Они бродили по залам, погружаясь в мир живописи. Особенно долго простояли перед «Явлением Христа народу» Иванова. Лена не могла отвести глаз от магического полотна, впитывая каждую деталь. Её искреннее восхищение, похожее на детский восторг, невольно заражало Смолова.

Ему льстило быть в центре внимания, ощущать себя наставником, чьи знания ценятся по-настоящему. Давно он не чувствовал такой полноты — ни перед учениками, ни перед кем-либо ещё. Сейчас перед ним была женщина, ловящая каждое его слово, откликающаяся на каждый жест. И это пробуждало в нём давно забытое ощущение значимости.

В тишине залов, среди шёпота экскурсоводов и шагов посетителей, они постепенно сближались — не словами, а общим переживанием, тем редким чувством, когда искусство становится мостом между двумя людьми.

После галереи они зашли в «Макдоналдс», тот, что у метро. Не потому, что у Смолова не хватало средств на ресторан — вовсе нет. Просто внезапно накатила волна ностальгии: ему вспомнилось, как когда-то давно он водил сюда детей вместе с женой. Лена с готовностью поддержала его предложение.

— Юра, спасибо вам большое за Левитана и Саврасова, — произнесла она, едва справившись с волнением. — Я как в космосе побывала. Теперь это на всю жизнь запомнится. Я всем об этом рассказывать буду!

Она медленно доедала гамбургер, растягивая удовольствие. На её лице читался неподдельный восторг — словно у ребёнка, которого впервые привели в кафе. В её глазах светилась та искренность, которую редко встретишь во взрослых людях.

Юрий Петрович наблюдал за ней и мысленно усмехался. «Как же мало нужно женщинам… Немножечко внимания, доброе слово, тёплый ласковый взгляд — и вот она уже готова раскрыться, довериться. А мужья этого не понимают. Разменяв второй десяток семейной жизни, они надевают треники, с головой в телевизор и потягивают пиво, пока мир их жён тихо рушится где-то на периферии их сознания».

Он знал эту механику наизусть. И сейчас аккуратно «обрабатывал» Лену — оттачивал каждый жест, контролировал мимику, ловил её реакции. И видел: она поддаётся. Всего-то и понадобилось — Третьяковка да «Макдоналдс». А впереди ещё был главный козырь — его мастерская, где всё было продумано до мелочей.

— Лена, — произнёс он, незаметно перейдя на «ты», — я хочу показать тебе «Замоскворечье». Давай прогуляемся пешком и дойдём до моей мастерской. Ты не против?

— Да, конечно, Юра, как скажешь, — откликнулась она без колебаний. — Тебе лучше знать, как поступить. Тем более что завтра я уже уезжаю. Так что у нас остался только один вечер.

Они двинулись по Малой Ордынке. По пути заглянули в домик Островского.

— Между прочим, это наш с тобой общий драматург, — заметил Смолов, останавливаясь у старинного здания. — Он писал не только о Москве и Замоскворечье, но и о волжских городах, о людях с их страстями, сомнениями, поисками. В его пьесах — вся Россия.

Лена слушала, кивала, впитывала каждое слово. Ей казалось, что она открывает для себя новый мир — не только город, но и человека, стоящего рядом. А он, в свою очередь, чувствовал, как крепнет его власть над этой женщиной. Власть не грубая, не явная — тонкая, почти невидимая, но оттого ещё более сладкая.

Солнце клонилось к закату, окрашивая старинные фасады в золотистые тона. Улица жила своей размеренной жизнью: прохожие, редкие автомобили, звон колоколов из ближайшей церкви. А для них двоих время словно замедлило ход, превратившись в череду мгновений, где каждое слово, каждый взгляд имели вес и значение.

Они петляли по замоскворецким переулкам, где весна уже вовсю заявляла о своих правах. Солнце ласково грело лица, в кронах деревьев перекликались птицы, а воздух был напоён свежестью и обещанием перемен. В отличие от вчерашнего дня, когда мокрый снег упорно заметал едва оттаявшие улицы, сегодня на душе у Лены было радостно и светло.

«Как же хорошо, — думала она, вдыхая аромат пробуждающейся природы. — Нет никаких проблем, никакой тяжести на сердце. И с человеком есть о чём поговорить — не о футболе, не о бытовых мелочах, а о чём-то настоящем. Какой же Юра всё-таки хороший! Как мало мне надо — просто вежливость, внимание, искренний интерес. Я к этому совсем не привыкла. Всё время одна да одна, погружённая в свои женские проблемы…»

Юрий шагал рядом, но мысли его текли совсем в другом направлении. Он механически отмечал красоту весеннего дня, но внутри царила тягостная пустота.

