Малахитовая шкатулка

МАЛАХИТОВАЯ ШКАТУЛКА

Захотелось мне почитать Бажова. Какой-нибудь волшебный сказ из его Малахитовой шкатулки. Почувствовать пряный вкус давно оставленной родины.
Открыл трехтомник Бажова в электронной библиотеке Никитина-Перенского. Только вместо первого тома, открыл случайно третий, а там вместо Уральских сказов – Уральские были. Неохота было возиться, скачивать еще один том, дернул мышкой, открыл, где открылось, и начал читать. Что-то про колхозников, про трактора, про кино…
И стало мне дурно на середине страницы.
Потому что несмотря на очевидное мастерство автора, почувствовал фальшь. Хорошо знакомую, старую советскую лжу. И изъяснялись, и вели себя эти герои Бажова не так, как говорят и ведут себя советские люди в провинции. Знаю по опыту. Закрыл книгу, читать дальше расхотелось.
Вспомнил невольно один мелкий уральский эпизод, даже не происшествие, а так… мелочь.
Гостили мы с женой у тестя с тёщей… на даче километрах в двадцати от Челябинска. 
Поехали однажды на тестевых жигулях на заброшенный карьер недалеко от шахтерского города Коркино. Позагорать и искупаться.
Солнце жарило вовсю. Комары пели свою песню… 
День был будний, на песчаном пляже загорали только несколько человек. Женщины в бикини, мужчины в плавках. Похоже, тоже дачники.
Расстелили большое зеленое одеяло подальше от других… искупались… Тесть закурил.
Тёща и жена читали, отгоняя редких на солнце слепней. Я мечтал.
Идиллия.
Но тут на пляже появились новые люди – подростки лет 12-14. Сорняки. Расселись на песке недалеко от нас.
Все как один – страшно худые, бледные, рябые, курносые, с впалой грудью и обкусанными ногтями на нечистых руках.
В ужасных черных трусах и кедах.
Сели в кружок, закурили папиросы, и начали нагло на нас посматривать, плевать в нашу сторону и что-то громко обсуждать.
Один из них достал из сумки финку и многозначительно нам показал. Другой играл заточенной отверткой…
Я не понимал их отрывистую, харкающую речь. Она состояла почти исключительно из непечатных слов… из мата. И не просто мата, а его местного варианта. Неизвестного филологам из Института русского языка имени Пушкина.
Мой тесть, профессор Политехнического института в Челябинске, за свою долгую жизнь повидавший всякие виды, послушал их, посмотрел на нож и отвертку, помрачнел… поморгал, покачал головой и шепнул мне: Не пялься на них. Сейчас же уходим отсюда. Тихо и без разговоров.    
Тоже самое он сказал своей жене и дочери.
Женщины, вопреки ожиданиям, не стали артачиться, быстро собрались, свернули зеленое одеяло и пошли к стоящим в ста метрах от пляжа жигулям.
Тесть быстро проверил, не спустили ли колеса. Не поцарапан ли капот. 
Все хорошо.
Сели в машину и поехали.
Тесть и тёща всю дорогу угрюмо молчали.
Я что-то сказал жене, она нахмурилась и приложила палец к губам. Гневно посмотрела на меня. Что такое?
Когда мы приехали, тесть пробурчал: «Хорошо, что они нам шины не прокололи».
Тёща так прокомментировала его реплику: «Коля, ты всегда из мухи делаешь слона».
Тесть промолчал, играя желваками.

На даче, во время обильного обеда с водкой, пельменями, жареными свежими грибами, которые собрали вчера в бесконечном березовом лесу, начинающимся прямо за дачей и тянущимся до самого Кургана, салатом из купленных на рынке в Коркино помидоров и мясным пирогом, разговор не клеился.
Я начал было острить… рассказал что-то из институтской жизни. Разговор никто не поддержал.
Хотя я и пытался ограничивать себя, объелся. Пузо раздулось. Тьфу!
После обеда решили вздремнуть. Теща с тестем уединились в спальне, на большой старомодной железной кровати. По ночам она ужасно скрипела.
Мы с женой пошли в свою отдельную маленькую комнатку на другой стороне дома, в которой помещались только два старых матраса. Жена прилегла ко мне на плечо, и только тогда я спросил ее: Слушай, о чем говорили эти мальчики на пляже? Я кроме матерных слов ничего не разобрал. И почему мы вдруг уехали?
Ответ жены меня поразил: Папа подстраховался. И не зря. Эти мальчики говорили о том, что неплохо бы было продырявить ножом и отверткой тебя и папу… а меня и маму изнасиловать. Обсуждали это, ничуть не стесняясь, смакуя детали. Про маму они говорили, что ее «для начала хорошо было бы полапать за жирные дойки», а затем «запустить ей хорька в пилотку», меня они называли – «узкоколейкой», говорили, что у них есть для меня подходящие «карандаши», папу называли – почему-то – «гинекологом», а тебя – «ботаником». Один маленький, рыжий, зеленоглазый, тер все время свои трусы и бормотал: «Хочу палку кинуть. Палку. Палку. Палку». В слове «хочу» он делал ударение на «о». Другой, длинный, неотрывно смотрел на меня, как будто жалом впился и шептал. Не буду говорить тебе, что… так гнусно. И руками показывал так… Мы тебе не сказали, не хотели пугать, но тут недалеко, в соседнем дачном поселке неделю назад произошло массовое изнасилование и убийство. Изнасиловали дачницу, 72-х лет, прямо у нее в доме. Перелезли в полночь через забор, разбили окно, ворвались в дом. И издевались над старухой до утра. А потом запыряли до смерти ножами или заточками в живот. Соседи слышали крики, но вмешаться побоялись. Никто даже милицию не вызвал. Да и как вызвать – телефонов тут нет. Все сидят по домам и трясутся за свою задницу. Может быть эти самые пляжные пацаны и отличились. Милиция тут не работает, потому что менты – сами бандиты. У нас в прихожей на всякий случай всегда топор на тумбочке лежит. Под газетой.