Книга 1. Золотой стандарт империи. Новая версия

Золотой стандарт империи. Новая версия.

Андрей Меньщиков.



СЛОВО АВТОРА.

1 января 1900 года министр финансов Сергей Витте подписывает у Николая II «Государственную роспись» — бюджет, окончательно закрепляющий золотой стандарт рубля. Но триумф омрачен: глава заграничного сыска Рачковский вскрывает секретный сейф Витте и похищает папку «Омега» — компромат на Великих Князей, бравших тайные ссуды. Витте оказывается в заложниках у Охранки и своего политического противника Плеве.

Чтобы спасти реформу и вывести секретные финансовые потоки из-под надзора полиции, Витте обращается к «человеку со стороны» — ахуну Юсуфу Юнусову. Юсуф — уважаемый преподаватель Закона Божьего, чья честность и связи в мусульманском купечестве делают его идеальным «вторым дном» для министерства. Юсуф соглашается на сделку ради благой цели — сбора средств на строительство первой Соборной мечети в Петербурге.

Юсуф становится финансовым агентом Витте («Золотым пером»). Рачковский пытается завербовать ахуна, но получает жесткий отказ, что превращает их в смертельных врагов.

Юсуф вместе с женой Софьей (дочерью циничного аристократа фон Троттена) и доверенным секретарем Грюневальдом отправляется в Баку. Цель — тайно переправить пять миллионов золотом (в виде векселей) в Персию для выдачи займа шаху, опередив британскую разведку.

Рачковский и британский агент Макнил устраивают серию засад: в поезде, на улицах Баку и в джунглях Персии. Софья Юнусова вынуждена применить оружие, защищая мужа, что навсегда меняет её характер.

В персидском Реште поместье союзника Юсуфа подвергается ночному штурму наемников. Юсуф и его спутники укрываются в Соборной мечети города. В святая святых, под угрозой смерти, Юсуф убеждает местных купцов принять русские векселя. Сделка века заключается на минбаре мечети, фактически превращая Персию в зону влияния России.


Группа с боем прорывается к шхуне и возвращается в Петербург. Витте предъявляет Рачковскому доказательства его провала и финансовых махинаций в МВД, временно нейтрализуя врага. Юсуф возвращается домой героем, но понимает, что его прошлая жизнь ахуна закончена — теперь он хранитель тайн империи.


Первая книга тетралогии повествует о том, как ради спасения государства люди вынуждены жертвовать покоем и чистотой рук, а «золотой стандарт» экономики неизбежно требует введения «золотого стандарта» личного мужества.


Золотой стандарт империи.

Андрей Меньщиков.


Глава 1: «Вес империи»
1 января 1900 года. Санкт-Петербург. Здание Министерства финансов на Дворцовой набережной.

В три часа утра Петербург не спал — он замерзал в коченеющем ожидании нового века. Ледяной ветер, прилетевший с седых просторов Финского залива, с размаху бился о гранитные парапеты Невы и выбивал сухую, колючую дробь по двойным рамам массивных окон. В огромных залах Министерства финансов гуляли сквозняки, шевеля тяжелые портьеры, но здесь, в кабинете хозяина ведомства, воздух казался застывшим, перенасыщенным запахом дорогого табака, сургуча и старой бумаги.

Сергей Юльевич Витте не слышал ветра. Он вообще перестал замечать время.

Перед ним, в круге света от массивной лампы под глубоким зеленым абажуром, лежала «Государственная роспись». Всего двадцать четыре страницы — тонкая стопка бумаги, отпечатанная на лучшем велене, но сейчас она казалась ему тяжелее, чем броня новейших броненосцев, сходивших со стапелей Балтийского завода. Эти страницы должны были совершить невозможное: они должны были обмануть время и саму историю.

Витте медленно провел кончиками пальцев по колонке цифр. 1 736 000 000 рублей доходов.

Чудовищная, почти сакральная сумма. За этой единицей с девятью нулями он видел не сухие отчеты, а живую, ворочающуюся в снегах империю. Он слышал бесконечный стук молотков по костылям Транссиба, чувствовал густой, приторный запах казенной водки, текущей в бюджет золотыми реками, и видел пыльные эшелоны с зерном, уходящие в Европу. Но между этими безупречными цифрами, в едва заметных промежутках, Витте видел то, чего не должен был заметить никто другой.

Пустоту.

Тонкую, едва различимую трещину в самом фундаменте государства, которую он, как искусный реставратор, замазал густой политической известью и золотым блеском иностранных займов.

— Если они узнают... — прошептал он. Его голос, обычно резкий и властный, сейчас прозвучал глухо, мгновенно утонув в бархатных складках штор. — Если хотя бы один из этих «патриотов» в Госсовете поймет, на какой нитке висит это величие...

В дверь не постучали. В неё осторожно, почти подобострастно поскреблись — так скребется верная собака или человек, привыкший существовать в тени великих дел. Секретарь Титов, чье лицо за годы службы приобрело цвет петербургской сырости и канцелярской бумаги, боком протиснулся в кабинет. На подносе, слегка позвякивая, стоял стакан чая в серебряном подстаканнике и пахнущая свежим свинцом газета.

— Ваше Высокопревосходительство, — Титов склонил голову, стараясь не смотреть на «Роспись».

— Из типографии доставили первый оттиск для Государя. Экземпляр номер один. Золотое тиснение на переплете еще не совсем просохло, курьер предупредил...

Витте не глядя протянул руку к подносу. Его пальцы, крупные и тяжелые, привыкшие больше к перу и телеграфным лентам, чем к изящным безделушкам, обхватили горячее серебро подстаканника.

— Пейте, Сергей Юльевич, — тихо сказал Титов.

Министр поднял взгляд на своего секретаря. Юноша стоял прямо, и в его глазах, несмотря на красную сетку от бессонных ночей, читалось не только чиновничье рвение, но и та искренняя, почти сыновья забота, которую Витте ценил выше профессиональных навыков. Титов был молод, чист и еще не успел обрасти чешуей петербургского цинизма. В этом огромном здании на набережной он был, пожалуй, единственным, кому Сергей Юльевич доверял не по должности, а по сердцу.

— Ты бы шел спать, Алеша, — непривычно мягко произнес Витте, и в его голосе проступила хрипотца. — Молодым положено встречать век на балах, с шампанским и мазуркой, а не в компании старого мизантропа и вороха долговых расписок.

— Мое место здесь, — просто ответил Титов, поправляя сбившийся воротник мундира. — Из типографии Суворина привезли ночной оттиск «Нового времени». Редактор велел доставить немедленно — там статья о введении золотого обращения.

Витте издал короткий, сухой смешок, принимая влажный, еще пахнущий типографским маслом лист.

— Суворинские соловьи поют сладко... — он тяжело поднялся из-за стола.

Огромная, почти медвежья фигура министра мгновенно заполнила пространство кабинета. Когда Витте вставал во весь рост, потолки казались ниже, а массивные шкафы с делами — игрушечными. Он подошел к окну, заложив руки за спину, и его широкие плечи почти полностью закрыли вид на Неву.

— Посмотри, Алеша, — он кивнул в сторону заиндевевшего стекла. — Там, за рекой, Зимний. Там верят, что если мы начеканили золотых империалов, то Россия в одночасье стала богатой. А мы ведь просто взяли в долг у будущего. Этот «золотой стандарт» — мой крест. Моя гордость и моя удавка.

Он обернулся к секретарю, и в тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Ты знаешь, почему я держу тебя при себе? Не потому, что ты быстро пишешь. А потому, что ты еще помнишь, что деньги — это не просто цифры в «Росписи», а пот мужика и кровь солдата. Помни об этом, когда меня не станет. Деньги империи должны пахнуть хлебом, а не французскими духами.

Титов молчал, боясь спугнуть эту минуту редкой откровенности. Он видел, как Витте тяжело опустил ладонь на стопку бумаг — «Государственную роспись».

— Ладно, — Витте снова стал жестким и деловым. — Что там Рачковский? Был ли доклад из Парижа по поводу заграничных котировок наших облигаций? Мне донесли, что кто-то усиленно «льет» наши бумаги на бирже.

Витте взял со стола тяжелую папку. Переплет из марокканской кожи, еще хранивший тепло типографского пресса, чуть скрипнул под его широкой ладонью. Папка пахла свежей краской, дорогим клеем и новой эрой — острый, тревожный запах перемен. Сергей Юльевич знал, что всего в нескольких верстах отсюда, в своем особняке, Вячеслав Плеве тоже не спит. Министр внутренних дел сейчас наверняка пересчитывает не золотые рубли, а штыки, кандалы и виселицы. Для Плеве страна была механизмом, который нужно зажать в тиски, чтобы он не развалился; для Витте — организмом, которому нужно дать кровь в виде капитала. И Плеве уже готовился предъявить счет за «индустриальную лихорадку», которой Витте заразил империю.

— Титов, — министр не поднимал глаз от золотого тиснения на обложке. — Вы знаете, сколько весит этот доклад?

— Около фунта, Ваше Высокопревосходительство? — растерянно моргнул секретарь, пытаясь угадать подвох в вопросе патрона.

— Он весит больше, чем вся эта огромная, неповоротливая страна, — Витте резко, со стуком захлопнул папку, и звук этот эхом отозвался под сводами высокого потолка. — Если завтра рука императора дрогнет при подписи, этот фунт бумаги превратится в надгробный камень для нас всех.

Витте тяжело поднялся и снова подошел к окну. За замерзшей рекой, в ледяном мареве, проступили угловатые, хищные очертания Петропавловской крепости. Силуэт Трубецкого бастиона казался черной дырой на фоне зимнего неба. Министр знал: либо 1900-й год вознесет его на вершину мира, сделав «русским Кольбером», архитектором великой державы, либо стены этой крепости станут его последним и единственным домом.

Он взял стакан и отпил глоток. Чай окончательно остыл, его горький, вяжущий вкус заставил Витте поморщиться.

— Идите, Алеша. И скажите кучеру: в девять утра я должен быть в Зимнем. С каретой пусть подают меховую полость — мороз на улице лютый. Я должен быть у Государя вовремя, даже если небо упадет в Неву.

Когда дверь за Титовым тихо закрылась, Витте остался один в окружении цифр и теней.

Россия вступала в двадцатый век. Сергей Витте держал его за горло, чувствуя, как пульсирует под пальцами еще не рожденная история.

Витте медленно провел ладонью по коже папки, открыл её. Бумага еще сохранила едва уловимое тепло типографских станков, а запах свежей краски — резкий, въедливый — казался Сергею Юльевичу ароматом самой истории, еще влажным и не застывшим. Уже сегодня утром этот текст ляжет на стол Императору в его кабинете в Зимнем дворце. Сегодня цифры, рожденные в бессонных спорах и яростных баталиях в залах на Мойке, станут либо высшим законом, либо окончательным приговором.

В гнетущей тишине министерского кабинета ему вдруг вспомнился старик Вышнеградский. Иван Алексеевич передавал ему дела в далеком девяносто втором, уже будучи тяжело, безнадежно больным. Он тогда сидел в этом же самом кресле — массивная спинка из резного дуба казалась слишком огромной для его иссохшего тела. Бледный, с синевой под глазами и заметно трясущимися руками, он смотрел на Витте не как на преемника, а как на безумца, решившего штурмовать небеса без лестницы.

— Вы молоды и амбициозны, Сергей Юльевич, — Вышнеградский тогда долго, надсадно кашлял в платок, расшитый вензелями, которые уже ничего не значили. — Но помните мой последний завет: золото тяжелее, чем оно кажется на весах. Пока оно заперто в подвалах министерства, за семью замками — оно ваша броня, ваш неприкосновенный запас. Но как только вы пустите его в карманы обывателей, сделав рубль свободно разменным — оно тут же станет вашей ахиллесовой пятой.

Старик тогда медленно потянулся к краю стола и коснулся тяжелого золотого ключа, висевшего на массивной цепочке. Звук соприкосновения металла о дерево прозвучал в тишине как удар колокола.

— Нас ненавидели за то, что мы заставляли страну копить, буквально зашивая каждую копейку в матрас империи. Вас же проклянут за то, что вы заставите её платить. Вы готовы к тому, Сергей Юльевич, что завтра вас назовут «инородцем», погубившим русское благополучие ради аппетитов мировой биржи и парижских банкиров? Ввести золотой размен, Витте, — это всё равно что прыгнуть с парашютом, который вы сшили сами. А вдруг ткань прогнила? Вдруг не раскроется?

Витте посмотрел на пахнущие краской фолианты Бюджета, лежащие перед ним. Восемь долгих лет он шил этот «парашют», стежок за стежком, укрепляя золотой паритет, выстраивая сложную систему пошлин и винных монополий. Он выверял каждую строчку, зная, что любая ошибка в расчетах обернется катастрофой. И завтра — наступает время прыжка.

— Раскроется, Иван Алексеевич, — прошептал он в пустоту темного кабинета, где тени по углам казались призраками его предшественников. — Придется раскрыться. Иначе мы так и останемся страной, которая умеет только копить нищету.

Он захлопнул папку. В девять утра Россия начнет платить по его счетам.


Глава 2: «Золото против стали»
1 января 1900 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец. 9 часов утра.


В Малой фельдмаршальской приемной было непривычно тихо. Гул праздничного дворца доносился сюда лишь отдаленным эхом, тонущим в тяжелых дверных складках и ворсе ковров. Два человека, олицетворявших собой два разных фасада власти, стояли друг против друга.

Плеве подошел ближе. Его шаги по лакированному паркету были абсолютно бесшумны, словно по комнате двигалась не живая плоть, а бесплотный дух охранки. Он остановился, глядя на Витте своими холодными, немигающими глазами.

— Будущее? — Плеве едва заметно кивнул на папку в руках Сергея Юльевича. — Вы строите заводы, которые через пять лет станут клубами для социалистов и бомбистов. Вы насильно заманиваете крестьянина в город, вырываете его из общины, даете ему вместо плуга газету и искренне удивляетесь, почему он перестает верить в Бога и Царя. Ваша «Государственная роспись» — это не бюджет, Сергей Юльевич. Это детализированный счет за будущую революцию. И платить по нему придется не вашим хваленым золотом, а живой кровью. Кровью моих жандармов и ваших инженеров.

Витте горько усмехнулся, медленным, привычным жестом поправляя очки на переносице. Его рука, в отличие от застывшего Плеве, была живой и порывистой.

— Вы боитесь прогресса, Вячеслав Константинович, потому что в чертежах будущего нет места вашим застенкам и цепям, — голос Витте загудел под сводами, обретая ту силу, которая подавляла оппонентов в Госсовете. — Россия либо станет индустриальной державой, способной прокормить и защитить себя, либо её съедят соседи. Третьего не дано — ни Богом, ни историей. Я даю империи становой хребет — железные дороги, уголь и сталь.

— Вы даете ей долги, — отрезал Плеве, сделав последний шаг и оказавшись в опасной близости от министра финансов. — Я знаю о ваших ночных гостях в особняке на Мойке. Я знаю, чьими деньгами и чьим парфюмом пахнет этот доклад. Вы заложили Россию парижским лавочникам и берлинским менялам.

Витте почувствовал, как внутри всё похолодело — мимолетная мысль о Рачковском и его ищейках уколола мозг. Неужели «злой гений» охранки уже успел донести о деталях последних переговоров? Но Витте не отвел взгляда. Он навис над Плеве всей своей огромной массой.

— Я заложил старую, сонную Россию, чтобы выкупить право на рождение новой — сильной и богатой. А вот вы, Вячеслав Константинович, кажется, окончательно заложили собственную совесть, раз путаете государственные интересы с банальным полицейским сыском.

В этот момент двери кабинета бесшумно разошлись. На пороге замер камер-паж, чье юное лицо казалось восковым в этом электрическом напряжении между двумя министрами.

— Его Величество просит...

Они вошли вместе: один — тяжело ступая, словно вбивая сваи в историю, другой — скользя, как тень за плечом приговоренного.

Кабинет Государя в Зимнем дворце встретил министров запахом дорогого табака «Капстан» и тихим потрескиванием дров в камине. Николай II стоял у массивного стола из красного дерева. Мундир лейб-гвардии Гусарского полка сидел на нем безупречно, но Витте заметил, как Государь то и дело поправляет обшлаг — нервный жест человека, который знает, что сейчас ему придется выбирать между двумя правдами.

— Господа, — Николай чуть склонил голову, глядя на вошедших. — Сегодня необычное утро. Мы не просто начинаем год, мы открываем дверь в столетие. И я хотел бы, чтобы в этой комнате воцарилось согласие.

Он сел в кресло, жестом пригласив министров занять места напротив. Витте тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Плеве же замер на самом краю сиденья, прямой и неподвижный, как часовой на посту.

— Ваше Величество, — Витте первым нарушил тишину, положив папку на стол. Его голос зазвучал низко и гулко. — Согласие невозможно без фундамента. Эта «Роспись» — не просто цифры. Это залог того, что Россия перестанет быть «житницей Европы» и станет её мастерской. Мы вводим золотой размен. Это даст нам доверие мировых бирж. Без этого доверия Транссиб — это просто груда ржавого железа, растянутая по тайге.

Николай перевел взгляд на Плеве. Тот ответил сухим, размеренным кивком:

— Государь, доверие бирж — это петля на шее самодержавия. Сергей Юльевич строит промышленность на французские деньги. Но французский банкир не благотворитель. Сегодня он дает нам золото, а завтра потребует политических уступок. Золотой рубль — это невидимая цепь, прикованная к Парижу.

— Вы предлагаете вариться в собственном соку, Вячеслав Константинович? — Витте подался вперед, и тень от его фигуры накрыла часть стола. — Оглянитесь! Германия строит флот, Англия владеет морями, Америка просыпается. Если мы не сделаем рывок сейчас, завтра мы окажемся в положении Китая — огромные, слабые и поделенные на сферы влияния. Золото — это наше единственное оружие в этой бескровной войне.

Николай взял со стола костяной нож для разрезания бумаг и стал медленно вертеть его в пальцах.

— Плеве говорит, Сергей Юльевич, что ваши реформы ломают вековой уклад. Крестьянин уходит на заводы, теряет связь с землей. А на заводах его ждут ваши инженеры-социалисты с запрещенными брошюрами. Вы не боитесь, что ваше золото спровоцирует пожар, который мы не сможем потушить?

Витте почувствовал, как воротник мундира стал тесен.

— Пожар, Ваше Величество, случается там, где застаивается гниль. Если мужик будет сыт и его труд будет оплачен твердым рублем, он не пойдет за демагогами. Бедность — вот лучшая почва для революции, а не станки и заводы!

Плеве холодно усмехнулся:

— Бедность в деревне управляема, Сергей Юльевич. А вот многотысячная толпа рабочих в Петербурге, согнанная вашими манифестами — это стихия. Вы создаете класс, которому нечего терять. Вы даете им силу, которую не понимаете сами.

Николай вздохнул и посмотрел на часы. Время до молебна неумолимо сокращалось.

— Вячеслав Константинович прав в одном: риск велик. Но и ваши аргументы, Сергей Юльевич, лишают меня сна. Вы ручаетесь за этот «золотой прыжок»?

Витте встал. Он казался сейчас гигантом, подпирающим своды кабинета.

— Я ручаюсь своей головой, Ваше Величество. Если мы не подпишем это сегодня — через двадцать лет у нас не будет ни флота, ни армии, ни самой России. У нас будет лишь долг, который некому будет отдавать.

Николай еще мгновение смотрел на золотое тиснение папки. Затем он решительно придвинул к себе «Роспись» и взял перо.

— Пусть будет так. Начнем век с золота, господа. Но помните: если этот парашют не раскроется, падать мы будем вместе.

Перо скрипнуло по веленевой бумаге. Подпись была поставлена.

Перо замерло, оставив на бумаге размашистый росчерк. Николай II на мгновение прижал ладонь к листу, словно пытаясь почувствовать пульс страны через этот документ, затем решительно закрыл папку.