«Как же мне всё это порядком надоело, — размышлял он, стараясь сохранять на лице доброжелательное выражение. — Эти женщины… Каждая со своими ожиданиями, надеждами, невысказанными просьбами. Да ещё эта провинциалка прикатила. Хватит ли сил до конца вечера держать марку, быть таким внимательным, интересным? Только бы не сорваться, не выдать своё истинное состояние, не полезть в дурь. И что она от меня, в принципе, хочет? Сложно понять. Ей бы мужика хорошего найти, надёжного, простого, а она всё принца ждёт. От меня-то ей какой прок? Возраст уже не тот, да и жена меня вполне устраивает — привычная, предсказуемая, не требующая лишних душевных затрат. А о поэзии, об искусстве, о всяком там возвышенном мне и с учениками надоедает говорить. Они из меня и так все соки вытягивают — бесконечные вопросы, ожидания, требования быть образцом. Нет, не тот я стал. И силы уже не те…»

Они свернули на тихую улочку, где старинные дома затаились, впав в раздумья о прошлой жизни. Лена с восхищением разглядывала резные наличники, а Юрий машинально отмечал, как ловко она вписывается в этот пейзаж — лёгкая, восторженная, будто героиня рассказов Бунина.

— Смотри, какие удивительные окна! — воскликнула она, указывая на дом с причудливой резьбой. — Как в сказке!

Он улыбнулся, стараясь отогнать назойливые мысли:

— Да, Замоскворечье умеет удивлять. Здесь каждый камень — история.

Внутри него тем временем нарастало противоречие: с одной стороны — искреннее восхищение её непосредственностью, с другой — усталость от необходимости играть роль, которую он давно перерос.

Лена, ничего не подозревая, продолжала наслаждаться прогулкой. Для неё этот день был маленьким чудом — возможностью почувствовать себя значимой, услышанной, живой. Она не догадывалась, что за вежливой улыбкой её спутника скрывается изнеможённый дух человека, уставшего от бесконечной игры в «хорошего доброго парня».

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая кирпичные стены в тёплые янтарные тона. День подходил к концу, а вместе с ним — и хрупкая иллюзия гармонии, которую каждый из них создавал по-своему.

Вскоре они добрались до мастерской. Она располагалась на Большой Полянке, неподалёку от храма Успения Богородицы. Кирпичное здание с высокими окнами смотрелось уютно и основательно, а купол церкви на фоне весеннего неба придавал пейзажу особую торжественность.

— Как же хорошо, что мастерская рядом с храмом! — невольно вырвалось у Лены. Она остановилась, заворожённо глядя на золотые маковки, играющие в лучах закатного солнца.

— А ты что, в Бога веришь? — неожиданно оживился Юрий. В его голосе сквозила не столько искренняя заинтересованность, сколько желание продолжить интеллектуальную игру. — Может, просветишь меня, нерадивого, в чём суть веры? Меня друг, Александр, постоянно наставляет, но я что-то по сей день так и не могу понять. Ну вот сама рассуди: ладно, воскреснуть — с этим я ещё как-то соглашусь, но вот как на небеса вознестись можно, никак понять не могу.

Лена смутилась, словно её застали врасплох.

— Да какая я там верующая… — тихо произнесла она, опустив глаза. — Сама в грехах, как в шелках. В храм пару раз в полгода захожу, а на исповедь и того реже.

Она замолчала, снова устремив взгляд на крест, венчающий маковку церкви. Ветер слегка шевелил её волосы, а в глазах появилось непривычное сосредоточенное выражение.

— Ты знаешь, Юра, — вдруг твёрдо сказала она, и голос её звучал непривычно серьёзно, — я точно знаю: Бог есть. Да, да, это точно. Он есть!

В её словах не было назидательности или религиозного пафоса — лишь глубокая, выстраданная уверенность, будто она говорила о чём-то столь же реальном, как этот храм перед ними, как улица, по которой они шли, как собственное дыхание.

Юрий на мгновение замер. Он не ожидал такой решительности в её тоне. Инстинктивно он протянул руку, мягко погладил её по голове и осторожно поцеловал в щёку.

— Ну что ты, успокойся, — произнёс он чуть тише, стараясь вернуть разговор в привычное русло. — Всё, всё…

В его жесте было больше привычки утешать, чем подлинного сопереживания. Он не знал, что сказать дальше, и потому предпочёл сгладить неловкость, перевести всё в лёгкое русло.

                (продолжение следует))