Детской правды торжество. Ольга Бешенковская

Стержнем ее жизни была деятельная любовь: к семье, к друзьям, к поэзии, и она воплотилась не только в ее творчестве, но и в активной издательской деятельности в период эмиграции.
Ольга Бешенковская – удивительный поэт. Ее слово всегда весомо, ритмически виртуозно, обладает невероятной эстетической силой, а экспрессия драматизма достигает, если можно так выразиться, «бешеного» нравственного накала. Абсурдность окружающей поэта советской жизни, выплескивающейся в ее «заснеженных» строках, поражает предельной искренностью и холодит нездешней изморосью.
***
В поголовно счастливой огромной стране,
Максимально приближенной к раю,
Я отравленной речкой в глухой стороне
Незаметно для всех умираю.
Зарываюсь в песок, никого не кляня,
Ибо нет персональных виновных:
Вы все дружно отходы сливали в меня
И плевали из кресел сановных.
Сын мой, внук мой, потомок, пустое меля,
Загляни, как в генезис, в природу:
Ты раздвинешь осоку, увидишь меня,
И войдёшь в мою мёртвую воду…
Осторожней ступай: там железо на дне,
Банки-склянки в названиях стёртых…
И вздохнёшь, и поймёшь, как в счастливой стране
Добивала тоска полумёртвых…


  ***

Невнятен мне иврита иероглиф.
Так получилось. Так задумал Бог:
что мы, его разведчики, продрогли
в стране, где снег и версты – без дорог…
Не заносясь, не праздновали труса
и не молились идолам чужим.
Он, верно, видел в каждом Иисуса,
он, может, этим только-то и жил…
Но – разбрелись в полпреды и в чекисты,
В ростовщики, в торговцы всем и вся…
И – умер Бог.

Проворный и речистый,
живёт народ, по свету колеся.
Растёт себе, штудируя науки,
забыв о главной, брошенной в пыли:
что избран был он Господом на муки,
а вовсе не в президиум Земли.
Вот потому и вязнем в бездорожье
(куда ни глянешь – слёзы по щеке),
вдруг вспоминая всуе имя Божье
на непонятно вещем языке…


      ***

На зубах скрипел песок,
             шла осада.
Не висок, а дух высок
           твой, Масада.
Пусть им имя легион,
          хватит Рима.
Жёлт песок. И жёлт огонь.
        Всё - горимо.
Жажду взглядом утолив
       в Божье небо,
знали – больше нет олив
        и ни хлеба.

Ни надежды на побег,
         ни подмоги.
Первый подвиг. Первый век
         синагоги.
Обнимите жён, мужи, -
        время тризне!
Пусть им наши куражи,
        а не жизни!
Лучше гибель, чем клеймо,
       что – отрепье…
… Поналипло к нам дерьмо
        раболепья.
Не грозит нам дефицит
       прохиндеев…
Но - великий суицид
       иудеев!

Занесло песком года,
       да не стёрто.
Даль как жёлтая звезда
        распростёрта.
Не для МИДа, не для вида
       фасада –
Золотая пирамида
      Масада.
Приходите погордиться,
      старея,
не забывшие традиций,
       евреи.

     «Памяти поэта»

Слава богу, что так, в Елабуге,
а иначе бы шли за гробом,
равнодушно смурные лабухи,
каждый – нанят, и каждый – робот.
А в Париже или в Берлинии
провожали бы языками
злыми. Платьями – сплошь павлиньими.
(время – бросить последний камень…)
Кто травил – тот бы первый – плаксою
над челом, что уже увенчано…
Если мазал при жизни ваксою,
возопил бы: «Святая женщина!»
Ты и так им, как Богородица,
отдала всё своё святое…
Не страдают от безработицы.
Не бывает у них простоя:
расшифровывают, печатают,
набиваются в фавориты…
Хорошо, что ушла, печальная,
прямо к Богу! – Без волокиты…
И – поклон тебе от поэзии.
И – ночной мой дрожащий шёпот…
Мне легко танцевать по лезвию:
У меня – твой бессмертный опыт…