— Благодарю вас, господа. Молебен не ждет. Сергей Юльевич, я жду от вас детальный отчет по закупкам для Транссиба к концу месяца. Вячеслав Константинович, — Государь посмотрел на Плеве, — покой в столице сегодня на вашей ответственности.

Министры поклонились и синхронно отступили к дверям. Как только тяжелые створки кабинета закрылись за их спинами, торжественная тишина Зимнего дворца снова обрушилась на них, но теперь она казалась наэлектризованной.

Плеве остановился у первой же колонны, не доходя до главной лестницы. Он медленно натягивал белоснежные лайковые перчатки, тщательно разглаживая каждый палец.

— Вы победили сегодня, Сергей Юльевич, — произнес он, не глядя на Витте. Голос его звучал сухо, как шелест осенней листвы. — Вы получили свое золото. Но знайте: я не верю в вашу «индустриальную идиллию». Вы открыли шлюзы, и вода, которую вы пустили, не только закрутит ваши турбины, но и смоет все дамбы, которые мы строили веками.

Витте, тяжело дыша, сжимал папку с подписанным бюджетом так, словно это был боевой трофей. Он выпрямился, став на голову выше своего оппонента.

— Дамбы, Вячеслав Константинович, нужны там, где вода стоит. А мы начинаем движение. И если вы решите встать на пути у этого потока — боюсь, ваши жандармы просто захлебнутся.

Плеве наконец поднял взгляд. В его глазах не было злости — только глубокая, холодная уверенность человека, который видит катастрофу там, где другие видят триумф.

— Посмотрим, — тихо ответил министр внутренних дел. — Посмотрим, кто из нас первым услышит треск этого льда. С Новым годом, Сергей Юльевич. Берегите свою голову. В этом веке она вам еще понадобится... если, конечно, вы успеете её сохранить.

Плеве развернулся и легкой, почти призрачной походкой направился в сторону министерских карет. Витте остался стоять один на верхней площадке лестницы. Внизу, в вестибюле, уже гремели саблями гвардейцы, и первые звуки оркестра возвещали начало праздника, в который империя входила с золотым рублем в кармане и глубоким расколом в самом сердце.


Глава 3: «Тишина в департаменте»

Тот же час. Санкт-Петербург. Здание Министерства финансов на набережной Мойки.


В коридорах министерства стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает в присутственных местах лишь в часы больших аудиенций, когда всё замирает в ожидании монаршего слова. Огромные напольные часы в вестибюле отсчитывали секунды с такой отчетливостью, словно рубили время топором. Охрана на входе знала Рачковского в лицо — глава заграничного сыска не нуждался в пропусках. Он входил в любые двери, предъявляя вместо документов свой тяжелый, проницательный взгляд, от которого у дежурных офицеров невольно холодело под мундиром.

Он вошел в кабинет Витте по-хозяйски, не зажигая ламп. Скупое январское солнце, едва пробиваясь сквозь густые морозные узоры на окнах, рисовало на ковре ломаные, причудливые тени, похожие на расставленные сети.

— Титов, — не оборачиваясь, бросил Рачковский. Его голос, негромкий и сухой, прорезал тишину кабинета, как бритва.

Секретарь Витте, бледный до синевы, вышел из глубокой тени книжного шкафа. Его руки, еще недавно подававшие чай министру, заметно дрожали, и он тщетно пытался сцепить их в замок за спиной. Он был тем самым «слабым звеном», которое аналитики Плеве вычислили еще год назад — через карточные долги в закрытом клубе и одну неосторожную связь в Гатчине.

— Я... я не могу этого сделать, Петр Иванович, — голос юноши сорвался на шепот. — Сергей Юльевич доверяет мне как сыну. Он только сегодня утром говорил...

— У Сергея Юльевича нет сыновей, Титов. И никогда не было, — Рачковский медленно подошел к массивному дубовому столу министра, коснувшись пальцем в черной лайковой перчатке зеленого сукна. — У него есть только государственные долги, непомерные амбиции и вера в цифры. Вы же, Алеша, человек живой. А живым людям свойственно хотеть свободы и чистого имени. Или вы предпочитаете, чтобы завтрашние газеты написали о растрате секретарём Витте казенных сумм на любовниц?

Рачковский остановился в шаге от юноши. В его глазах, казалось, отразился весь свинец Петропавловской крепости.

— Где секретный реестр займов? Тот самый, «черный список», что не вошел в официальную Роспись для Государя? Тот, который Витте прячет даже от Плеве?

Титов замялся, его лицо исказила судорога раскаяния, но Рачковский сделал еще один шаг, вторгаясь в личное пространство секретаря. Запах дорогого одеколона Рачковского смешался с запахом страха, исходящим от юноши.

— Выбирайте, Титов. Либо вы становитесь спасителем империи от финансовой авантюры, либо идете на каторгу как мелкий вор. Третьего пути в этом веке не предусмотрено.

Титов всхлипнул — коротко и жалко. Словно во сне, он повернулся и подошел к стене, скрытой тяжелым гобеленом с изображением королевской охоты. Его пальцы, ставшие вдруг чужими, нащупали незаметный выступ в резной дубовой панели.

С тихим, почти музыкальным щелчком дубовая панель отошла в сторону. В потайной нише, поблескивая вороненой сталью, стоял массивный сейф фирмы «Сан-Галли». Этот несгораемый шкаф считался эталоном надежности, но для человека уровня Рачковского он был лишь очередным механическим вызовом.

— Ключ у него на золотой цепочке, — едва слышно прошептал Титов, облизывая пересохшие губы.

— Сергей Юльевич всегда держит его при себе, даже в бане.

Рачковский усмехнулся. Не оборачиваясь, он извлек из внутреннего кармана узкий кожаный чехол. Внутри поблескивали отмычки, тонкие и изящные, словно хирургические инструменты для вскрытия самой ткани реальности.

— Ключи, Алеша, — это для честных людей и верных подданных. А мы с вами сегодня строим историю, — Рачковский склонился к замку.

Работа заняла ровно три минуты. В мертвой тишине министерского кабинета сухие щелчки механизма звучали как взведение курков перед расстрелом. Наконец, тяжелая дверца нехотя поддалась, выдохнув в комнату запах старой бумаги и холодного металла.

Внутри, в полном одиночестве, лежала всего одна тонкая папка из плотного картона, перевязанная черной шелковой лентой. На ней не было ни гербов, ни надписей. Только в центре красовалась начертанная от руки греческая буква: (Омега).

Рачковский открыл её и замер. Его густые брови медленно поползли вверх.

Он ожидал найти здесь списки тайных долгов или переписку с парижскими банкирами, но то, что открылось его взору, было гораздо опаснее. Это были подлинные расписки Великих Князей, бравших колоссальные суммы из секретных фондов министерства в обмен на безоговорочную поддержку реформ Витте.

— Это же... это государственная измена. Он купил их всех, — выдохнул Титов, заглядывая через плечо патрона. 

— Нет, Титов, — Рачковский медленно, почти нежно закрыл папку, и его лицо озарилось хищной, торжествующей радостью.

— Это не измена. Это лучший в мире страховой полис. Теперь я понимаю, почему Витте так спокоен в Зимнем. Он не просто заложил Россию французским биржам. Он купил всю семью Романовых на их же собственные деньги.

В этот момент в тишине министерства где-то далеко внизу с тяжелым грохотом захлопнулась входная дверь. Звук эхом пронесся по пустым коридорам. Рачковский замер, лишь на секунду прислушавшись к далекому стуку тяжелых шагов — Витте возвращался из Зимнего дворца.


— Спрячьте это, Петр Иванович! — взмолился Титов, его лицо стало землистым. — Он убьет меня... Он всё поймет!

Рачковский медленно повернулся к секретарю. Он не торопился. В его движениях сквозила уверенность змеи, уже заглотившей добычу. Он сунул папку во внутренний карман своего пальто, которое даже не расстегнул.

— Не убьет, Алеша. Пока вы мне полезны — вы под защитой, которая крепче этих стен.

Рачковский подошел к секретарю вплотную и вдруг, коротким, почти ласковым жестом, поправил ему сбившийся галстук. Его рука задержалась на шее юноши на мгновение дольше, чем того требовало приличие — Титов почувствовал холодный шелк перчатки и сталь пальцев под ней.

— Сотрите пот с лица, — негромко приказал Рачковский. — И помните: сегодня вы не предавали Витте. Вы просто выбрали сторону, которая выживет.

Глава заграничного сыска отошел к боковой двери, предназначенной для курьеров..Дверь бесшумно закрылась.

Секундой позже в главном коридоре раздался властный голос Витте, отдающего распоряжения кучеру. Титов судорожно схватил со стола стакан с остывшим чаем и замер, глядя на гобелен с изображением охоты, за которым теперь зияла пустота украденной тайны.

Век начался с подписи в Зимнем. И с предательства на Мойке.


Глава 4: «Дыхание золота»
1 января 1900 года. Санкт-Петербург. Конспиративная квартира на набережной Фонтанки.


Квартира на Фонтанке пахла застоявшимся холодом, старым паркетом и горьким табаком. Здесь не было ни портретов, ни дорогих безделушек — только функциональная пустота мебели, которую Рачковский использовал для встреч, о которых не должны были знать даже стены Департамента полиции. Из окна, сквозь налет инея, была видна замерзшая артерия реки и кареты, спешащие к Зимнему. Петербург праздновал, не подозревая, что в этой скромной комнате сейчас переписывается его сценарий.

Рачковский сидел у окна, не снимая пальто. На столе перед ним лежала папка «Омега». Черная шелковая лента была развязана и змеилась по столу, обнажая листы с подписями, каждая из которых могла бы превратить Зимний дворец в руины за одну ночь.

Он курил, медленно выпуская кольца сизого дыма в тусклый свет январского дня. Перед ним стоял выбор, который случается раз в жизни. Отдать это Плеве? Вячеслав Константинович, не колеблясь, использует этот компромат как таран. Он сотрет Витте в порошок, получит высший орден Андрея Первозванного и станет некоронованным королем России. А Рачковский? Он так и останется «послушной тенью», верным псом, которого пристрелят или отправят в почетную ссылку сразу, как только он станет слишком много знать. Плеве не любит свидетелей чужого триумфа.

— Нет, Вячеслав Константинович, — прошептал Рачковский в пустоту комнаты, и его голос прозвучал как сухой щелчок затвора. — Вы слишком стары для этой игры. Вы хотите порядка и тишины застенков, а я хочу... будущего.

Он понимал: Витте — созидатель, великий комбинатор, строящий стальной хребет страны. Плеве — могильщик, роющий яму для всего нового. Но с этой папкой Рачковский сам становится кукловодом, способным дергать за ниточки и того, и другого. Ему не нужен орден на груди — ему нужна сама империя в заложниках.

Рачковский затушил папиросу в медной пепельнице, достал из бюро чистый лист бумаги и быстро, острым почерком написал короткую записку. Никаких имен, никаких обращений — только сухой факт.

«Кафе „Доминик“. Через час. У меня есть „Омега“».

Он сложил листок вчетверо. В кафе «Доминик» на Невском всегда было людно, там за шахматными столиками решались дела поважнее государственных переворотов. Идеальное место, чтобы затеряться и передать сигнал.

Рачковский встал, спрятал папку во внутренний карман и еще раз взглянул на Фонтанку. Лед на реке казался прочным, но он знал: под этим льдом всегда течет темная вода. Он вышел, заперев дверь на два оборота, унося с собой дыхание золота, которое теперь жгло ему грудь через сукно мундира.

***

1 января 1900 года. Санкт-Петербург. Невский проспект, кафе «Доминик».

В «Доминике» стоял привычный, уютный гул, который не могли заглушить даже праздничные колокола соборов. Здесь, в знаменитом «храме домино и маклеров», время текло по иным законам. Пахло крепким кофе, горьким миндалем ликеров и дорогим табаком, а стук костяшек по мраморным столикам напоминал дробь кастаньет. Среди биржевых игроков, вечных просителей и газетчиков Рачковский выглядел на удивление уместно — человек-хамелеон, умеющий растворяться в толпе, становясь частью интерьера.

Витте вошел стремительно, не снимая тяжелой медвежьей шубы, от которой еще веяло невским морозом. Он опустился на стул напротив Рачковского, и его массивная фигура сразу сделала пространство столика тесным, почти интимным. Сергей Юльевич молчал, его тяжелое дыхание было слышно даже сквозь гул кафе. Он наблюдал, как Рачковский с издевательской медлительностью помешивает ложечкой сахар в крохотной чашке, словно это было самым важным делом в империи.

— Вы зря так волнуетесь, Сергей Юльевич, — негромко, почти ласково произнес Рачковский, не поднимая глаз от кофейной пенки. — В Париже я научился одной важной, хоть и циничной истине: любая папка, даже с таким звучным и пугающим названием, как «Омега», имеет свою рыночную стоимость. Как и любая передовица в «Le Figaro».

— Вы перешли черту, Петр Иванович, — голос Витте был глухим, вибрирующим от сдерживаемого гнева. — Вскрыть личный сейф министра финансов в день новогодней аудиенции — это не парижские интрижки. Это государственная измена в чистом, дистиллированном виде.

Рачковский поднял взгляд. Его глаза оставались холодными, несмотря на легкую, едва заметную улыбку, коснувшуюся губ.

— Измена — это когда сведения уходят к врагу, Сергей Юльевич. А когда они попадают в руки тех, кто хочет удержать ваш золотой рубль от свободного падения — это всего лишь аудит. Плеве беспокоится о физической безопасности границ, я же — о финансовой репутации империи во Франции. Ваша «Омега» содержит списки людей, которых в Париже называют «друзьями России», а у нас, при более грубом рассмотрении — обыкновенными коррупционерами.

Он легким движением пододвинул к Витте по столу тонкий конверт. Тот заскользил по мрамору, как карта в руках опытного шулера.

— Я не продаю вам эту папку, Сергей Юльевич. Торговля — удел лавочников. Я предлагаю вам паритет. Я обеспечу гробовое молчание прессы и личное неведение господина Плеве, а вы... вы перестанете мешать моей заграничной агентуре получать «особые расходы» из ваших бездонных секретных фондов. Золотой стандарт — вещь статусная и дорогая. Иногда он требует не только золота, но и тишины, которую я умею организовывать лучше, чем кто-либо другой в этой стране.

Витте посмотрел на конверт. В глубине души он понимал: Рачковский только что накинул ему на шею золотую удавку, от которой нельзя отказаться. Бюджет на 1900 год утвержден, прыжок совершен, но если содержание «Омеги» станет достоянием гласности — рухнет не только курс рубля, но и вся его репутация великого строителя империи. Его сожрут свои же.

— В Париже вы тоже так работали? — спросил Витте, его огромная ладонь накрыла конверт, пряча его от посторонних глаз.

— В Париже я окончательно понял, что абсолютно честных людей не существует в природе, — Рачковский встал, безупречным жестом поправляя лайковые перчатки. — Существуют только те, чья цена еще не была объявлена в утренних газетах. Счастливого нового века, Сергей Юльевич. Берегите тишину.

Рачковский вышел из кафе, растворившись в сутолоке Невского проспекта. Витте еще долго сидел за мраморным столиком, глядя в пустую чашку, словно на дне её мог найти ответ: как строить империю, когда её фундамент разъедает моль в жандармских мундирах.

Он вернулся в министерство через час. В коридорах уже зажигали газовые рожки — зимний вечер в Петербурге наступает быстро и беспощадно.

— Титов у себя? — бросил Витте дежурному чиновнику, на ходу сбрасывая шубу.

— Господин Титов отбыли полчаса назад, Ваше Высокопревосходительство. Сказали, что им внезапно сделалось дурно и они просят разрешения до завтра остаться дома.

Витте замер. Тяжелое предчувствие, холодное, как невская вода, коснулось его сердца. Он не пошел в кабинет. Он почти побежал по коридору к приемной.

Дверь была заперта. Витте рванул ручку, сорвав хлипкий замок. В комнате было темно и тихо. На столе Титова стояла недопитая чашка чая, аккуратной стопкой лежали чистые листы бумаги. И лишь в центре стола белел запечатанный конверт. Без надписи.

Витте вскрыл его дрожащими пальцами. Внутри не было письма. Там лежал маленький золотой ключ на тонкой цепочке — тот самый, который Витте считал утраченным.

— Дурак... какой же ты дурак, Алеша, — прошептал Витте, опускаясь на стул секретаря.

В это же самое время на набережной у Прачечного моста одинокий прохожий заметил странную тень на льду. Молодой человек в форменном пальто министерства финансов стоял у самой полыньи. Он не оборачивался на шум проезжающих саней. В его глазах, отражавших тусклые огни фонарей, не было страха — только бесконечная, смертельная усталость.

Титов знал: Рачковский не оставляет свидетелей, а Витте не прощает предательства. В мире «золотого стандарта» его жизнь внезапно обесценилась, превратившись в бумагу, которую проще сжечь, чем пустить в оборот.

Утром в полицейских сводках появится запись об «утопленнике из приличных, без признаков насилия». Рачковский, читая этот отчет за завтраком, удовлетворенно кивнет: концы ушли в воду, а паритет с Витте стал еще прочнее. У империи появился новый «золотой секрет», а у Витте — вакансия секретаря, которую вскоре займет человек с гораздо более крепкими нервами и непроницаемым прошлым.

Россия спала в первую ночь нового века. И только лед на Неве хранил тайну того, какой ценой была куплена тишина в кабинетах власти.


Глава 5: «Восточный узел» (Полная версия)
2 января 1900 года. Вечер. Павловское военное училище.


Праздничный Петербург еще не успел протрезветь от новогоднего угара. Эхо торжеств, доносившееся из парадных залов Павловского училища, казалось Витте болезненным и неуместным. Звон шпор, девичий смех, бравурные марши оркестра и нарядная суета — всё это выглядело кадрами из чужой, беззаботной жизни, к которой он, Сергей Витте, больше не принадлежал.

Министр стоял в тени у высокого гранитного портала, плотнее запахивая тяжелую шубу. Мороз крепчал, и иней на воротнике превращался в колючую корку. Витте ловил себя на мысли, что чувствует себя не всесильным сановником, а заговорщиком. После того как Рачковский в «Доминике» предъявил ему «Омегу», Витте осознал: его величественный «золотой стандарт» стоит на зыбучем песке.

Ему был нужен Юнусов. Не как проситель, а как человек, способный удержать «восточный фланг» его финансовой империи — те теневые коридоры, куда щупальца Рачковского еще не успели дотянуться.

— Я пришел просить, — прошептал Витте, глядя на яркие окна училища. — Невиданное дело... Министр идет к учителю Закона. Но, кажется, в этой гнилой империи сейчас только учитель Закона и остался верен своему слову.

Он вошел в вестибюль, стараясь держаться в стороне от огней, хотя его массивная фигура выдавала его с головой. В малом зале пахло воском и дорогим сукном мундиров. Юсуф-хазрат, личный почетный гражданин, стоял у окна, рассматривая свежую грамоту. На его темно-зеленом халате поблескивала государственная награда. В нем было то спокойствие, которого Витте лишился навсегда.

— Мои искренние поздравления, Юсуф-хазрат, — раздался за спиной Юсуфа тяжелый, рокочущий голос министра.

Юнусов медленно обернулся. Его взгляд был прямым и ясным, без тени того подобострастия, которое Витте привык видеть в министерских коридорах. В этой тихой комнате, под взглядом ахуна, министр вдруг остро почувствовал запах пепла, исходящий от конверта Рачковского в его кармане.

— Сергей Юльевич? — Юсуф чуть склонил голову, и в его голосе прозвучало не удивление, а скорее печальное понимание.

— Вы пришли сюда не ради дежурных поздравлений, Сергей Юльевич, — негромко произнес Юнусов, когда они оказались в тихом, пропахшем старой кожей и пылью углу училищной библиотеки. — И не ради того, чтобы слушать кадетский марш.

Витте тяжело оперся о массивный дубовый стеллаж. За окном в морозном воздухе еще гремел оркестр, но здесь время словно замерло. Министр внимательно посмотрел на Юсуфа, а затем на грамоту почетного гражданина, лежащую на столе.

— Я знаю, Юсуф-хазрат, что эта грамота для вас — лишь инструмент, — Витте понизил голос до шепота. — Вы годами собираете пожертвования со своих соплеменников. От богатого казанского купца до последнего петербургского извозчика — вся магометанская Россия несет вам копейки и рубли на постройку первой Соборной мечети в столице. Вы хотите воздвигнуть минареты там, где Плеве видит лишь угрозу и «чуждое влияние».

Юсуф-хазрат замер, его пальцы крепче сжали янтарную бусину чёток.

— Мои прихожане отдают последнее, Сергей Юльевич. Но стройка стоит. Канцелярия Плеве затягивает разрешения, а счета комитета по строительству... они слишком прозрачны для тех, кто хочет нам помешать. Любой крупный взнос тут же попадает под подозрение в «политической неблагонадежности».

— Именно! — Витте подался вперед, его тень накрыла стеллаж с книгами. — В мире, который я вам предлагаю, ваши счета станут невидимы для сыска. Вы поможете мне удержать «Золотой стандарт», создав автономный «Восточный узел» платежей, а я сделаю так, что строительство вашей мечети станет делом государственной важности. Ваши пожертвования пойдут не через полицейские сита, а через мои закрытые каналы. Золото, которое вы сохраните для империи, вернется к вам в виде гранита и лазури вашего купола.

Юсуф-хазрат посмотрел на министра с новой долей проницательности. Теперь это был не просто разговор о доверии — это был честный и опасный обмен.

— Значит, фундамент дома молитвы должен стоять на тайне вашего бюджета? — тихо спросил он.

— Что ж. Если Господь распорядился так, что путь к храму лежит через министерские сейфы, я принимаю этот путь. Капиталы моей общины и мои связи с купцами Бухары и Персии станут тем резервом, о котором не узнает Рачковский.

— Я дам вам полномочия, о которых не будет догадываться даже Государь, — Витте посмотрел Юнусову прямо в глаза. — Взамен я прошу лишь об одном: когда они предъявят мне окончательный счет по папке «Омега», у меня должен быть аргумент, который они не смогут перебить своей сталью.

Юнусов молчал долго. В библиотеке стало так тихо, что было слышно, как оседает пыль на полках.

— Золото — это ответственность перед Всевышним, — наконец произнес Юсуф-хазрат. — Я помогу вам, Сергей Юльевич. Но сделаю это ради того, чтобы этот «порох», который они подкладывают под ваш рубль, не разнес в щепки и мою будущую мечеть, и всю нашу страну.

Витте коротко кивнул. Он получил союзника там, где Плеве рассчитывал найти лишь покорного учителя.

Пока Сергей Юльевич, кутаясь в воротник шубы, быстро проходил сквозь парадные двери училища, стараясь как можно скорее раствориться в темноте, на противоположной стороне улицы, в тени обледенелых деревьев, стояла неприметная карета. Стекло в ней было опущено ровно настолько, чтобы в узкой щели блеснули глаза человека, привыкшего видеть всё, оставаясь невидимым.

Рачковский медленно достал из жилетного кармана золотые часы, сухим щелчком откинул крышку и зафиксировал время. Пять минут восьмого.

— Хозяин золота пошел к учителю молитв, — негромко произнес он, обращаясь к сидевшему в глубине экипажа филеру, чье лицо тонуло в воротнике из дешевой цигейки. — Значит, папка «Омега» жжет ему руки сильнее, чем я предполагал. Витте ищет убежища там, где мы не привыкли ставить капканы.

Рачковский едва заметно улыбнулся — одними углами губ. Он понимал: этот визит — акт отчаяния. Витте пытается выстроить свою оборону через Юнусова, рассчитывая на его авторитет и связи вне чиновничьего круга. Но для Рачковского это лишь означало, что в его картотеке появилась новая важная связь, новый узел, который рано или поздно придется затянуть.

— Не мешайте им, — бросил он кучеру, трогая того за плечо наконечником трости. — Пусть поговорят. Чем больше Витте доверит этому проповеднику, тем проще нам будет вскрыть их общий сейф в будущем. Поехали к Плеве. Вячеслав Константинович любит хорошие новости к ужину.

Карета бесшумно тронулась по свежему снегу, растворяясь в сизом петербургском тумане и оставив Витте наедине с его последней надеждой.


Глава 6: «Лед под позолотой»

3 января 1900 года. Санкт-Петербург. Дворец графини Шуваловой на Фонтанке.

Зал сиял огнями тысяч свечей, отражавшихся в зеркалах, бриллиантах и золотом шитье парадных мундиров. Оркестр в эмпорах играл что-то легкое, парижское, но музыка тонула в гуле сотен голосов. Витте стоял в самом центре, возвышаясь над толпой, словно гранитная скала посреди бушующего моря. К нему подходили, ему подобострастно кланялись, его цифр боялись и ждали как откровения. Но сам Сергей Юльевич кожей чувствовал этот невидимый барьер, этот ледяной сквозняк, гулявший по паркету при каждом его движении.

Стоило ему на мгновение обернуться к жене, Матильде Исаковне, как взгляды светских дам мгновенно стекленели, веера раскрывались, словно щиты, а разговоры затихали. Она была его главной силой и его самым уязвимым местом. Разведенная женщина, крещеная еврейка — для этого застоявшегося, пропахшего нафталином и чванством «высшего света» она была чужой. Такой же чужой, как и сам Витте со своими железными дорогами, грубыми манерами и «еврейским рублем».

— Смотрите, Матильда, — негромко произнес он, не меняя вежливой, застывшей маски на лице.

— Они улыбаются моему министерскому портфелю, но ненавидят мою фамилию. Эти люди не могут простить мне, что я взял в жены ту, кого полюбил всем сердцем, а не ту, чью кандидатуру одобрил придворный протокол.

— Сергей, не нужно... — мягко ответила она, едва коснувшись его локтя кончиками пальцев. Её спокойствие было её единственным оружием в этом зале.

— Нужно, — отрезал Витте, и его глаза потемнели. — Именно поэтому я введу золото. Золото — великий уравнитель, Матильда. Оно не пахнет происхождением. Оно одинаково чисто звенит и в кармане природного графа, и в потертом кошельке купца первой гильдии. Я заставлю их уважать не мои титулы, которых у меня меньше, чем у их лакеев, а мою систему. Когда русский рубль станет мировым паритетом, им придется кланяться не мне, а той мощи, которую я создал собственными руками.

Он мельком увидел, как в дальнем углу залы Рачковский, похожий в своем черном фраке на хищную птицу, шепчется с кем-то из свиты Великого Князя, то и дело бросая в их сторону колючие, оценивающие взгляды. Витте знал: его личная жизнь, его любовь к Матильде — это готовые патроны в обойме его врагов. Рачковский уже наверняка прикидывал, как использовать эту уязвимость.

Но это лишь добавляло Витте холодной ярости. Если этот мир, застрявший в XVIII веке, не желает принимать его жену, он перестроит этот мир до самого основания. Он создаст империю, в которой будут править не связи и гербы, а золотой стандарт и железная логика капитала.

В этот момент к ним направился Николай Николаевич фон Троттен, тесть Юсуфа, чье лицо лучилось той самой фальшивой любезностью, которую Витте ненавидел больше всего.

Фон Троттен приближался с грацией старого лиса, умеющего обходить капканы еще до того, как их успевали замаскировать. Его фрак сидел безупречно, а ордена на груди казались не наградами за службу, а платой за молчание.

— Сергей Юльевич, Матильда Исаковна, — фон Троттен отвесил выверенный поклон, в котором почтения было ровно столько, сколько требовал пост Витте, и ни граммом больше. — Великолепный вечер. Хотя, признаться, воздух здесь сегодня слишком наэлектризован. Кажется, ваш «золотой прыжок» обсуждают даже в буфетной.

— Николай Николаевич, — Витте чуть сузил глаза. — В буфетных всегда обсуждают то, что не могут понять в кабинетах. Вас же, я полагаю, больше интересует не блеск золота, а устойчивость конструкции, которую я возвожу?

Фон Троттен тонко улыбнулся, принимая бокал шампанского у проходящего лакея.

— Меня интересует... выгода, Сергей Юльевич. Как и любого человека, понимающего, что империи строятся на амбициях, а рушатся из-за дырявых карманов. Ваш рубль — это вызов. Но вы ведь знаете: когда начинается буря, аристократия спасает свои фамильные портреты, а такие, как мы с вами — свои активы.

Витте почувствовал, как Матильда едва заметно напряглась. Он знал, что фон Троттен — человек двойного дна. Тесть ахуна Юнусова, старый аристократ, он был одним из тех, кто уже начал переводить свои имения в ценные бумаги заграничных банков.

— Актив — вещь непостоянная, — отрезал Витте. — Сегодня это золото, завтра — пыль. Я предлагаю вам стабильность, Николай Николаевич. Но для этого мне нужна лояльность тех, кто умеет считать тишину.

— Лояльность — товар штучный, — фон Троттен понизил голос, и его взгляд на мгновение метнулся в сторону Рачковского. — Особенно когда за спиной у нас стоят такие «ревизоры», как Петр Иванович. Кстати, мой зять, Юсуф, очень тепло отзывался о вашей последней беседе в училище. Он человек тонкой души, Сергей Юльевич. Но иногда даже самым чистым душам приходится пачкать руки, чтобы построить храм. Вы ведь понимаете, о чем я?

Витте промолчал, но его пальцы крепче сжали бокал. Фон Троттен уже знал. Или догадывался. И это означало, что «Восточный узел» уже начал затягиваться, связывая в одну петлю банкира-реформатора, исламского проповедника и хитроумного аристократа.

— Софья тоже передавала вам поклоны, Матильда Исаковна, — добавил фон Троттен, переводя тему с грацией светского льва. — Она всё порывается навестить вас. Вы ведь знаете её страсть к... сильным женщинам, идущим против течения.


Глава 7: «Чистое серебро и мутная вода»

3 января 1900 года. Санкт-Петербург. Конспиративная квартира охранного отделения на Фурштатской.

Рачковский знал толк в приёмах, где каждое движение имело двойное дно. Конспиративная квартира на Фурштатской не имела ничего общего с мрачными казематами Фонтанки: здесь пахло дорогим паркетом, свежемолотым кофе и легким цветочным одеколоном. На столе, накрытом белоснежной скатертью, не было лишней роскоши — только тончайший фарфор, изысканные восточные сладости и крепко заваренный чай, чей аромат должен был создать иллюзию домашнего уюта.

Рачковский пригласил ахуна Юнусова под благовидным предлогом «согласования списков магометанских юнкеров», но оба понимали, что списки — лишь ширма. Настоящий разговор должен был пойти о вещах, которые не доверяют бумаге.

Юсуф-хазрат сидел прямо, не касаясь спинки кресла, словно сама его осанка была щитом против вкрадчивой любезности хозяина. Его новое звание личного почетного гражданина, дарованное лишь вчера, добавляло ему веса, который Рачковскому нужно было либо срочно использовать в своих целях, либо немедленно сломать.

— Почтенный Мухамет-Зариф, — Рачковский мягко, почти ласково улыбнулся, пододвигая к ахуну вазочку с отборными медовыми финиками. — Вчерашняя милость Государя к вам — это лишь начало большого пути. Господин Плеве чрезвычайно ценит ваше влияние на столичную общину и вашу мудрость в наставлении будущих офицеров. Но, признаться, нас несколько беспокоит ваша недавняя... затянувшаяся беседа с господином Витте в библиотеке училища.

Ахун даже не взглянул на угощение. Его руки спокойно лежали на коленях, а взгляд был устремлен прямо в лицо Рачковскому — открыто и в то же время непроницаемо.

— Сергей Юльевич заботится о железных дорогах и стальном хребте империи, Петр Иванович, — ровным голосом ответил Юсуф. — Я же забочусь о душах тех, кто по этим дорогам ходит и на этом хребте держится. В чем же здесь вы усматриваете повод для беспокойства? Разве порядок в казне и порядок в душе не суть грани одного государственного блага?

Рачковский медленно поднес чашку к губам, присматриваясь к собеседнику сквозь тонкий пар. Он почувствовал, что за этим «спокойствием проповедника» скрывается нечто гораздо более плотное — то самое «чистое серебро», которое не чернеет от его мутной воды.

— Благо — понятие растяжимое, — Рачковский поставил чашку на блюдце с едва слышным звоном. — Витте строит систему, в которой золото заменяет Бога. А мы с Вячеславом Константиновичем боимся, что в этой системе не останется места для тишины, которую мы так усердно охраняем. Скажите мне, Хазрат, о чем на самом деле просил вас министр? Ведь он не из тех, кто ходит за благословением к учителю, если у него не горит под ногами земля.

Юсуф-хазрат чуть склонил голову, и в глубине его глаз промелькнуло нечто, похожее на сострадание.

— Земля горит под каждым из нас, Петр Иванович. Просто некоторые видят пламя, а некоторые — лишь дым. Сергей Юльевич интересовался настроениями восточного купечества. Его беспокоит устойчивость рубля в Бухаре. Разве это преступление — знать, чем дышит край империи?

Рачковский замолчал, чувствуя, как Юсуф умело уходит от капкана. Ахун был не так прост, как казалось. Он не оправдывался — он констатировал факты, делая их абсолютно бесполезными для сыска.

Рачковский медленно наклонился вперед, сокращая дистанцию до той грани, за которой вежливость превращается в угрозу. Его голос стал тихим, вкрадчивым, обволакивающим, как ядовитый туман над Фонтанкой.

— Витте — прежде всего игрок, Хазрат. Он обещает вам величественные мечети и лазурные купола на деньги, которых у него на самом деле нет — всё это лишь цифры в его рискованных заграничных займах. Но в империи существуют и другие деньги. Те, что Департамент полиции ежегодно выделяет на «укрепление традиционных устоев» и спокойствие окраин. Если вы поможете нам... просто присматривать за финансовыми потоками, которые Витте сейчас лихорадочно направляет на Восток, мы обеспечим вашему приходу такое процветание, о котором вы прежде не смели и мечтать.

Рачковский на мгновение замолк, выдерживая театральную паузу, и будничным жестом выложил на скатерть тяжелый, пухлый конверт из плотной бумаги.

— Это — на неотложные нужды магометанского училища. Личный дар от Вячеслава Константиновича Плеве. Никаких формальных отчетов, никаких подписей. Только ваша... лояльность.

Юнусов посмотрел на конверт так, словно на белой скатерти внезапно появилось грязное пятно, а затем медленно поднял глаза на Рачковского. В этом взгляде не было ни тени страха, только глубокое, почти вековое спокойствие человека, знающего истинную цену вещам.

— Вы предлагаете мне серебро за то, чтобы я согласился стать послушной тенью в вашем доме?
— Юнусов медленно встал, и его фигура в ахунском халате показалась Рачковскому неожиданно массивной. — Вчера я удостоился чести получить почетное гражданство из рук самого Императора. Моя честь теперь принадлежит не только мне, но и всей общине, которая на меня смотрит. Если я возьму этот конверт, я навсегда стану вашим рабом. Если я откажусь — вы тут же назовете меня врагом.

— Вы очень проницательны, — Рачковский перестал улыбаться, и его лицо мгновенно превратилось в сухую, безжизненную маску. — Быть врагом Департамента — это слишком дорогое удовольствие для учителя.

— Быть предателем — еще дороже, — отрезал Юнусов. Голос его звенел, как чистое серебро. — Передайте господину Плеве: магометане служат России, а не охранному отделению. Мои юнкеры в Павловском училище учатся защищать трон на полях сражений, а не подслушивать у замочных скважин в министерских коридорах.

Он направился к выходу уверенным шагом человека, который уже сделал свой выбор. Но у самой двери, взявшись за холодную медную ручку, Юсуф обернулся.

— И еще одно. Витте строит дорогу из стали, и она свяжет океаны. Вы же пытаетесь построить свою власть из страха. Но сталь со временем лишь ржавеет, а страх... страх неизбежно пожирает того, кто его сеет. Помните об этом, Петр Иванович, когда будете писать свой вечерний рапорт.

Когда дверь за ахуном закрылась, Рачковский еще долго сидел неподвижно. Затем он медленно, почти брезгливо убрал конверт в ящик стола и повернул ключ. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который предвещает начало большой охоты. Он понял: ахун Юнусов — тот редкий и потому смертельно опасный тип людей, которых невозможно ни купить, ни запугать.

Значит, его придется либо устранить, либо подставить под такой удар, который уничтожит и его репутацию, и мечеть, и самого Витте. В картотеке Рачковского против имени Юнусова появилась короткая пометка: «Ликвидировать при первой возможности».

Вечер того-же дня Дом на Песках. Санкт-Петербург)
(Район «Пески» в Петербурге — Рождественские улицы, где традиционно селилась интеллигенция и духовенство).

Когда дверь за ахуном на Фурштатской закрылась, Юсуф-хазрат почувствовал, как морозный воздух Петербурга хлынул в легкие, вымывая привкус дешевой любезности Рачковского. Он шел по Пескам пешком. Снег скрипел под сапогами, и этот звук казался ему единственным честным звуком в городе, где слова теперь стоили меньше, чем бумага, на которой они написаны.

Дом на Рождественской встретил Юсуфа привычным покоем, который в этот вечер казался почти хрупким. После вкрадчивого шепота Рачковского и запаха его дорогого одеколона, смешанного с ароматом фиников, домашнее тепло ударило в лицо, как чистая ключевая вода. Здесь, за массивной дубовой дверью, заканчивался мир «теней» и начиналась жизнь, которую он так старательно оберегал от министерских сквозняков.

Юсуф снял тяжелое пальто. Руки всё еще хранили холод уличного металла, а в ушах всё еще звучало: «Врагом быть дорого».

В глубине квартиры послышались легкие, едва уловимые шаги. Софья вышла в прихожую, держа в руке раскрытую книгу — «Философию хозяйства» или что-то из последних парижских изданий. Свет керосиновой лампы под шелковым абажуром отбрасывал на её лицо мягкие тени, делая черты почти прозрачными.

— Ты поздно сегодня, Юсуф, — негромко произнесла она, и в её голосе не было упрека, только глубокая, натренированная поколениями аристократов проницательность. Она внимательно вгляделась в его глаза. — У тебя такой взгляд, словно ты только что вышел из застенка, а не из учебного класса.

Юсуф подошел к ней и коснулся её ладони. Рука Софьи была теплой и надежной — разительный контраст с ледяной вежливостью Рачковского.

— В каком-то смысле так и есть, Софья, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Наш новый век оказался на редкость негостеприимным. Я пил чай на Фурштатской.

Софья едва заметно вздрогнула. Как дочь Николая Николаевича фон Троттена, она прекрасно знала, что на Фурштатской не пьют чай просто так. Этот адрес в Петербурге был синонимом невидимых кандалов.

— Рачковский? — коротко спросила она, уводя мужа в столовую, где на столе уже ждал накрытый ужин.

— Он самый. Предлагал «лояльность» в обмен на процветание нашей общины. Выложил конверт от Плеве, — Юсуф опустился в кресло, чувствуя, как усталость наконец берет свое. — Я отказался.

Софья молча налила ему чай — крепкий, именно такой, как он любил. Она села напротив, и её спокойствие в этот момент было весомее всех угроз охранки.

— Ты не мог поступить иначе, Юсуф. Но ты должен понимать: мой отец, Николай Николаевич, сегодня тоже заходил. Он принес письмо. Сказал, что Сергей Юльевич просил передать его «из рук в руки».

Она пододвинула к нему запечатанный конверт с личным вензелем Витте.

— Папа выглядел очень довольным, — добавила она, и в её глазах мелькнула тревога. — А когда мой отец доволен, это значит, что кто-то другой уже проиграл в его шахматной партии. Юсуф, во что ты ввязываешься? Витте и Рачковский — это два молота. Ты не хочешь быть наковальней между ними?

Юсуф посмотрел на письмо. Он понимал, что тихая жизнь ахуна на Песках закончилась в тот момент, когда он закрыл за собой дверь на Фурштатской. Теперь он был частью «Восточного узла», и Софья, сама того не желая, уже была втянута в эту игру через своего отца.

Софья смотрела на Юсуфа, и в её глазах, обычно спокойных и ясных, проступила тень старой боли. Она вспомнила тот день три года назад, когда её отец, Николай Николаевич, узнав о её решении, не кричал. Он просто велел запереть все двери и зашторить окна, словно в доме был покойник.

— Ты помнишь, что сказал папа, когда мы пришли просить благословения? — тихо спросила она, касаясь края чашки. — Он сказал: «Софья, ты меняешь родовое имя на статус жены иноверца. Для Петербурга ты перестанешь существовать. Ты станешь тенью в мечети».

— А я ответил ему, что в мечети нет теней, там только свет, — Юсуф накрыл её руку своей.

Этот брак стоил им обоим многого. Софье пришлось перенести холодное презрение подруг и «гражданскую казнь» в салонах, где её имя вычеркивали из списков приглашенных. Лютеранка, вышедшая за ахуна — это было хуже, чем мезальянс. Это было предательство касты. Николай Николаевич фон Троттен, старый лис, в итоге согласился на этот брак не из милосердия. Он уже тогда, со свойственной ему дальновидностью, разглядел в Юсуфе тот самый «мост» на Восток, который может пригодиться в большой игре.

— Моя вера осталась при мне, как и твоя — при тебе, — продолжала Софья. — Но мир вокруг нас не стал терпимее. Мой отец отдал меня тебе, Юсуф, как отдают ценный залог. И теперь, когда он приносит письма от Витте, я боюсь, что пришло время взыскать этот долг.

Витте был единственным из высших сановников, кто не только принял их союз, но и открыто демонстрировал им свое расположение. Он сам был женат на разведенной женщине и знал, каково это — нести на себе клеймо «неправильного брака». Именно поэтому он выбрал Юсуфа: их сближала общая изоляция от «чистого» петербургского общества.

— Твой отец не просто передал письмо, Софья, — Юсуф наконец взял конверт. — Он передал мне право войти в круг, где нет религии, а есть только интересы. Витте предлагает мне стать его глазами там, где он сам слеп.

— Он предлагает тебе стать мишенью, — отрезала Софья. — Рачковский не тронет ахуна, читающего проповеди. Но он уничтожит банкира, который прячет золото Витте. Юсуф, если ты вскроешь этот конверт, наша тихая жизнь на Песках закончится. Ты готов променять тишину молитв на лязг золотых монет?

Юсуф посмотрел на распятие, которое Софья, несмотря на его веру, сохранила в своей маленькой комнате, и на свои четки, лежащие рядом. В этом доме два бога уживались в мире, но мир снаружи требовал только одного идола — золото.

— Я уже вскрыл этот конверт в своем сердце, Софья. Еще в библиотеке училища. Теперь осталось лишь узнать, с чего мы начнем.

Юсуф взял со стола костяной нож — подарок Софьи на прошлый Курбан-байрам — и одним точным движением вскрыл плотный конверт. Бумага хрустнула, обнажая лист с лаконичным, летящим почерком Витте.

Софья не сводила глаз с мужа. Она видела, как в неровном свете лампы его лицо каменеет, а взгляд становится сухим и цепким, словно он читал не письмо покровителя, а военную диспозицию.

— Что там? — тихо спросила она, когда пауза затянулась настолько, что стало слышно, как в столовой остывает самовар.

Юсуф молча повернул к ней лист. Текст был коротким:

«Хазрат. Процесс пошел быстрее, чем мы предполагали. Завтра, 4 января, в 22:00. Английская набережная, дом 4. Пароль: "Вес империи". Вас будет ждать человек от Лианозова. Вопрос касается Каспийской нефти и секретных траншей для Персидского займа. Будьте осторожны — Рачковский уже выставил посты на Фонтанке. С этого момента вы — мой единственный голос на Востоке. С.В.»

Софья быстро пробежала глазами строки и почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Английская набережная, дом 4... Это же особняк барона Штиглица, — прошептала она. — Юсуф, это не просто поручение. Нефть Лианозова, персидский заем... Это те нити, которые связывают Петербург с Лондоном и Парижем. Если ты пойдешь туда, ты перестанешь быть учителем. Ты станешь частью того самого «Восточного узла», о котором говорил отец.

Юсуф медленно сложил письмо и поднес его к пламени свечи. Бумага занялась мгновенно. Сизый дым, пахнущий дорогим чернилом, поплыл к потолку.

— Твой отец знал, что в этом письме, Софья, — произнес Юсуф, глядя, как догорает край листа. — Он не просто передал конверт. Он благословил меня на эту дорогу, потому что знает: его собственные капиталы в Баку и Персии теперь зависят от того, насколько крепко я затяну этот узел.

Софья встала и подошла к окну, за которым выла петербургская метель.

— Мой отец всегда строил благополучие на обломках чьих-то жизней, — горько заметила она. — Сначала он отдал меня, теперь — тебя. Он думает, что управляет Витте, но на самом деле он просто подбрасывает хворост в костер, в котором мы все можем сгореть.

Она обернулась. В её глазах блеснули слезы, но голос был тверд:

— Если ты пойдешь на Английскую набережную, я пойду с тобой. Не в особняк, нет. Я буду ждать в карете. Рачковский не посмеет остановить экипаж, в котором сидит дочь фон Троттена. Я буду твоим щитом, раз уж Витте сделал тебя своим мечом.

Юсуф посмотрел на жену. В этот момент он понял, что его «неравноценный брак» стал его единственным спасением. Лютеранка Софья, отринутая светом, была готова защищать его магометанскую честь в мире, где само понятие чести вытеснялось золотым эквивалентом.

— Хорошо, — просто ответил он. — Завтра в десять вечера. Мы начнем этот век вместе.


Глава 9. «Английская набережная»
4 января 1900 года. 21:50. Санкт-Петербург.

Карета катилась по Английской набережной почти бесшумно, сминая свежий снег. Юсуф чувствовал плечо Софьи — она сидела рядом, прямая и напряженная, её рука в меховой муфте крепко сжимала его ладонь. За окном мелькали фасады дворцов, запертые наглухо, словно хранилища тайн.

— Дом номер четыре, — прошептала Софья, когда экипаж замедлил ход. — Юсуф, посмотри на ту карету у фонаря. Она стоит там слишком долго для случайного гостя.

Юсуф едва заметно кивнул. Он уже научился замечать эти «тени» — неподвижные фигуры извозчиков, которые не зазывают седоков, и прохожих, которые слишком внимательно изучают свои часы.

— Жди здесь, Софья. Если я не выйду через час — поезжай к отцу. Только к нему.

Он вышел из кареты, вдохнув ледяной воздух Невы. Особняк барона Штиглица встретил его массивною дверью, которая открылась прежде, чем он успел коснуться молотка. Внутри пахло старым камнем и амброй. Юсуф ожидал увидеть доверенное лицо Лианозова, но лакей, не проронив ни слова, провел его в малую гостиную, где в глубоком кресле у камина, окутанный сигаретным дымом, сидел сам Витте.

— Сергей Юльевич? — Юсуф замер. — Я ожидал...

— В этом городе, Хазрат, лучше ожидать одного, а встречать другое, — Витте поднялся, и его фигура в свете камина показалась гротескно огромной. — Вы удивлены, что я прислал письмо через Николая Николаевича?

Юсуф подошел к огню, чувствуя, как оттаивают пальцы.

— Признаться, да. Вы сами говорили мне о его «трехдонности». Доверять такое письмо человеку, который завтра может оказаться в кабинете Плеве...

Витте издал короткий, сухой смешок.

— Именно поэтому я и выбрал его. Николай Николаевич — самый надежный почтальон в Петербурге, потому что он слишком дорожит своей репутацией «своего человека» в высшем свете. Рачковский может вскрыть сейф министра, но он не осмелится обыскать фон Троттена без высочайшего повеления. Это вызвало бы бунт среди аристократии, а Плеве сейчас не до этого.

Министр подошел к окну и чуть отодвинул тяжелую штору.

— К тому же, Юсуф, я хотел, чтобы ваш тесть почувствовал вкус этой тайны. Теперь он — соучастник. Если Рачковский придет за вами, фон Троттену придется защищать вас всеми своими связями, чтобы не потянуть за собой и собственную голову. Я связал вас одной золотой цепью. Это жестоко, но в нашем деле — это единственная гарантия верности.

Юсуф посмотрел на Витте. Он начинал понимать: министр финансов играл людьми так же, как цифрами в бюджете, превращая даже потенциальное предательство в актив.

— А нефть? — спросил Юсуф. — В письме говорилось о Лианозове.

— Лианозов ждет в соседней комнате, — Витте обернулся, и его лицо стало жестким. — Но прежде чем вы войдете, помните: фон Троттен думает, что он играет нами. Но на самом деле он лишь обеспечивает нам прикрытие. Сейчас вы — мой единственный канал связи с Баку и Персией, который не пахнет департаментскими чернилами. Готовы?

Степан Лианозов вошел в гостиную стремительно, принеся с собой запах дорогого коньяка и едва уловимый, специфический аромат сырой нефти, который, казалось, въелся в его кожу навсегда. Это был человек с хищным профилем и глазами, привыкшими всматриваться в черноту буровых скважин.

Он замер, увидев Юсуфа в его ахунском облачении, и вопросительно взглянул на Витте.

— Сергей Юльевич, я ожидал увидеть здесь представителя синдиката, а не... духовное лицо. Мы обсуждаем нефть Баку и Персидский заем, а не вопросы благотворительности.

Витте даже не обернулся.

— Степан Георгиевич, Юсуф-хазрат и есть мой синдикат. Единственный, который Рачковский не сможет просветить рентгеном. Магометанское купечество доверяет ему больше, чем любому государственному банку. А заем, который мы готовим для шаха, должен выглядеть как частная инициатива единоверцев, а не как русская экспансия.

Лианозов медленно опустился в кресло, не сводя глаз с Юсуфа.

— Значит, вы тот самый «Восточный узел»? Понимаете ли вы, Хазрат, что Персия — это не только ковры и лазурь? Это британские интересы, которые будут бить наотмашь. Англичане не простят нам, если мы перехватим у них контроль над шахской таможней.

Юсуф выдержал взгляд нефтяного короля.

— В Бухаре и Тегеране, господин Лианозов, ценят золото, но еще больше ценят руку, которая его дает. Если золото придет от «неверного» министерства — это будет долг. Если оно придет через систему вакуфных вкладов и моих посредников — это будет партнерство. Британцы сильны в цифрах, но они чужаки в мечетях и на базарах. Там — моя территория.

Лианозов на мгновение задумался, затем коротко, по-деловому кивнул.

— Хорошо. План таков. Через неделю первый транш в пять миллионов золотом должен уйти в Энзели. Но официально эти деньги — пожертвования на мечети и школы. Юсуф, вы обеспечите «невидимость» этого потока. Мои люди в Баку подготовят караваны. Но помните: Рачковский уже рыщет вокруг моих заводов. Если хоть один рубль пахнет полицией — англичане узнают об этом раньше, чем мы допьем этот кофе.

Витте медленно отошел к камину, сохраняя ту дистанцию, которая отделяет министра империи от человека, ставшего его последней опорой. В его голосе больше не было мольбы, но не было и покровительства — лишь сухой расчет игрока, который объясняет правила своему главному партнеру.

— Теперь вы видите масштаб, Юсуф-хазрат, — Витте обернулся, его лицо в свете гаснущих углей казалось высеченным из камня. — Мы не просто прячем деньги от Плеве. Мы перекраиваем карту Востока. И в этой игре вы — не мой подчиненный, а единственный человек, чье слово в Тегеране будет весить больше, чем все мои министерские печати.

Юсуф-хазрат поднялся. Он не склонил головы. Напротив, он расправил плечи, и его ахунский халат в строгих интерьерах особняка Штиглица выглядел теперь как мантия человека, наделенного особой, неземной властью.

— Я услышал вас, Сергей Юльевич, — ровно ответил Юсуф. — И я услышал господина Лианозова. Вы даете мне золото, чтобы я превратил его в влияние. Но помните: я делаю это до тех пор, пока ваши цели служат благу, а не только вашему тщеславию. Как только золото начнет пахнуть ложью — наш узел развяжется.

Витте коротко, почти официально, кивнул. Он ценил эту прямоту.

— Грюневальд подготовит для вас реестр торговых домов в Баку, которые станут вашими перевалочными пунктами. С этого момента, Хазрат, мы общаемся только через него. Или через вашего тестя, когда иного пути не будет.

Лианозов, наблюдавший за этой сценой, невольно проникся уважением к этому странному союзу. Он понял: перед ним не «орудие» Витте, а самостоятельная сила.

Юсуф поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, и вышел из комнаты. В пустом коридоре особняка звук его шагов казался ему самому слишком громким. Он чувствовал, как в кармане жжет руку маленькая записка с именами бакинских контактов, переданная Лианозовым.

Выйдя на Английскую набережную, он на мгновение замер. Ветер с Невы стал еще злее. Софья ждала в карете. Он видел её бледное лицо за стеклом. Теперь ему предстояло самое трудное: объяснить жене, почему от него пахнет не только ладаном молитв, но и нефтью Лианозова.

Тяжелая дверь за Юсуфом закрылась с глухим стуком, отрезав тишину коридора от тепла гостиной. Лианозов не сразу потянулся к бокалу с коньяком. Он долго смотрел на закрытую дверь, затем перевел взгляд на Витте.

— Рискованно, Сергей Юльевич, — негромко произнес нефтяной король. — Вы ставите ва-банк на человека, который смотрит на мир сквозь призму Корана, а не бухгалтерских балансов. Что, если его «совесть», о которой вы так печетесь, в решающий момент восстанет против целесообразности? В Баку совесть часто мешает вовремя повернуть задвижку.

Витте подошел к камину и поворошил кочергой угли. Сноп искр взметнулся вверх, подсветив его массивое лицо, ставшее вдруг очень усталым.

— Именно поэтому я его и выбрал, Степан Георгиевич, — Витте обернулся. — Рачковский умеет ломать жадных. Плеве умеет запугивать амбициозных. Но они оба пасуют перед теми, кто верит. Юнусова нельзя купить, а значит — его нельзя просчитать их обычными формулами.

Лианозов усмехнулся, пригубив коньяк.

— И всё же вы приставили к нему Грюневальда. И оставили связь через этого старого лиса фон Троттена. Это не похоже на полное доверие, это похоже на конвой.

— Конвой нужен не Юсуфу, а его тайнам, — отрезал Витте. — Если Хазрат — это наше знамя, то Грюневальд — это стальной трос, на котором оно держится. Я не панибратствую с Юнусовым, я его... берегу. Как берегут редкое лекарство.

Министр финансов сделал паузу и посмотрел Лианозову прямо в глаза.

— Давайте будем откровенны. Вы даете нефть, я даю золото. Но нам обоим нужно, чтобы завтра англичане в Тегеране не предъявили нам претензии за нарушение протоколов. Если Юнусов «сгорит» — мы скажем, что это была частная инициатива магометанской общины. Если он победит — Россия получит Персию без единого выстрела.

— А если Рачковский его всё-таки вскроет? — спросил Лианозов.

— Тогда, — Витте на мгновение замолчал, и его голос стал холодным, как лед на Неве, — тогда нам придется пожертвовать этой фигурой. Но поверьте, Юсуф-хазрат из тех, кто предпочтет разбиться, но не выдать того, кто доверил ему ключ от храма. Он — идеальное «второе дно», Степан Георгиевич. Ибо оно сделано из веры, а её не берет ни одна отмычка.

Лианозов кивнул. Он получил ответ, который его устроил. В мире больших денег цинизм Витте был понятнее, чем его разговоры о чести.

— Надеюсь, ваша вера в его веру окупится, — Лианозов поднял бокал. — К 15 января золото будет в Баку. Дальше — ход за вашим ахуном.

Витте не поднял бокала. Он смотрел в окно, где в темноте набережной скрылась карета Юнусова. Он только что заключил сделку, ценой которой была жизнь человека, назвавшего его «другом».

***
Карета тронулась, глухо стуча колесами по обледенелой мостовой. Внутри царил полумрак, прорезаемый лишь ритмичными вспышками газовых фонарей Английской набережной. Софья сидела неподвижно, но Юсуф чувствовал, как она напряжена — её рука, всё еще сжимавшая его ладонь, была холодной, несмотря на мех муфты.

— За нами едут, Юсуф, — не оборачиваясь к окну, произнесла она. — Черный кеб пристроился в хвост сразу, как только ты вышел из особняка. Извозчик не меняет темпа, и он без седоков.

Юсуф осторожно отодвинул край занавески. В сотне саженей позади действительно маячил неясный силуэт. Рачковский не просто наблюдал — он обозначал свое присутствие, словно ставя клеймо на этот вечер.

— Пусть едут, — Юсуф откинулся на подушки, чувствуя, как на него наваливается свинцовая усталость. — Теперь это часть нашей тени.

— О чем они говорили, Юсуф? — Софья повернулась к нему. В свете промелькнувшего фонаря её глаза блеснули тревогой и сталью. — Я видела Лианозова в окно. Мой отец называет его «человеком с нефтью вместо крови». О чем можно договариваться с ним и с Витте в одиннадцать ночи в пустом особняке?

Юсуф молчал, подбирая слова. Он понимал, что если расскажет всё — о пяти миллионах золотом, о персидских караванах и «невидимых» траншах, — он навсегда лишит Софью сна. Но ложь была невозможна между ними.

— Витте делает меня своим «Золотым пером» на Востоке, Софья. То, что казна не может сделать официально под надзором Плеве, буду делать я. Через наши связи, через торговые дома в Баку. Лианозов дает нефть, Витте дает золото, а я... я даю им возможность не пачкать руки.

Софья резко отняла руку.

— Не пачкать руки? А твои, Юсуф? Ты — ахун! Ты учишь юнкеров, что честность — это единственный стандарт, который не девальвируется. Как ты будешь смотреть им в глаза, зная, что за твоей спиной стоят Лианозов и Витте, готовые пожертвовать тобой, как мелкой монетой?

— Я делаю это ради мечети, Софья, — голос Юсуфа был глухим. — И ради того, чтобы у этого «золотого века», который они строят, был хотя бы один человек, который не продаст их Рачковскому при первой возможности. Витте — созидатель, но он одинок. Плеве — разрушитель, и у него тысячи глаз. Если я не встану между ними, они разнесут этот город в клочья своими интригами.

— Ты не стоишь между ними, — Софья горько покачала горой. — Ты стоишь на линии огня. Мой отец... он знал, Юсуф. Он специально передал то письмо, чтобы втянуть тебя. Он хочет, чтобы ты стал его «активом» в этой большой игре.

Карета свернула на мост, и грохот настила на мгновение заглушил их голоса. Юсуф снова взял жену за руку, на этот раз настойчиво.

— Я знаю. Но теперь пути назад нет. 15 января золото должно быть в Баку. И я поеду туда сам.

Софья замерла.

— Один?

— Нет. С Грюневальдом. Витте приставил его ко мне как «стальной трос».

Софья долго смотрела на него, а затем медленно прислонилась головой к его плечу.

— Тогда я поеду с тобой. Если ты решил сгореть в этом пламени, я не останусь в Петербурге собирать пепел. Нас ведут, Юсуф. И теперь мы — одна цель.

В карете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь топотом копыт и далеким воем метели. Юсуф смотрел в окно на проплывающие мимо тени Петербурга и понимал: 1900 год только начался, а он уже потерял право на тишину.

Глава 10. «Каспийский экспресс»
15 января 1900 года. Санкт-Петербург. Николаевский вокзал.

Николаевский вокзал встретил их лихорадочным движением и свистом пара, вырывающегося из-под гигантских колес паровоза. В 1900 году путешествие до Баку — это три дня пути через половину империи, испытание на прочность для нервов и проверка для любого союза.

Юсуф и Софья вошли в купе первого класса. Внутри пахло дорогим деревом, лаком и свежим бельем. Обивка из темно-синего бархата и латунные ручки, отполированные до блеска, создавали иллюзию безопасности, но Софья, едва переступив порог, подошла к окну и прикрыла шторку.

— Пятый вагон от головы, — негромко произнес Грюневальд, входя следом. Он не нес багажа — только небольшой кожаный саквояж, который, казалось, никогда не покидал его рук. — Мы под защитой системы Витте, но на каждой станции, Хазрат, система Рачковского будет пробовать наши двери на прочность.

Грюневальд занял соседнее купе, оставив супругов наедине. Софья села на диван, не снимая дорожной шляпки. Её взгляд метался по узкому пространству.

— Ты видел того человека у газетного киоска? — спросила она. — В сером котелке. Он не смотрел на газеты, он считал наши чемоданы.

— Это уже не имеет значения, Софья, — Юсуф достал из внутреннего кармана сюртука запечатанный пакет с инструкциями. — Теперь наш мир ограничен этим вагоном. 15 января золото уже должно было пересечь границу Бакинской губернии. Мы едем на встречу с капиталом, который официально не существует.

Поезд дернулся. Глухой удар буферов отозвался в самой груди. За окном медленно поплыл перрон, унося с собой огни Петербурга.

Через час, когда город остался позади, в дверь купе вежливо, но настойчиво постучали. Юсуф и Софья переглянулись. Грюневальд за стенкой замер — это было слышно по внезапно наступившей тишине.

Дверь отъехала в сторону. На пороге стоял не проводник. Это был жандармский офицер в чистом, идеально сидящем мундире. Его взгляд, цепкий и холодный, мгновенно оценил обстановку.

— Прошу прощения за беспокойство, господин ахун, — произнес он, едва коснувшись козырька. — Плановая проверка документов по распоряжению Департамента полиции. В губерниях сейчас неспокойно, мы обязаны убедиться в безопасности... столь важных пассажиров.

Юсуф протянул свой паспорт и подорожную, подписанную самим министром. Офицер изучал бумаги медленно, слишком медленно. Его палец задержался на печати Витте.

— Прекрасные рекомендации, — он вернул документы. — Но позвольте спросить: не слишком ли тяжел ваш багаж для духовного лица? Мы получили сведения, что в этом поезде могут перевозиться... незадекларированные ценности.

В этот момент за спиной офицера в коридоре появилась фигура Грюневальда. Секретарь стоял, заложив руки за спину, и на его лице не было ни тени страха.

— Поручик, — голос Грюневальда прозвучал как щелчок затвора. — Если вы хотите обыскать личный багаж доверенных лиц министра финансов, вам понадобится ордер, подписанный лично прокурором Сената. Или вы хотите объяснить Сергею Юльевичу, почему вы задерживаете выполнение государственного задания?

Офицер медленно обернулся. Противостояние длилось несколько секунд. Холодный расчет Грюневальда столкнулся с упрямством охранки.

— Разумеется, нет, — наконец ответил офицер, отступая в коридор. — Приятного пути. Надеюсь, каспийский воздух пойдет вам на пользу.

Дверь закрылась. Софья выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат колени.

— Это только начало, — произнес Юсуф, глядя на пролетающие за окном темные леса. — Рачковский просто проверил, на месте ли мы. Настоящий обыск начнется в Баку.

Вечер застал поезд где-то между Тверью и Москвой. Стук колес в вагоне-ресторане отдавался звоном хрусталя и серебра. Здесь, под тяжелыми люстрами, жизнь казалась безопасной и ленивой, но Юсуф кожей чувствовал фальшь этой идиллии.

Они с Софьей сидели за небольшим столиком. Грюневальд, верный своему правилу «невидимости», ужинал позже.

— Посмотри, Юсуф, — Софья едва заметно кивнула в сторону дальнего стола у прохода. — Тот господин в клетчатом жилете. Он вошел в вагон через десять минут после нас, заказал только кофе и с тех пор не перевернул ни одной страницы своей газеты.

Юсуф осторожно взглянул в отражение оконного стекла. Человек выглядел как типичный коммерсант средней руки — аккуратная бородка, золотое пенсне на цепочке. Но Софья была права: его пальцы, сжимавшие края газеты «Биржевые ведомости», были напряжены, а взгляд из-под стекол пенсне был направлен не на текст, а на отражение Юсуфа в зеркальной панели вагона.

— Филер? — шепнула Софья.

— Хуже, — ответил Юсуф, почувствовав странный холод. — Филеры суетливы. А этот... он ждет.

В этот момент мужчина в жилете поднялся и, покачиваясь в такт движению поезда, направился к их столику. Юсуф невольно напрягся, его рука под столом сжалась в кулак. Но незнакомец лишь вежливо коснулся полей своей шляпы.

— Прошу прощения, Хазрат, — голос его был мягким, почти певучим, с легким оттенком южного акцента. — Не узнаете соотечественника? Самед-бек, торговый дом «Караван». Мы встречались два года назад на ярмарке в Нижнем.

Юсуф быстро перебрал в памяти лица. Торговый дом «Караван» был одним из тех, через которые Витте планировал проводить «восточные транши». Но этот человек... он не был похож на купца.

— Память может подвести в дороге, господин Самед-бек, — ровно ответил Юсуф. — Но я рад встрече. Присаживайтесь, если у вас есть дело, не терпящее отлагательств.

Мужчина сел, не дожидаясь повторного приглашения. Его близость принесла запах дорогого табака и... оружейного масла. Софья побледнела, но не отвела взгляда.

— Дело всегда не терпит отлагательств, когда золото начинает двигаться быстрее, чем молитва, — незнакомец наклонился ближе, и в его глазах Юсуф увидел не купеческую жадность, а холодную решимость боевика. — Передайте вашему «железнодорожному покровителю», что в Баку его ждут не только друзья. Рачковский нанял местных «кочи» — наемников, которые не боятся ни Бога, ни черта. Пакет от Лианозова, который вы везете... за ним уже охотятся.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Юсуф, чувствуя, как пульсирует жилка на виске.

— Потому что если золото Витте пропадет в трущобах Черного города, британцы купят наш Каспий за бесценок. А мы, бакинцы, не любим английских хозяев. Берегите супругу, Хазрат. В Баку сейчас стреляют чаще, чем звонят в колокола.

Незнакомец встал так же внезапно, как и сел.

— До встречи в Шемахинских воротах.

Когда он вышел, Софья судорожно выдохнула.

— Юсуф, он угрожал нам или предупреждал?

— В этой игре, Софья, предупреждение — это и есть высшая форма угрозы, — Юсуф посмотрел на свой остывший ужин. — Грюневальд был прав. Рачковский решил не ждать Баку. Он начал выставлять «капканы» еще в пути.

Поезд с воем промчался сквозь ночную станцию, обдав окна вагона-ресторана снопом искр. 1900-й год набирал обороты, и их каспийский экспресс всё больше напоминал снаряд, летящий в неизвестность.

Глава 11. «Нефтяное Вавилонское столпотворение»
18 января 1900 года. Баку. Тифлисский вокзал. 11:30 утра.

Баку встретил их не солнцем, а тяжелым, свинцовым маревом. Еще за несколько верст до города в окна поезда ворвался едкий, липкий запах керосина и сырой нефти. Он пропитывал всё: бархатные сиденья вагона, дорогую шерсть пальто и даже мысли. Софья прижала к лицу платок, смоченный лавандовой водой, но запах «черного золота» был сильнее прованских трав.

Когда состав медленно втянулся под своды Тифлисского вокзала — великолепного здания в мавританском стиле с его стрельчатыми арками и резными арабесками — Юсуф почувствовал, что Петербург остался на другой планете. Здесь был иной ритм. Жадный, лихорадочный, пульсирующий в такт паровым насосам.

— Нефтяная столица, Хазрат, — Грюневальд первым шагнул на перрон, не выпуская из рук саквояжа. — Город, где вчерашний извозчик сегодня становится миллионером, а завтра — банкротом. Здесь золото не пахнет, оно воняет дегтем.

Перрон напоминал Вавилон. Многоголосая толпа — персы в высоких папахах, армяне в черных сюртуках, английские инженеры в пробковых шлемах, русские рабочие и кавказские «кочи» с кинжалами за поясом — кипела, сталкиваясь и перекликаясь. Над вокзалом висел густой туман, смешанный с сажей из сотен заводских труб Черного города, где горизонт был забит лесом нефтяных вышек.

— Юсуф, посмотри на крыши, — тихо произнесла Софья, опираясь на его руку. — Они все черные, будто обгоревшие.

— Это мазут, Софья. Здесь даже дождь иногда пахнет керосином, — Юсуф искал глазами знакомое лицо.

Их не просто ждали. От группы людей, стоявших у лакированной кареты с гербами Лианозовых, отделился человек в безупречном белом костюме, который выглядел вызывающе чистым на фоне бакинской копоти. Это был распорядитель Степана Лианозова.

— Добро пожаловать в ад, который мы называем раем, господин Юнусов, — произнес он, слегка склонив голову. — Степан Георгиевич ожидает вас в своей конторе на Мариинской. Он просил передать: «Золото в Баку прибывает незаметно, но его звон слышен даже в Тегеране».

Грюневальд напрягся, его взгляд мгновенно сканировал толпу.

— Нас вели от самого Ростова, — шепнул он Юсуфу. — Вон те двое у киоска с водой — люди Рачковского. Они не прячутся. Они дают понять, что мы на их территории.

Юсуф поправил ахунскую папаху. Он чувствовал, как под подошвами его сапог подрагивает почва. Казалось, под этим городом дышит само время, запертое в нефтяных пластах.

— Пусть смотрят, — отозвался Юсуф. — В Петербурге они были тенями. Здесь, среди этого дыма, теням будет трудно отличить своих от чужих.

Экипаж мягко качнулся, и вокзальный шум мгновенно отступил, сменившись мерным цокотом копыт по мостовой. Карета медленно поплыла по узким артериям города, зажатым между массивными фасадами из местного желтого известняка. Баку не просто строился — он вырывался из земли вместе с нефтяными фонтанами, выставляя напоказ резные балконы, атлантов, подпирающих своды, и вывески на трех языках. Здесь, за этими стенами, затейливый восточный узор переплетался с холодным европейским расчетом, стягивая каспийский узел Персидского займа в тугую, неразрывную петлю.

На Ольгинской улице карета замедлила ход. Здесь Баку изо всех сил пытался казаться Парижем: над парадным входом «Гранд-Отеля» уже сияли новомодные электрические фонари, швейцары в накрахмаленных ливреях вытягивались во фрунт перед каждым экипажем, а витрины магазинов манили заграничным шелком и блеском ювелирных изделий. Но даже этот напускной европейский лоск не мог заглушить главного — тяжелого, маслянистого дыхания Каспия. Запах нефти, въедливый и властный, пропитывал здесь всё: от дорогих сигар в холле до французских блюд в ресторанных залах.

Когда Юсуф подал руку Софье, помогая ей выйти на тротуар, она на мгновение замерла, оглядывая сияющий фасад.

— Удивительно, — тихо произнесла она, поправляя вуаль. — Кажется, мы в Европе, но стоит сделать вдох, и понимаешь — под нами бездна, полная черного золота.

— В этой бездне, Софья, и куется наш «золотой стандарт», — Юсуф кивнул швейцару, который уже подхватил их чемоданы. — Главное — не дать этой нефти залить наше будущее.

— Ваш номер на втором этаже, господа Юнусовы. Лучший вид на Губернаторский садик, — администратор в накрахмаленной манишке поклонился так низко, что едва не задел стойку.

Юсуф чувствовал, как за их спинами смыкается кольцо любопытства. Пока они шли к массивной лестнице, он кожей ощущал взгляды тех двоих в одинаковых серых котелках, что остались в вестибюле. Грюневальд, шедший на полшага впереди, не оборачивался, но его спина была напряжена, как взведенная пружина.

В коридоре второго этажа Грюневальд привычным движением опередил супругов. Он первым вошел в номер, методично проверил замки, заглянул за тяжелые портьеры и, лишь убедившись в тишине комнат, коротким кивком пригласил их войти.

— Я буду за стеной, — бросил он, оставляя ключи в замке. — Если услышите стук в перегородку — не отвечайте, просто гасите лампу.

Когда дверь за секретарем закрылась, Софья бессильно опустилась в глубокое кресло, обитое тисненым бархатом. Она сняла дорожную шляпку, и её бледное лицо в полумраке комнаты казалось фарфоровым. Юсуф подошел к окну. Город под ним гудел, как огромный паровой котел, а вдали небо над Каспием окрашивалось в тревожный, медно-красный цвет заката.

— Посмотри, Юсуф... — голос Софьи прозвучал ломко, почти шепотом. Она указывала на круглый столик в центре комнаты, инкрустированный перламутром. — Этого не могло быть здесь минуту назад. Грюневальд бы заметил.

На серебряном подносе, рядом с нетронутой вазой для фруктов, лежал небольшой сверток, обернутый в плотную вощеную бумагу. Рядом белел конверт без адреса. На нем красовался лишь знакомый, каллиграфический вензель, от которого у Юсуфа потянуло холодом под сердцем: «фон Троттен».

Юсуф вскрыл письмо. По мере чтения его лицо превращалось в неподвижную маску.

— Твой отец... — он запнулся. — Николай Николаевич прислал нам «дорожное напутствие».

«Дорогие дети, — писал фон Троттен. — Баку — город горячий, здесь воспламеняется даже вода. Берегите головы. В свертке — подарок для Софьи, который в Черном городе может оказаться полезнее молитвы и важнее министерской подорожной. Юсуф, помни: золото в Баку течет так же густо, как нефть. С нетерпением жду ваших известий о „восточном здоровье“. Ваш Н.Н.»

Софья дрожащими пальцами развязала шелковую ленту. Под слоем папиросной бумаги блеснуло холодное вороненое стальное тело компактного бельгийского «Браунинга» и две запасные обоймы.

— Отец прислал мне пистолет вместо благословения, — Софья подняла на Юсуфа глаза, полные горького осознания. — Он знает, куда нас отправил на самом деле. Он понимает, что в этом отеле нас защищает только имя Витте, которое здесь стоит не дороже фунта мазута, если за ним не стоит сила.

Юсуф взял оружие. Оно было тяжелым, маслянистым на ощупь и пугающе совершенным.

— Твой отец — циник, Софья, но он прав в одном, — Юсуф положил пистолет обратно на поднос.

— В Баку «Золотой стандарт» Витте будет защищаться свинцом. Твой отец не просто подарил тебе оружие, он официально объявил нам, что правила петербургских салонов здесь больше не действуют.

После находки в номере Юсуф и Софья спускались в ресторан молча. «Браунинг» остался в ящике секретера, но его тяжесть, казалось, всё еще ощущалась в ладонях. Грюневальд следовал за ними на расстоянии пяти шагов, его взгляд стал еще более колючим — он явно не простил себе того, что просмотрел появление посылки в «чистом» номере.

Ресторан «Гранд-Отеля» напоминал роскошный салон океанского лайнера, плывущего по морю из нефти и шампанского. Под высокими сводами, украшенными лепниной, гулял густой ромбовидный дым дорогих сигар, а звон тонкого хрусталя смешивался с негромким рокотом голосов. Здесь не просто обедали — здесь вершили судьбы Каспия.

Они заняли столик в нише под пальмой. Грюневальд сел за соседний стол, выбрав позицию, с которой просматривался и вход, и терраса.

Их уединение было нарушено, когда от центрального стола, где сидела группа представительных мужчин в дорогих сюртуках, поднялся человек внушительного телосложения. Муртуза Мухтаров двигался с уверенностью хозяина положения. Его лицо, выдубленное ветрами буровых площадок, сохранило суровую простоту рабочего человека, которую не смогли скрыть ни бриллиантовые запонки, ни безупречный крой пиджака.

Он подошел к их столику неспешно, и в его походке чувствовалось то врожденное достоинство горца, которое не терпит суеты.

— Мир вам, Юсуф-хазрат, — негромко, но веско произнес он, чуть склонив голову. В его голосе не было и тени петербургского заискивания, лишь искреннее, глубокое уважение к духовному авторитету. — Весь Баку еще утром знал, что вы ступили на наш перрон.

Юсуф поднялся навстречу, ответив на приветствие.

— И вам мир, Муртуза-бей. Рад видеть вас в добром здравии. Позвольте представить мою супругу, Софью Николаевну.

Мухтаров отвесил Софье галантный, хоть и слегка старомодный поклон.

— Очарован, госпожа Юнусова. Бакинский воздух бывает горек от копоти, но, надеюсь, наше гостеприимство его смягчит.

Он повернулся к Юсуфу, и его голос стал еще тише, почти доверительным.

— Хазрат, я человек дела, и вы это знаете. Мы здесь уважаем Витте за его стальную волю, но Баку — город своенравный. Если Петербург решил разыграть «восточную партию», то лучшего посредника, чем вы, ему было не найти. Но берегитесь: англичане из «Нобеля» и Родшильдовские агенты уже начали точить перья. Они не любят, когда в их расчеты вмешивается рука, пахнущая молитвой и чистым золотом.

— Мы пришли с добрыми намерениями, Муртуза-бей, — ответил Юсуф, глядя прямо в глаза промышленнику. — Наша цель — процветание общины и укрепление связей.

— Верю, — Мухтаров едва заметно улыбнулся. — Но в нашем городе добрые намерения нуждаются в крепком щите. Лианозов — человек надежный, но он слишком привык к парижским манерам. А здесь иногда нужно уметь говорить на языке улиц.

Он на мгновение замолчал, бросив мимолетный взгляд в сторону двух господ в серых котелках за дальним столом.

— Заходите завтра ко мне в контору, Хазрат. Без лишнего шума. Есть вопросы по персидским транзитам, которые не стоит доверять даже стенам «Гранд-Отеля».

Мухтаров еще раз кивнул Софье и, не оборачиваясь, направился к своему столу.

— Он говорит с нами как союзник, — прошептала Софья, когда промышленник отошел. — Но за его уважением я чувствую жалость, Юсуф. Словно он уже видит нас в списке тех, кто не переживет этот январь.


Глава 12. «Секреты Мариинской»
19 января 1900 года. Баку. Контора Степана Лианозова на Мариинской улице.

Мариинская улица была сердцем делового Баку, где в строгих особняках из желтого известняка ковались состояния, способные купить небольшое европейское королевство. Контора Степана Лианозова не выделялась кричащей роскошью — здесь царил холодный европейский порядок, за которым скрывалась железная хватка «нефтяного короля».

Юсуф и Грюневальд прибыли ровно в десять. Софья осталась в отеле — так было безопаснее, хотя в её сумочке теперь всегда лежал «Браунинг», ставший негласным спутником их путешествия.

Лианозов встретил их в кабинете, где окна были занавешены тяжелыми шторами, отсекавшими едкий солнечный свет и шум улицы. На столе, среди карт бакинских промыслов, стояла небольшая железная шкатулка.

— Проходите, господа. Вчерашний обед в «Гранде» был... поучительным, — Лианозов кивнул Юсуфу, не вставая из-за стола. — Мухтаров — человек прямой, но он прав. Нас слушают. И те, кто слушает, очень не хотят, чтобы эти бумаги пересекли границу.

Он открыл шкатулку. Внутри лежали не слитки, а пачки банковских обязательств, выписанных на предъявителя, и запечатанные сургучом реестры.

— Это и есть ваш «Золотой стандарт», Хазрат, — Лианозов коснулся бумаг. — Пять миллионов золотом, распределенные по счетам моих торговых домов в Энзели и Реште. Для Петербурга — это расчеты за поставки керосина. Для Лондона — это частные инвестиции армянского и татарского купечества. Но на самом деле — это первый транш займа, который сделает Персию русской провинцией без единого выстрела.

Грюневальд подошел к столу, его взгляд мгновенно впился в печати.

— Витте подтвердил полномочия Юнусова. С этого момента он — единственный распорядитель этих средств.

— Я понимаю, — Лианозов посмотрел на Юсуфа. — Но есть проблема. Рачковский прислал своего человека. Он не в Баку, он в Тифлисе, но его агенты вчера пытались подкупить моего главного бухгалтера. Они ищут «индульгенции» Витте — те самые бланки с его подписью. Если они их найдут, Плеве назовет это хищением государственных средств.

Юсуф взял в руки один из реестров. Тяжесть этих бумаг была ощутимее, чем вес любого оружия.

— Мои каналы через вакуфные вклады уже открыты, — негромко произнес Юсуф. — В Баку у меня есть люди, которые перевезут эти документы в Тегеран под видом религиозных книг. Рачковский ожидает увидеть золото в каретах, охраняемых жандармами. Он не станет обыскивать паломников, идущих в Мешхед.

— Рискуете, Хазрат, — Лианозов сузил глаза. — Паломники могут исчезнуть в горах.

— Паломники боятся Бога больше, чем Рачковского, — отрезал Юсуф. — Завтра первая группа уходит из порта. Грюневальд обеспечит техническую проводку через банк, а я... я отвечу за тишину на базаре.

В этот момент в приемной раздался резкий голос, и дверь кабинета распахнулась. Секретарь Лианозова, бледный и растерянный, не успел остановить вошедшего.

На пороге стоял человек в штатском, но с той безошибочной выправкой, которая выдавала в нем офицера Охранного отделения.

— Степан Георгиевич, прошу прощения за вторжение, — произнес он, не глядя на Юсуфа. — Но у меня срочное предписание из Петербурга. Обыск в связи с делом о... финансовой неопрятности некоторых чиновников Министерства финансов.

Лианозов медленно поднялся, его лицо стало непроницаемым.

— Вы опоздали, поручик. Здесь только нефть. А она, как известно, пахнет одинаково для всех министерств.

Поручик сделал шаг через порог, и в его руке, затянутой в серую перчатку, поблескивал свернутый в трубку ордер. Лианозов не шевельнулся, но воздух в кабинете мгновенно стал тяжелым и вязким.

— Обыск — это процедура, требующая тишины, господа, — произнес офицер, и его взгляд скользнул по железной шкатулке на столе. — Будьте любезны, отойдите от документов.

Грюневальд среагировал первым. Он не стал спорить о законах — в Баку законы всегда опаздывали за пулями. Его движение было коротким и профессиональным: он резко толкнул массивный дубовый стол, врезая его край в живот поручика. Офицер охнул, складываясь пополам, и в ту же секунду Грюневальд нанес удар наотмашь, сбивая его с ног.

— Шкатулку! — рявкнул секретарь Юсуфу.

Но из приемной уже вваливались двое дюжих жандармов в штатском. Один из них на ходу выхватил кастет, другой потянулся ко внутренней кобуре. Юсуф-хазрат, чье спокойствие в Павловском училище считали незыблемым, сейчас почувствовал, как в груди закипает иная, древняя ярость. Он не был бойцом, но он был сыном своего народа, где умение постоять за себя впитывалось с молоком матери.

Когда первый жандарм замахнулся, Юсуф перехватил его запястье. Это было движение не учителя, а человека, привыкшего усмирять горячих юнкеров. Он резко вывернул руку противника, услышав сухой хруст, и всадил локоть в челюсть нападавшего. Тот рухнул на ковер, забрызгав кровью светлую обивку кресла.

Грюневальд в это время уже сцепился со вторым. Секретарь Витте дрался молча и страшно, используя всё: бронзовое пресс-папье, тяжелую папку и собственные локти.

— Вы с ума сошли! — прохрипел поручик, пытаясь подняться с пола и нащупать револьвер. — Это нападение на представителя власти!

— В этом кабинете власть принадлежит тем, кто держит в руках золото империи, — Лианозов, сохранивший ледяное спокойствие, нажал на скрытую кнопку под столешницей.

Через секунду в кабинет, выбив боковую дверь, ворвались трое «кочи» — личная охрана Лианозова. Эти люди в черных черкесках с кинжалами за поясом не задавали вопросов. Они просто смяли жандармов, как сухую траву.

— Выведите их, — распорядился Лианозов, поправляя сбившийся галстук. — Вывезите за город и объясните, что в Баку у частной собственности очень острые края. А поручика... поручика заприте в подвале. Рачковский пришлет за ним через пару дней, когда мы закончим дела.

В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Грюневальда. Юсуф смотрел на свои руки — костяшки пальцев были разбиты в кровь. Награда «почетного гражданина» на его груди потемнела.

Грюневальд подошел к нему и, не проронив ни слова, протянул чистый платок.

— Добро пожаловать во второй акт, Хазрат. Теперь они знают, что мы не просто бухгалтеры. Мы — те, кто умеет кусаться.

Юсуф взял шкатулку. Теперь он понимал: Витте прислал его сюда не молиться. Его прислали убивать тишину и защищать «Золотой стандарт» любыми средствами.

Подвал Лианозова не походил на сырые казематы. Это был сухой бетонный бункер, освещенный единственной электрической лампочкой, которая безжалостно выхватывала из темноты разбитое лицо поручика. Поручик сидел на привинченном к полу стуле, его руки были стянуты стальным тросом — Лианозов не доверял веревкам.

Юсуф вошел один. Он не снял ахунский халат, хотя тот был испачкан кровью и пылью после драки в кабинете. Грюневальд настаивал на допросе «с пристрастием», но Юсуф жестом остановил его у двери.

— Поручик, — Юсуф сел напротив него, поставив на колени ту самую железную шкатулку. — Ваше имя?

Офицер сплюнул кровь на бетон и хрипло рассмеялся.

— Вы думаете, я скажу вам больше, чем написано в моем подорожном листе? Вы ударили офицера Охранного отделения. Это каторга, Хазрат. Даже Витте не вытащит вас из этой ямы.

Юсуф медленно открыл шкатулку и достал одну из пачек векселей.

— Вы пришли за этим? Вы искали золото. Но посмотрите на меня. Я — ахун. Я учу людей тому, что за каждое слово придется отвечать перед Всевышним. Рачковский отправил вас сюда как пушечное мясо. Он знал, что Лианозов не отдаст документы без боя. Он хотел, чтобы вы пострадали или погибли. Ему нужен был повод, чтобы объявить нас мятежниками.

Поручик замолчал. В его глазах мелькнула тень сомнения.

— Сколько вас в Баку? — Юсуф понизил голос до шепота. — Рачковский в Тифлисе, это мы знаем. Но кто здесь руководит «кочи», которых он нанял? Кто дал им приказ стрелять в мою жену?

— Вашу жену никто не тронет, — буркнул поручик. — Уговор был... только бумаги.

— Уговор? — Юсуф резко подался вперед. — Значит, вы признаете, что это не обыск, а грабеж по предварительному сговору? Поручик, я предлагаю вам жизнь. Грюневальд хочет оставить вас здесь навсегда, под фундаментом нового нефтеперегонного завода. Но я даю вам слово: если вы назовете мне имя связного Рачковского в Баку, вы выйдете отсюда живым. Сегодня же.

Офицер долго смотрел на Юсуфа, пытаясь найти в его лице ложь. Но он видел только спокойную решимость человека, который уже переступил через закон ради более высокого долга.

— Самед-бек, — наконец выдавил поручик. — Тот, из торгового дома «Караван». Он не купец. Он бывший урядник, которого Рачковский вытащил из долговой тюрьмы. Он координирует местных.

Юсуф встал. Самед-бек. Тот самый человек из вагона-ресторана. Интуиция Софьи снова оказалась верна.

— Благодарю, поручик. Надеюсь, вы найдете в себе силы сменить службу. Эта империя начинает пахнуть порохом, и Рачковский — тот, кто держит спичку.

Он вышел из подвала, где его ждал Грюневальд, нервно курящий папиросу.

— Он заговорил? — коротко спросил секретарь.

— Самед-бек. Он наш человек в Баку. И он опаснее, чем мы думали. Грюневальд, нам нужно уходить на пристань. 15 января прошло, но наше время истекает.

— Самед-бек не станет ждать, пока мы допьем чай, — Грюневальд рывком поднял Юсуфа за локоть. — Карета у черного входа. Лианозов, бумаги!

Лианозов, не дрогнув в лице, передал стальную шкатулку. Грюневальд мгновенно запихнул её в кожаный баул, поверх которого бросил замасленный брезент.

Они выскочили во внутренний двор, где уже бил копытами вороной мерин, впряженный в легкий фаэтон. Софья сидела внутри, сжимая в ладонях муфту, под которой угадывались очертания отцовского «Браунинга». Её лицо было белее бакинского известняка.

— Пошел! — рявкнул Грюневальд кучеру.

Фаэтон вылетел из ворот, едва не зацепив ступицей каменную арку. В ту же секунду с противоположной стороны улицы сорвались два пролетных экипажа. Люди в серых котелках больше не таились: из окон карет высунулись стволы револьверов.

— Ложись! — Юсуф повалил Софью на пол фаэтона, закрывая её своим телом.

Пуля со звоном выбила искру из кованого фонаря над их головами. Баку мгновенно превратился в лабиринт из кривых улиц, запаха мазута и свиста свинца. Они неслись через Ичери-шехер — Старый город. Узкие проулки, рассчитанные на одного верблюда, сжимали их со всех сторон. Грюневальд, высунувшись из-за кожаного верха, открыл ответный огонь. Каждый его выстрел был расчетлив и сух, как треск ломаемой сухой ветки.

— К пристани! — кричал Юсуф. — К паломникам!

Но на повороте у Шемахинских ворот дорогу перегородила тяжелая грузовая арба, груженная бочками с керосином. Из-за бочек поднялся человек в клетчатом жилете. Самед-бек. В его руках был кавалерийский карабин.

— Юсуф! Слева! — крикнула Софья.

Она не стала ждать. Высвободив руку из муфты, она выставила «Браунинг» в окно фаэтона. Раздалась серия быстрых, звонких хлопков — звук, который в Баку еще мало кто знал. Пули Софьи ударили в бочки. Густая, темная струя керосина брызнула прямо на Самеда, ослепляя его.

— Жми! — Грюневальд выхватил вожжи у замершего от страха кучера.

Фаэтон, накренившись на два колеса, проскочил в узкую щель между арбой и стеной дома. За спиной раздался грохот и крики — преследователи врезались в перевернутую телегу.

Воздух стал еще тяжелее, пропитавшись запахом соли и гниющих водорослей. Впереди, за лесом мачт и труб, показался Каспий.

— Там! — Юсуф указал на старую паровую шхуну, окутанную густым дымом. — Шхуна «Мирза». Паломники уже на борту.

Они выскочили из фаэтона прямо на ходу. Грюневальд, подхватив баул со шкатулкой, рванул к трапу. Софья, всё еще сжимая пистолет, бежала следом, не оглядываясь. Последний прыжок — и палуба под ногами отозвалась гулким железом.

— Отдавай чалки! — заорал капитан, старый перс в засаленном фесе.

Шхуна, содрогаясь всем корпусом, начала отваливать от причала. На берегу, у самой кромки воды, затормозила карета Рачковского. Из неё вышел человек в длинном пальто и медленно снял котелок, глядя вслед уходящему судну. Это был не Самед. Это был сам Петр Иванович.

Он не стрелял. Он лишь достал платок и аккуратно вытер пятно сажи с рукава, зная, что в море «Золотой стандарт» Витте ждет испытание поважнее жандармских пуль.


Глава 13. «Каспийский шторм»
19 января 1900 года. Каспийское море. Борт паровой шхуны «Мирза».

«Мирза» шла тяжело, зарываясь носом в серую, вспененную волну. Баку скрылся в дымке, оставив на горизонте лишь рыжее зарево нефтяных пожаров и вечный запах гари. В тесном пространстве между палубами сотни паломников, кутаясь в поношенные халаты, монотонно читали молитвы, но в кают-компании, пропахшей машинным маслом и дешевым табаком, царила иная, ледяная тишина.

Юсуф сидел на узкой койке, глядя на свои руки. Ссадины на костяшках запеклись, превратившись в темные корки. Софья, бледная, но удивительно спокойная, чистила свой «Браунинг» клочком ветоши. После выстрелов на Шемахинских воротах она словно переступила невидимую черту — в её движениях появилась та холодная уверенность, которой так дорожил её отец, фон Троттен.

Грюневальд запер дверь на засов. Он поставил стальную шкатулку Лианозова на колченогий стол и достал из кармана нож.

— Сергей Юльевич всегда говорил: «Доверяй, но проверяй вес состава на каждом полустанке», — Грюневальд полоснул лезвием по сургучной печати.

— Лианозов рисковал жизнью ради этих бумаг, Виктор Павлович, — Юсуф поднял голову. — Вы подозреваете его в подмене?

Грюневальд не ответил. С сухим хрустом крышка откинулась. Секретарь начал быстро перелистывать пачки банковских обязательств. Его пальцы двигались с быстротой счетной машины. Вдруг он замер. Его лицо, обычно непроницаемое, как гранитная плита, на мгновение дрогнуло.

Он вытащил из середины пачки плотный конверт, на котором не было ни печатей, ни водяных знаков. Только одна буква на обороте: «;».

— Опять... — прошептал Грюневальд. — Этого не должно было быть здесь.

Юсуф подошел к столу. Внутри конверта лежал не вексель. Там была фотография, сделанная явно украдкой, и короткая записка на французском. На снимке Юсуф узнал Софью, выходящую из Павловского училища, а рядом с ней — человека в сером плаще, чье лицо было скрыто тенью.

— Это «Омега», Юсуф, — Грюневальд посмотрел на ахуна, и в его взгляде впервые промелькнула жалость. — Лианозов не просто передал нам золото. Он подложил нам бомбу. Рачковский знал, что мы вскроем шкатулку на шхуне. Это послание не для Витте. Это послание для вас.

Юсуф взял записку. Рука его не дрогнула, но голос стал тихим и опасным:

— «Золото — это тишина, Юсуф-хазрат. Но ваша тишина куплена ценой, о которой вы еще не догадываетесь. Спросите супругу о её прогулках по Фурштатской в декабре девяносто девятого».

Софья выронила ветошь. «Браунинг» со стуком упал на пол, но она даже не вздрогнула. Она смотрела на фотографию в руках мужа, и в этой тесной каюте, среди рева Каспийского моря, Юсуф вдруг понял: «Восточный узел» завязался не в Баку. Он был завязан гораздо раньше, в самом сердце его собственного дома.

Грюневальд медленно убрал пачку документов обратно.

Юсуф смотрел на небольшую стальную шкатулку, которую Грюневальд с почти религиозным трепетом укладывал в дорожный баул.

— Пять миллионов золотом... — прошептал Юсуф, оглядывая тесную каюту шхуны. — Знаете, Виктор Павлович, в моем представлении это должен был быть целый обоз, груженный сундуками, под охраной сотни казаков. А здесь — лишь пачки бумаги и кожаная сумка. Неужели Персия поверит этим листкам?

Грюневальд на мгновение замер, затягивая ремень. Он посмотрел на Юсуфа своим сухим, «бухгалтерским» взглядом, в котором на секунду промелькнуло подобие учительской снисходительности.

— Хазрат, везти пять миллионов физическим золотом через Каспий — это всё равно что плыть на шхуне из чистого свинца. Пять миллионов в десятирублевых монетах весят более четырех тонн. Нам понадобилось бы десять таких шхун и целый полк охраны, который Рачковский разглядел бы еще из Петербурга.

Он постучал пальцем по стальной крышке.

— Здесь не золото. Здесь нечто более опасное — векселя на предъявителя и золотые чеки Лианозова, гарантированные секретными фондами Витте. Это концентрированный капитал. В Баку, Реште или Тегеране любой крупный меняла-сарраф знает: этот листок бумаги в любой момент превращается в гору золотых монет в кассах Русско-Персидского банка. Мы везем не тяжесть металла, а право на владение им. Британцы охотятся не за весом, а за этими подписями. Если они захватят шкатулку, они просто аннулируют наши права в Париже, и Витте станет банкротом за одно утро.

Юсуф кивнул, чувствуя, как бумажная тяжесть папки в его руках становится почти физической.

— Значит, мы везем не деньги, а доверие.

— Именно, — отрезал Грюневальд. — Золото — это лишь гиря. А эти бумаги — это рычаг, которым Сергей Юльевич намерен перевернуть Восток.

— Пять миллионов на месте, Хазрат. Но теперь я понимаю, почему Рачковский не стрелял на пристани. Он ждал, когда вы прочитаете это письмо…

Шхуна содрогнулась от удара волны. Грюневальд вышел, и тишина в каюте стала давящей. Юсуф смотрел на зернистый снимок: Софья, его светлая Софья, у дверей дома на Фурштатской. У логова Рачковского.

— Фурштатская... — Юсуф поднял глаза на жену. В его голосе была не ярость, а растерянность. — За неделю до нашего отъезда. Софья, что ты там делала? Почему Рачковский прислал это именно сейчас?

Софья не отвела взгляда. Она знала, что одно неверное слово — и всё, что они строили, рухнет. Но она также знала, как Юсуф дорожит миром в семье и своим уважением к «папе» Николаю Николаевичу.

— Ты действительно думаешь, Юсуф, что я пошла туда по своей воле? — она подошла ближе, её голос дрожал от искреннего (или искусно сыгранного) возмущения. — Рачковский прислал мне записку. Он угрожал, что если я не приду, он добьется твоего немедленного ареста за «связь с восточными радикалами». Он хотел запугать меня, чтобы я шпионила за тобой.

Юсуф замер. Это объяснение ложилось в его картину мира: Рачковский — подлец, Софья — жертва.

— И ты... ты ничего мне не сказала? — прошептал он.

— О чем, Юсуф? О том, что нас хотят уничтожить? — она коснулась его руки. — Я пошла туда, чтобы сказать ему в лицо: мы под защитой Витте и моего отца. Я пригрозила ему скандалом. Я сказала, что папа — Николай Николаевич — не простит ему вмешательства в жизнь нашей семьи. Рачковский просто сфотографировал меня у входа, чтобы теперь, здесь, посеять между нами вражду. Это его последний яд, Юсуф. Он хочет, чтобы ты перестал доверять единственному человеку, который любит тебя больше жизни.

Юсуф посмотрел на фотографию, затем на жену. Его сердце, привыкшее искать в людях лучшее, нашло зацепку.

— Значит, он просто пытался тебя завербовать? И ты выставила его вон?

— Я сказала, что фон Троттены не торгуют честью, — Софья твердо встретила его взгляд. — А теперь он мстит. Он подбросил это в шкатулку Лианозова, зная, что Грюневальд её вскроет. Он хочет, чтобы Грюневальд донес Витте, что твоя жена — агент охранки.

Юсуф медленно взял снимок и, не колеблясь, поднес его к пламени керосиновой лампы. Бумага почернела и рассыпалась пеплом.

— Он недооценил нас, Софья, — Юсуф обнял её, чувствуя, как она дрожит. — Мы не дадим ему этой радости. Грюневальд увидит, что мы едины. А твоему отцу... папе Николаю Николаевичу... мы не скажем об этом. Не будем расстраивать его в Петербурге нашими бакинскими бедами.

Софья прижалась к его плечу, пряча лицо. Она победила. Интрига была заперта на замок, который продержится еще долгие годы...

В каюту постучал Грюневальд.

— Хазрат, берег Энзели на горизонте. Пора готовить «священные книги» к выгрузке.


Глава 14. «Персидский берег»
21 января 1900 года. Персия. Порт Энзели.

Энзели встретил их криками чаек, пронзительным запахом гниющих водорослей и невыносимой, липкой влажностью. После стального Петербурга и копченого Баку этот берег казался краем земли, застрявшим в безвременье. Шхуна «Мирза», тяжело дыша дымом из ржавой трубы, медленно входила в мутную лагуну Мордаб.

Юсуф стоял на палубе. Халат ахуна, пропитавшийся солью Каспия, теперь казался ему тяжелыми доспехами. За его спиной Грюневальд в неизменной серой шинели зорко следил за тем, как матросы-персы готовят сходни. Шкатулка Лианозова была надежно спрятана внутри облезлого сундука, заваленного старыми молитвенными ковриками.

— Смотрите, Хазрат, — Грюневальд едва заметно кивнул в сторону низкой набережной, где среди саманных хижин возвышалось аккуратное кирпичное здание. — Британское консульство. Они уже знают, что «Мирза» пришла с перегрузом. В порту их агенты повсюду — от таможенных писарей до нищих носильщиков.

Софья вышла из каюты, поправляя плотную вуаль. В Персии она должна была стать тенью своего мужа, безгласной спутницей паломника. Но её рука под шалью по-прежнему сжимала рукоять «Браунинга».

— Юсуф, те люди в пробковых шлемах... — шепнула она. — Они смотрят не на паломников, они считают наши ящики.

На берегу их ждал хаос. Толпа носильщиков-хамбалов с гигантскими корзинами на спинах ринулась к шхуне, как только трап коснулся земли. Юсуф вышел первым. К нему тут же подбежал человек в грязной чалме, но с удивительно цепким, не крестьянским взглядом.

— Ахун-эфенди! Молитва дошла до берега! — запричитал он на фарси, падая ниц. — Мы ждали книги для медресе в Реште.

Это был пароль. Юсуф почувствовал, как сердце кольнуло от осознания: игра в «Восточный узел» началась по-настоящему.

— Книги тяжелы, сын мой, ибо в них мудрость веков, — ответил Юсуф, подавая знак Грюневальду.

Сундук с «золотым стандартом» Витте подхватили четверо крепких персов. Они несли его бережно, как святыню. Но стоило им сделать десять шагов по раскаленному песку, как дорогу преградил высокий англичанин в безупречном белом костюме. В его руке была трость с набалдашником в виде головы льва.

— Добро пожаловать в Энзели, господин... Юнусов? — произнес он на прекрасном русском, и в его голосе прозвучал холод лондонского тумана. — Я капитан Макнил, помощник консула. Мы нечасто видим таких именитых гостей из Павловского училища. Неужели Петербург решил так щедро спонсировать персидское образование?

Юсуф остановился. Пять миллионов золотом за спиной в облезлом сундуке казались ему сейчас оглушительно громкими.

— Образование — залог мира, капитан, — Юсуф выдержал взгляд англичанина. — А мир — это то, в чем Персия нуждается больше, чем в британском вмешательстве.

— О, вы ошибаетесь, — Макнил едва заметно улыбнулся, и его взгляд скользнул по Софье. — Персия нуждается в деньгах. Но мы в Лондоне очень не любим, когда деньги пахнут русским керосином и министерскими печатями. Вы ведь не откажете нам в любезности показать... ваши книги?

Грюневальд сделал шаг вперед, и его рука легла на пояс, где под шинелью скрывался револьвер. Набережная Энзели мгновенно замерла. Британская империя и «Восточный узел» Витте столкнулись на узкой полоске прибрежного песка.

Напряжение на набережной Энзели достигло предела. Капитан Макнил уже протянул трость к крышке сундука, а Грюневальд незаметно взвел курок револьвера в кармане шинели. Паломники притихли, чувствуя, что сейчас на этом пыльном берегу может пролиться кровь, которая обернется большой войной.

Но в этот момент из тени ближайшего пакгауза послышался сухой, властный хлопок в ладоши. Толпа расступилась, пропуская человека, чей облик мгновенно стер с лица Макнила самоуверенную улыбку.

Это был Мирза-Асадулла, один из богатейших купцов Гиляна и тайный доверенный представитель персидского шах-ин-шаха. На нем был строгий черный кафтан и высокая каракулевая папаха, а за его спиной стояли четверо нукеров с современными винтовками «Маузер».

— Капитан Макнил, — произнес Мирза на безупречном английском, а затем перешел на фарси, чтобы его слышали все присутствующие. — Я не знал, что британская корона теперь занимается досмотром священных даров. Неужели в Калькутте закончился чай, и вы решили переквалифицироваться в портовых грузчиков?

Макнил заметно побледнел и опустил трость.

— Господин Мирза... Этот груз прибыл из Баку. У нас есть сведения, что он имеет политический характер.

— У вас есть подозрения, а у меня есть фирман шаха, — Мирза-Асадулла подошел к Юсуфу и низко поклонился ему, признавая в нем равного. — Хазрат Юнусов прибыл по моему личному приглашению. Эти книги — дар для медресе Решта и Тегерана. Если британское консульство хочет объявить войну исламской науке, вы можете начать обыск. Но боюсь, через час об этом узнает весь базар, а к вечеру — весь Иран.

Лица паломников и носильщиков исказились в гневных гримасах. По толпе пронесся глухой ропот: «Англис... кафир...». Макнил быстро оценил обстановку. Обыскивать груз под прицелом разгневанной толпы и официального лица шаха было политическим самоубийством.

— Я не хотел оскорбить чувства верующих, — Макнил отступил на шаг, делая знак своим людям.

— Мы лишь заботимся о... прозрачности. Добро пожаловать, господин Юнусов. Надеюсь, ваши «книги» принесут Персии именно ту пользу, на которую вы рассчитываете.


Британец развернулся и быстро направился к зданию консульства. Грюневальд облегченно выдохнул, но Юсуф не расслаблялся. Он видел взгляд Мирзы-Асадуллы. Это был взгляд партнера, который знает цену своей услуге.

— Спасибо за помощь, Мирза, — негромко произнес Юсуф.

— Не благодарите, Хазрат, — Мирза-Асадулла указал на карету, запряженную четверкой лошадей. — Я спас не ваши книги, я спас наш будущий заем. Мои склады в Реште готовы принять «Золотой стандарт» Витте. Но помните: в Персии у стен есть уши, а у англичан — длинные руки. Поторопимся. Кони не любят запаха поражения.

Карета Мирзы-Асадуллы, обитая изнутри тяжелым алым бархатом, тронулась, вздымая облака белой пыли. Юсуф и Софья сидели напротив персидского купца, а Грюневальд, не пожелавший расставаться с сундуком, устроился на козлах рядом с кучером, держа руку на рукояти револьвера.

Софья сидела у окна, едва приоткрыв занавеску. Её взгляд, ставший за время пути цепким и холодным, зафиксировал движение у самого края пакгауза.

— Юсуф, — шепнула она, не поворачивая головы. — Нукер в синем чекмене, тот, что замыкает наш конвой. Он отстал.

Юсуф осторожно присмотрелся. Действительно, один из всадников Мирзы придержал коня под предлогом поправки подпруги. Софья видела, как он быстро, едва уловимым движением, вытащил из-за пазухи белый платок и трижды взмахнул им в сторону британского консульства, прежде чем снова пуститься вскачь.

— Мирза-эфенди, — Юсуф повернулся к хозяину, голос его был спокоен, но в глазах застыл лед. — Ваши люди всегда так усердно сигнализируют англичанам о нашем отъезде?

Мирза-Асадулла не вздрогнул. Он продолжал медленно перебирать свои четки из бирюзы, и лишь его густые брови чуть сошлись к переносице. Он выглянул в окно, провожая взглядом удаляющуюся набережную.

— В Персии, Хазрат, трудно найти человека, у которого только один хозяин, — медленно произнес купец. — Британия платит серебром, а я плачу жизнью. Этот нукер... его зовут Касим. Его семья живет в Бушире, в зоне влияния англичан. Видимо, Макнил нашел способ напомнить ему о долге.

Мирза хлопнул в ладоши, и карета на мгновение замедлила ход. Он высунулся в окно и отдал короткий приказ на гортанном диалекте гилянцев. Юсуф увидел, как двое других всадников внезапно перерезали путь Касиму. Короткая вспышка стали, глухой удар, и всадник в синем чекмене исчез в придорожных зарослях колючки. Его конь, испуганно заржав, умчался в сторону лагуны.

— Одной тенью меньше, — Мирза-Асадулла снова откинулся на подушки. — Но Макнил теперь знает наш маршрут. Он не решился на обыск в порту, но в горах по пути в Решт у него больше возможностей. Мы не поедем основной дорогой.

Софья сжала муфту, чувствуя, как внутри неё пульсирует тяжесть «браунинга».

— Значит, мы снова меняем правила игры?

— В Персии, госпожа, правил нет, — Мирза посмотрел на Софью с неожиданным уважением. — Здесь есть только пыль, золото и способность вовремя перерезать нить, за которую тянет враг.

Карета резко свернула с наезженного тракта на узкую тропу, ведущую вглубь густых джунглей Гиляна. Воздух стал еще более влажным и душным. «Золотой стандарт» Витте погружался в зеленую мглу, где за каждым деревом могла скрываться не только британская пуля, но и вероломство новых союзников.


Глава 14. «Персидский берег»
21–23 января 1900 года. Персия. Энзели — Решт.

Энзели встретил их криками чаек, пронзительным запахом гниющих водорослей и невыносимой, липкой влажностью. После стального Петербурга и копченого Баку этот берег казался краем земли, застрявшим в безвременье. Шхуна «Мирза», тяжело дыша дымом из ржавой трубы, медленно входила в мутную лагуну Мордаб.

Юсуф стоял на палубе. Халат ахуна, пропитавшийся солью Каспия, теперь казался ему тяжелыми доспехами. За его спиной Грюневальд в неизменной серой шинели зорко следил за тем, как матросы-персы готовят сходни. Шкатулка Лианозова была надежно спрятана внутри облезлого сундука, заваленного старыми молитвенными ковриками.

— Смотрите, Хазрат, — Грюневальд едва заметно кивнул в сторону низкой набережной, где среди саманных хижин возвышалось аккуратное кирпичное здание. — Британское консульство. Они уже знают, что «Мирза» пришла с перегрузом. В порту их агенты повсюду — от таможенных писарей до нищих носильщиков.

Софья вышла из каюты, поправляя плотную вуаль. В Персии она должна была стать тенью своего мужа, безгласной спутницей паломника. Но её рука под шалью по-прежнему сжимала рукоять «Браунинга».

— Юсуф, те люди в пробковых шлемах... — шепнула она. — Они смотрят не на паломников, они считают наши ящики.

На берегу их ждал хаос. Толпа носильщиков-хамбалов с гигантскими корзинами на спинах ринулась к шхуне, как только трап коснулся земли. Юсуф вышел первым. К нему тут же подбежал человек в грязной чалме, но с удивительно цепким, не крестьянским взглядом.

— Ахун-эфенди! Молитва дошла до берега! — запричитал он на фарси, падая ниц. — Мы ждали книги для медресе в Реште.

Это был пароль. Юсуф почувствовал, как сердце кольнуло от осознания: игра в «Восточный узел» началась по-настоящему.

— Книги тяжелы, сын мой, ибо в них мудрость веков, — ответил Юсуф, подавая знак Грюневальду.

Сундук с «золотым стандартом» Витте подхватили четверо крепких персов. Они несли его бережно, как святыню. Но стоило им сделать десять шагов по раскаленному песку, как дорогу преградил высокий англичанин в безупречном белом костюме. В его руке была трость с набалдашником в виде головы льва.

— Добро пожаловать в Энзели, господин... Юнусов? — произнес он на прекрасном русском, и в его голосе прозвучал холод лондонского тумана. — Я капитан Макнил, помощник консула. Мы нечасто видим таких именитых гостей из Павловского училища. Неужели Петербург решил так щедро спонсировать персидское образование?

— Образование — залог мира, капитан, — Юсуф выдержал взгляд англичанина. — А мир — это то, в чем Персия нуждается больше, чем в британском вмешательстве.

— О, вы ошибаетесь, — Макнил едва заметно улыбнулся, и его взгляд скользнул по Софье. — Персия нуждается в деньгах. Но мы в Лондоне очень не любим, когда деньги пахнут русским керосином и министерскими печатями. Вы ведь не откажете нам в любезности показать... ваши книги?

Грюневальд сделал шаг вперед, и его рука легла на пояс, где под шинелью скрывался револьвер. Набережная Энзели мгновенно замерла. Британская империя и «Восточный узел» Витте столкнулись на узкой полоске прибрежного песка.

Напряжение на набережной Энзели достигло предела. Капитан Макнил уже протянул трость к крышке сундука, а Грюневальд незаметно взвел курок револьвера в кармане шинели. Паломники притихли, чувствуя, что сейчас на этом пыльном берегу может пролиться кровь, которая обернется большой войной.

Но в этот момент из тени ближайшего пакгауза послышался сухой, властный хлопок в ладоши. Толпа расступилась, пропуская человека, чей облик мгновенно стер с лица Макнила самоуверенную улыбку.


Это был Мирза-Асадулла, один из богатейших купцов Гиляна и тайный доверенный представитель персидского шах-ин-шаха. На нем был строгий черный кафтан и высокая каракулевая папаха, а за его спиной стояли четверо нукеров с современными винтовками «Маузер».

— Капитан Макнил, — произнес Мирза на безупречном английском, а затем перешел на фарси, чтобы его слышали все присутствующие. — Я не знал, что британская корона теперь занимается досмотром священных даров. Неужели в Калькутте закончился чай, и вы решили переквалифицироваться в портовых грузчиков?

Макнил заметно побледнел и опустил трость.

— Господин Мирза... Этот груз прибыл из Баку. У нас есть сведения, что он имеет политический характер.

— У вас есть подозрения, а у меня есть фирман шаха, — Мирза-Асадулла подошел к Юсуфу и низко поклонился ему, признавая в нем равного. — Хазрат Юнусов прибыл по моему личному приглашению. Эти книги — дар для медресе Решта и Тегерана. Если британское консульство хочет объявить войну исламской науке, вы можете начать обыск. Но боюсь, через час об этом узнает весь базар, а к вечеру — весь Иран.

Лица паломников и носильщиков исказились в гневных гримасах. По толпе пронесся глухой ропот: «Англис... кафир...». Макнил быстро оценил обстановку. Обыскивать груз под прицелом разгневанной толпы и официального лица шаха было политическим самоубийством.

— Я не хотел оскорбить чувства верующих, — Макнил отступил на шаг, делая знак своим людям. — Мы лишь заботимся о... прозрачности. Добро пожаловать, господин Юнусов. Надеюсь, ваши «книги» принесут Персии именно ту пользу, на которую вы рассчитываете.

Британец развернулся и быстро направился к зданию консульства. Грюневальд облегченно выдохнул, но Юсуф не расслаблялся. Он видел взгляд Мирзы-Асадуллы. Это был взгляд партнера, который знает цену своей услуге.

— Спасибо за помощь, Мирза, — негромко произнес Юсуф.

— Не благодарите, Хазрат, — Мирза-Асадулла указал на карету, запряженную четверкой лошадей. — Я спас не ваши книги, я спас наш будущий заем. Мои склады в Реште готовы принять «Золотой стандарт» Витте. Но помните: в Персии у стен есть уши, а у англичан — длинные руки. Поторопимся. Кони не любят запаха поражения.

Карета Мирзы-Асадуллы, обитая изнутри тяжелым алым бархатом, тронулась, вздымая облака белой пыли. Юсуф и Софья сидели напротив персидского купца, а Грюневальд, не пожелавший расставаться с сундуком, устроился на козлах рядом с кучером, держа руку на рукояти револьвера.

Софья сидела у окна, едва приоткрыв занавеску. Её взгляд, ставший за время пути цепким и холодным, зафиксировал движение у самого края пакгауза.

— Юсуф, — шепнула она, не поворачивая головы. — Нукер в синем чекмене, тот, что замыкает наш конвой. Он отстал.

Юсуф осторожно присмотрелся. Действительно, один из всадников Мирзы придержал коня под предлогом поправки подпруги. Софья видела, как он быстро, едва уловимым движением, вытащил из-за пазухи белый платок и трижды взмахнул им в сторону британского консульства, прежде чем снова пуститься вскачь.

— Мирза-эфенди, — Юсуф повернулся к хозяину, голос его был спокоен, но в глазах застыл лед. — Ваши люди всегда так усердно сигнализируют англичанам о нашем отъезде?

Мирза-Асадулла не вздрогнул. Он продолжал медленно перебирать свои четки из бирюзы, и лишь его густые брови чуть сошлись к переносице. Он выглянул в окно, провожая взглядом удаляющуюся набережную.

— В Персии, Хазрат, трудно найти человека, у которого только один хозяин, — медленно произнес купец. — Британия платит серебром, а я плачу жизнью. Этот нукер... его зовут Касим. Его семья живет в Бушире, в зоне влияния англичан. Видимо, Макнил нашел способ напомнить ему о долге.

Мирза хлопнул в ладоши, и карета на мгновение замедлила ход. Он высунулся в окно и отдал короткий приказ на гортанном диалекте гилянцев. Юсуф увидел, как двое других всадников внезапно перерезали путь Касиму. Короткая вспышка стали, глухой удар, и всадник в синем чекмене исчез в придорожных зарослях колючки. Его конь, испуганно заржав, умчался в сторону лагуны.

— Одной тенью меньше, — Мирза-Асадулла снова откинулся на подушки. — Но Макнил теперь знает наш маршрут. Он не решился на обыск в порту, но в горах по пути в Решт у него больше возможностей. Мы не поедем основной дорогой.

Софья сжала муфту, чувствуя, как внутри неё пульсирует тяжесть «браунинга».

— Значит, мы снова меняем правила игры?

— В Персии, госпожа, правил нет, — Мирза посмотрел на Софью с неожиданным уважением. — Здесь есть только пыль, золото и способность вовремя перерезать нить, за которую тянет враг.

Карета резко свернула с наезженного тракта на узкую тропу, ведущую вглубь густых джунглей Гиляна. Воздух стал еще более влажным и душным. «Золотой стандарт» Витте погружался в зеленую мглу, где за каждым деревом могла скрываться не только британская пуля, но и вероломство новых союзников.

22 января 1900 года. Ночь. Леса Гиляна.

Караван-сарай, затерянный в густых зарослях платанов и дикого инжира, напоминал руины крепости. Каменные стены, щербатые от времени, еще хранили дневной зной, но из джунглей уже потянуло сырым, могильным холодом. Юсуф и Грюневальд устроились в дальней нише двора, поставив сундук между собой.

Софья не спала. Она сидела на корточках, прислонившись спиной к шершавому камню, и прислушивалась к какофонии джунглей. Цикады внезапно замолкли. Это было похоже на то, как обрывается звук струны.

— Справа! — вскрикнула она, вскидывая «Браунинг».

Тьма в проломе стены ожила. Первым шел не крик, а свист пуль. Британцы не стали тратиться на переговоры — Макнил прислал тех, кто умел зачищать территорию быстро. Это были не регулярные войска, а наемники-сипаи вперемешку с местными соглядатаями, одетыми в лохмотья для маскировки.

Грюневальд кувырком ушел за выступ стены, на ходу выхватывая свой тяжелый «Смит-Вессон».

— Береги ящик, Юсуф!

Завязался короткий, яростный бой. Вспышки выстрелов на мгновение выхватывали из темноты безумные глаза нападавших и спокойное, сосредоточенное лицо Софьи. Она стреляла ритмично, как учил отец: два выстрела — пауза — перенос огня. Первый наемник, перемахнувший через парапет, рухнул назад, обливая камни кровью.

Юсуф выхватил кинжал, подаренный Лианозовым. Когда из тени на него прыгнул рослый перс с кривым ятаганом, ахун не стал молиться. Он сделал шаг в сторону, перехватил руку врага и коротким, страшным ударом всадил сталь под ребра нападавшему.

— Они лезут через крышу! — закричал Грюневальд.

Мирза-Асадулла и его нукеры открыли огонь из маузеров. Грохот в замкнутом пространстве двора был оглушительным. В воздухе пахло серой, жженой шерстью и смертью. Один из нападавших, одетый в добротный английский френч под местным халатом, почти дотянулся до сундука, но Грюневальд в упор разрядил в него барабан револьвера.

Через пять минут всё было кончено. Джунгли снова поглотили выживших нападавших. В тишине был слышен лишь хрип умирающего сипая и треск догорающего костра.

Юсуф подошел к убитому в английском френче. Он перевернул его телом и нашел во внутреннем кармане намокший от крови приказ.

— Это люди Макнила, — Юсуф посмотрел на Грюневальда. — Они не хотели нас убивать. В приказе сказано: «Изъять груз, свидетелей изолировать».

Софья медленно опустила пистолет. Её руки дрожали, но взгляд оставался твердым.

— Они знают, что в сундуке золото, Юсуф. Теперь они не остановятся.

Мирза-Асадулла подошел к ним, вытирая клинок о подол халата.

— Макнил совершил ошибку. Он пролил кровь на моей земле. Теперь это не политика Витте. Теперь это моя личная месть. Завтра мы будем в Реште. Там стены толще, а мои люди злее.

Грюневальд посмотрел на Юсуфа, затем на сундук.

— Мы потеряли двоих нукеров. Если завтра британцы подтянут кавалерию из консульского конвоя, караван-сарай нам не поможет. Хазрат, пора перегружать сундук на мулов. Карета — это ловушка.

После боя двор караван-сарая напоминал бойню. Юсуф стоял над раскрытым сундуком. Под слоем ковриков Грюневальд проверил сохранность стальной шкатулки. Она была цела.

— Британцы не дураки, Хазрат, — Грюневальд вытер пот со лба. — Они знают, что мы не везем само золото. Пять миллионов лишили бы шхуну плавучести. Но они охотятся за этими обязательствами. Если они захватят эти векселя и «Золотую печать», они предъявят их в Париже как доказательство того, что Россия тайно скупает Персию, нарушая все международные договоры. Это будет крах рубля.

— Значит, мы везем не деньги, а «смертный приговор» Витте, — тихо произнесла Софья, убирая «браунинг» в кобуру на поясе.

Юсуф взял в руки пачку плотных листов с водяными знаками. Эти бумаги не имели веса в фунтах, но их политический вес мог раздавить империю.

— Мы уходим в горы, — распорядился Юсуф. — Мирза, бросайте карету. Нам нужны мулы. Бумаги я разделю. Часть заберу я, часть возьмет Грюневальд. Если один из нас не дойдет — второй закончит дело.

Мирза-Асадулла кивнул, отдавая приказы нукерам. Через полчаса остатки конвоя бесшумно покидали караван-сарай. Карету, набитую камнями для веса, они пустили под откос в ближайшем ущелье — пускай люди Макнила тратят время на осмотр обломков.

23 января 1900 года. Решт. Поместье Мирзы-Асадуллы.

Решт встретил их лабиринтом узких улиц и глухими стенами домов, за которыми скрывались роскошные сады. Поместье Мирзы было настоящей крепостью. Когда массивные кованые ворота захлопнулись за их спинами, Юсуф впервые за три дня почувствовал, что под ногами не зыбкий песок, а камень.

В парадной зале, устланной коврами, стоимость которых могла бы покрыть расходы целого полка, их уже ждали. Пять человек — старейшины купеческих гильдий Решта и представители саррафов. Эти люди в тонких чалмах и дорогих кафтанах сидели неподвижно, их лица были непроницаемы.

— Хазрат Юнусов привез нам «Завет» из Петербурга, — провозгласил Мирза, занимая место во главе.

Один из купцов, старик с бородой цвета облака, медленно поднял глаза на Юсуфа.

— Мы слышали о стрельбе в лесах. Мы слышали, что кровь русских и англичан окропила нашу землю. Мы торговцы, Хазрат. Мы любим золото, но мы боимся войны, которая сожжет наши лавки. Зачем нам принимать ваши бумаги, если завтра британские пушки в Бушире заблокируют наши порты?

Юсуф вышел в центр круга. Он чувствовал, как за его спиной Грюневальд положил руку на кожаную сумку с векселями.

— Война уже идет, уважаемый шейх, — голос Юсуфа зазвучал властно и твердо. — Но это война не пушек, а воли. Британцы дают вам кредиты, чтобы забрать ваши земли. Витте дает вам партнерство, чтобы закрепить ваш суверенитет. Эти векселя — не просто долг. Это инвестиции в персидские дороги и порты. Если вы откажетесь сейчас — завтра вы будете спрашивать разрешения на торговлю у английского капрала в собственной лавке.

Он достал из-за пазухи «Золотую печать» Витте. В свете светильников она блеснула как священная реликвия.

— Я пришел сюда не как чиновник, а как ахун и брат по вере. Россия гарантирует этот заем своей честью. И я, Юсуф Юнусов, лично отвечаю перед вами каждым словом своего Закона.

Купцы переглянулись. В тишине залы было слышно, как течет вода в фонтане внутреннего дворика. В этот момент судьба «Золотого стандарта» на Востоке висела на тонкой нити доверия к одному человеку.


Глава 15. «Зарево над Рештом»
Ночь с 23 на 24 января 1900 года. Решт. Поместье Мирзы-Асадуллы.

Тишина персидской ночи была густой и обманчивой, как патока. Решт, утомленный дневным зноем, погрузился в тревожное забытье, прерываемое лишь далеким лаем собак да монотонным журчанием воды в арыках. В парадной зале поместья Мирзы-Асадуллы свет масляных ламп дрожал, отбрасывая на стены причудливые, ломаные тени. Пять старейшин-саррафов сидели на коврах, застыв в нерешительности; перед ними лежали векселя Лианозова — те самые «бумажные ключи» от будущего Персии.

Софья находилась в женской половине дома, отделенной от залы массивной резной решеткой — мушарабией. Сквозь переплетения темного дерева она видела Юсуфа, стоявшего у минбара. Внезапно её слух, обостренный днями преследования, выхватил из ночной симфонии фальшивую ноту. Это был не шелест листвы. Это был тихий, металлический скрежет — звук штыка, неосторожно задевшего каменную кладку забора.

Старшая жена Мирзы-Асадуллы, сидевшая рядом, резко схватила Софью за локоть. Её глаза в полумраке блеснули ужасом.

— Госпожа... — прошептала персиянка. — В саду чужие. Это не наши люди. У наших — мягкие чувяки, а эти... эти бьют каблуками, как англичане.

Софья не стала ждать. Она рывком высвободила руку и нащупала под складками тяжелой шали холодную, маслянистую рукоять «Браунинга». В ту же секунду небо над Рештом прорезал резкий свист, и над садом, рассыпаясь кровавыми искрами, расцвела сигнальная ракета.

— Штурм! — голос Грюневальда, находившегося в зале, прозвучал как удар хлыста.

Стеклянные двери, выходящие в сад, разлетелись в пыль. В проемы, вместе с ночной прохладой, хлынули тени в коротких куртках — наемники Макнила и местные «кочи», нанятые Рачковским. Первым делом они ударили по светильникам. Зала погрузилась во тьму, расцвечиваемую лишь вспышками выстрелов.

Грюневальд действовал с механической точностью. Одним мощным толчком он опрокинул тяжелый дубовый стол, инкрустированный перламутром, создавая единственное надежное укрытие.

— Хазрат, шкатулку за пазуху! — рявкнул секретарь, открывая огонь из своего «Смит-Вессона». Каждое нажатие на спуск сопровождалось коротким, сухим громом, выбивающим щепу из колонн. — Софья, к стене! Уходите через галерею!

Юсуф почувствовал, как стальная шкатулка с векселями обожгла ему грудь сквозь ткань халата. Пять миллионов. Векселя, которые он считал благословением для своей мечети, теперь превратились в приманку для смерти. Он видел, как один из саррафов, седой старик, только что тянувшийся к переу, рухнул навзничь, обливая кровью бесценный исфаханский ковер.

— Уходим к подвалам! — прокричал Мирза-Асадулла. Он сорвал со стены старинную саблю, но в другой руке у него был современный маузер. — Там потайной ход под фундаментом, он выведет к мечети!


Софья ворвалась в залу в тот момент, когда трое наемников уже перемахнули через баррикаду. Она стреляла ритмично, не давая страху сковать пальцы. «Хлоп-хлоп-хлоп» — певучий звук «Браунинга» вносил хаос в ряды нападавших, привыкших к грохоту тяжелых армейских револьверов.

Прорыв через горящее поместье напоминал схождение в ад. Нападавшие подожгли циновки и тяжелые занавеси; едкий дым забивал легкие, мешая дышать. Грюневальд шел первым, прокладывая путь среди рушащихся балок. В узком коридоре, ведущем к подземелью, им преградил путь офицер в английском френче — один из помощников Макнила.

— Сдайте «Омегу», Юнусов! — закричал он, целясь Юсуфу прямо в лицо. — Вы всего лишь учитель, не губите свою душу!

Грюневальд нажал на спуск, но услышал лишь сухой щелчок — осечка. Сердце Юсуфа пропустило удар. Он видел дуло револьвера, направленное на него, видел решимость в глазах англичанина...

Серия быстрых выстрелов Софьи со стороны спины оборвала жизнь офицера. Он рухнул, зажимая рану, и Грюневальд, не теряя ни секунды, перешагнул через тело, увлекая Юсуфа за собой в провал подвала.

Они вынырнули из-под земли уже за пределами пылающего сада, в узком переулке, где пахло сточной водой и озоном. Решт гудел. Звон набатных колоколов и крики муэдзинов смешивались в один безумный гул. Юсуф обернулся: над поместьем Мирзы-Асадуллы стояло огромное, яростное зарево.

— Твой «Золотой стандарт» начал требовать крови, Юсуф, — прохрипел Грюневальд, перезаряжая оружие на ходу. — И это только проценты. Основной долг мы будем платить позже.

Юсуф крепче прижал шкатулку к ребрам. Он понял: в эту ночь он окончательно перестал быть ахуном. Он стал Хранителем.

— К мечети! — выдохнул он, сжимая руку Софьи. — Там, под сводами, мы закончим это дело. Там бог сильнее британских пуль.


Глава 16. «Тень минарета»
Ночь с 23 на 24 января 1900 года. Решт. Соборная мечеть.

Гул погони и треск пожарища в поместье Мирзы-Асадуллы затихали в лабиринте кривых улиц Старого города, но Решт продолжал вибрировать от тревоги. Соборная мечеть возвышалась над ним безмолвным каменным исполином, чьи купола в лунном свете казались отлитыми из холодного серебра. Юсуф, Софья и Грюневальд, задыхаясь от быстрого бега, ворвались под сень высокой входной арки. Тяжелые кованые двери с глухим рокотом закрылись за ними, отсекая яростное зарево и крики наемников.

Внутри мечети воцарился прохладный, почти ледяной сумрак. Здесь пахло старым камнем, сухими травами и сандалом — запахом, который не менялся веками. Огромное пространство под главным куполом казалось бесконечным; свет луны, пробиваясь сквозь стрельчатые окна, рисовал на коврах причудливые голубые узоры, похожие на карту неведомых созвездий. Здесь, под защитой священных сводов, британская сталь Макнила теряла свою силу. Капитан был профессионалом, и он прекрасно понимал: один шаг вооруженного «неверного» через этот порог — и завтра весь Восток вспыхнет священным пожаром, в котором британское консульство сгорит первым.

— Мы в безопасности, пока здесь не начнется рассветная молитва, — Грюневальд тяжело опустился на колени у одной из колонн, не сводя глаз с дверей. Он не молился. Его пальцы привычно проверяли барабан револьвера, а взгляд сканировал тени. — Но к утру Макнил выставит посты на каждом углу. Рачковский не из тех, кто позволит нам уйти, даже если мы забились в самую глубокую нору Персии.

Юсуф медленно подошел к минбару — высокой кафедре проповедника, вырезанной из темного ореха. Его руки, всё еще хранившие жар битвы и запах пороха, осторожно извлекли из-под окровавленного халата стальную шкатулку.

— Здесь мы и закончим, — твердо произнес Юсуф. Его голос, усиленный акустикой купола, зазвучал глубоко и властно. — Мирза-Асадулла, зовите тех, кто дошел.

Из глубоких теней колоннады, кутаясь в опаленные пламенем халаты, начали выходить фигуры. Пять старейшин-саррафов, хозяев персидского золота, выглядели сейчас как тени на руинах. Они смотрели на Юсуфа с суеверным страхом: этот человек принес в их жизнь огонь, но он же стоял сейчас под сенью Бога, не выпуская из рук «Золотую печать».

— Вы привели смерть под наш кров, Хазрат, — произнес старший из купцов, чья борода была серой от пепла. — Англичане сожгли наши лавки за одну ночь. Зачем нам теперь ваши бумаги?

— Я привел сюда не смерть, а достоинство, которое у вас пытаются выкупить за гроши, — отрезал Юсуф. Он раскрыл шкатулку прямо на кафедре. В тусклом свете единственного масляного светильника, который зажег Мирза, векселя Лианозова и «Золотая печать» Витте блеснули, как священные реликвии. — Пять миллионов. Здесь и сейчас. Каждый из вас ставит подпись, принимая долю в великом деле. С этого момента вы — не подданные, за которых решает Лондон. Вы — акционеры империи, которая строит дороги, а не виселицы.

Грюневальд достал из потайного кармана складное перо и дорожную чернильницу. Сцена была почти невозможной для этого века: в святая святых исламского Решта, на месте, откуда читаются проповеди, при свете свечи и под негласным прикрытием «Браунинга» в руках бледной русской женщины, рождался «Восточный узел».

Софья стояла у входа, прижавшись спиной к холодному камню. Она видела, как в руках мужа перо превращается в оружие, перед которым бессилен весь британский флот. Каждый росчерк на бумаге был ударом по расчету Рачковского.

— Подписывайте, — Юсуф протянул перо старейшине. — Если к утру эти векселя не будут заверены вашей печатью и моей верой, Макнилу не нужно будет штурмовать мечеть. Он просто купит ваше будущее.

Старик-сарраф медленно поднялся на ступени минбара. Взглянув на Юсуфа, он увидел в его глазах не учителя, а лидера, наделенного стальной волей. Перо скрипнуло по плотной бумаге. В этот момент «Золотой стандарт» Витте перестал быть финансовым экспериментом в Петербурге — он стал кровью и плотью восточной политики.

— Дело сделано, Хазрат, — Грюневальд аккуратно сложил подписанные листы, пряча их в непромокаемый кожаный баул. — Теперь у нас есть Персия. Осталось лишь выйти отсюда живыми.


Глава 17. «Пепел и горизонт»
24 января 1900 года. Персия. Побережье Энзели.


Предрассветный туман плотным, липким саваном лежал на прибрежных дюнах, скрывая границу между серой водой и серым песком. Всадники двигались шагом, стараясь не тревожить гальку — в этой тишине любой звук разносился на версты. Юсуф чувствовал, как усталость свинецом наливает веки, но пальцы по-прежнему крепко сжимали поводья. За его спиной, в кожаном бауле, притороченном к седлу Грюневальда, покоилась судьба Персидского займа.

Софья ехала чуть поодаль. Её вуаль была откинута, и лицо, осунувшееся от бессонных ночей, казалось высеченным из бледного мрамора. Она больше не прятала «Браунинг» в муфту — пистолет открыто лежал в кобуре на бедре, став частью её нового, пугающего облика.

— Грюневальд, время? — шепнул Юсуф, когда впереди послышался рокот прибоя.

— Пять минут до срока, Хазрат, — Виктор Павлович, не оборачиваясь, достал из жилетного кармана золотые часы. Сухой щелчок крышки прозвучал как выстрел. — Если «Мирза» не подошла к берегу, нам придется принимать последний бой на этих дюнах. Рачковский не даст нам второго шанса.

Сквозь марево тумана проступил ржавый, угловатый силуэт шхуны. Она шла без огней, едва заметная на фоне предрассветного неба. В ту же секунду из прибрежных зарослей джингиля ударил залп. Макнил не сдался — он выставил засаду у самой кромки воды.

— В галоп! К шлюпке! — рявкнул Грюневальд, выхватывая сигнальную ракетницу.

Кони рванули с места, выбивая фонтаны мокрого песка. Пули свистели над головами, вгрызаясь в кожаные седла. Юсуф видел, как от шхуны отвалила лодка, и гребцы-персы налегали на весла так, что дерево стонало. Они достигли мелководья одновременно. Юсуф буквально сбросил Софью в шлюпку, следом, прикрывая их огнем из револьвера, прыгнул Грюневальд, не выпуская из рук драгоценный баул.

Последним, уже по пояс в ледяной воде, в лодку ввалился Юсуф. Он обернулся и увидел на вершине дюны одинокую фигуру в белом костюме. Капитан Макнил стоял неподвижно, опустив свою трость. Он не приказал стрелять вдогонку — он понимал, что проиграл не бой, а целую империю.

Когда «Мирза» легла на обратный курс, Юсуф долго стоял на корме, глядя на исчезающий берег Персии.

— Мы сделали это, Юсуф? — Софья подошла и молча встала рядом, её рука коснулась его плеча.

— Мы спасли золото Витте, Софья. Но мы открыли дверь, за которой нас ждут не молитвы, а пороховой дым.

30 января 1900 года. Санкт-Петербург. Дворцовая набережная.

Петербург встретил их колючей, злой метелью. Витте ждал их в министерстве, в малой приемной, где не было лишних глаз. Когда Юсуф вошел, Сергей Юльевич стремительно поднялся, и его массивная фигура в свете камина показалась Юсуфу фигурой античного божества.

— Вы привезли их, Хазрат? — голос Витте дрожал от сдерживаемого азарта.

Грюневальд молча положил на стол подписанные векселя. Витте медленно, смакуя каждое имя, пролистал реестр. На его лице отразилось торжество человека, который только что выиграл партию у самой смерти.

В этот момент дверь открылась, и в приемную вошел Рачковский. Он был безупречен — черный фрак, накрахмаленная сорочка, — но под его глазами залегли темные, почти черные тени.

— Поздравляю с возвращением, господин Юнусов, — Рачковский едва заметно кивнул. — Говорят, в Реште было жарко. Жаль, что ваша «мечеть» обошлась казне так дорого в плане... человеческих ресурсов.

Витте подошел к Рачковскому вплотную, нависая над ним всем своим весом.

— Провал вашей агентуры, Петр Иванович, — это не расходы казны. Это ваша личная некомпетентность. Пока ваши наемники жгли сено в джунглях, Хазрат завязал узел, который вы не развяжете и за десять лет.

Витте взял со стола один из векселей и помахал им перед носом главы сыска.

— Свободны, Петр Иванович. И помните: если завтра «Омега» всплывет в Париже, я буду знать, кто её продал. И тогда никакие Великие Князья вас не спасут.

Когда Рачковский вышел, Витте обернулся к Юсуфу.

— Мы победили сегодня, Юсуф. Но это лишь передышка. Запомните этот день. До 1904 года у нас есть время построить вашу мечеть и мою индустрию. Но потом... потом нам придется платить по всем этим векселям кровью.

Юсуф вышел из министерства на холодный ветер набережной. Он чувствовал странную пустоту. Первый том его жизни был окончен. Впереди была тишина — длинная, пятнадцатилетняя тишина, прежде чем «Золото и порох» снова потребуют своего Хранителя.