     ***

Интеллигенты советской поры
в серых пальто соловьиной невзрачности…
Чистоголосы, тихи и мудры,
и худоба – до осенней прозрачности.
Вздрог от звонка – не плебейский испуг,
но – осторожность: успеем, ребята мы
поднакопивши деньжонок, - на юг,
если не в пермскую стынь 35-ю…
Интеллигенты советской поры
слушали ночью «Свободу» и Галича,
спали, готовы взойти на костры, -
Было ли это? – Да, Господи, давеча!..
Драма окончена. Занавес снят.
Окна распахнуты! Цепи разорваны!
И диссиденты друг друга бранят
бывших врагов развлекая разборками…
Интеллигенты советской поры
плавятся в славе как мягкое олово.
Не для того ли нужны топоры,
чтоб не кружились беспечные головы?..
Чтобы чердак – будто царский чертог,
чтобы весь мир – в темноте – кинолентами…
Полнятся Запад, и Юг, и Восток
старыми русскими…
… интеллигентами?
Зависть и злоба, возня за чины
Вот ведь: свободны, согреты и денежны…
Хоть на четыре кричи стороны:
где же вы?
Где же вы?
Где же вы?
Где же вы?


     «Кони Клодта»

Всяк кулик – своё болото,
Вот и я безмерно чту…
Кони Клодта, кони Клодта
На Аничковом мосту!
Чем вы дальше – тем вы ближе,
Теплокровнее, родней.
Хоть в Берлине и в Париже
Столько вздыбленных коней…
Но сквозь мира позолоту
Проступают налету
Кони Клодта, кони Клодта
На Аничковом мосту!
Память сердца – наше иго.
Только выдохнешь, греша:
Над Венецией квадрига
Вероломно хороша…
А в виски стучится кто-то:
Это значит, - на посту
Кони Клодта, кони Клодта
На Аничковом мосту…
У степных – такие лица!..
(Пастернаку ль – не родня?..)
Можно запросто влюбиться
В грустноглазого коня…
Распахнуть ему ворота!
Но – врываются в мечту
Кони Клодта, кони Клодта
На Аничковом мосту…
И – сошедшей капитанкой
С корабля уплывших лет –
Надломить бы над Фонтанкой
Свой прощальный силует…
Лист осенний… Чья-то лодка…
Но…
Не пустят за черту
Кони Клодта, кони Клодта
На Аничковом мосту…
Город мой, твои таланты
Разбрелись по всей земле…
Но вернутся иммигранты
Строить новое пале!?
Здесь высокой жизни нота!
И звучит, вплетаясь в быт,
Имя Клодта, имя Клодта –
Стук
    приглушенных
             копыт…

     ***

Так всегда на свете было,
оттого и тёмен свет:
надругалось мерзко быдло
над понятием «поэт».
Ну-ка, бледный небожитель,
землю жри… Горька на вкус?
И сверкнёт гэбэшный китель,
и мелькнёт вождецкий ус…
Ну а раньше? Ну а прежде?
Тот же метод, та же страсть:
на Христе порвать одежды –
и Учение украсть…
Но бессмертно наше слово,
наша слава – впереди.
Пётр и Павел, вам – улова!
И – смятение в груди…
Ну а быдлу – то, что быдлу,
что желает и само:
приравнять дерьмо к повидлу,
и – роскошное ярмо…

     ***

Лёгкий – с изнанки жары – холодок.
Утренний август. Прощание с летом.
Хруст сухожилий. Сутулый ходок.
Сколько на ваших? – Помедлит с ответом…
Кажется видимым шорох минут,
слышно, как яблоки зреют тугие…
Чуть замечтаешься – годы мелькнут…
Глянешь, очнувшись: а рядом другие
люди и нравы, деревья, дома…
(В рай или ад эмиграции чудо?)
Съёжишься в майке. А это – зима.
Надо же, в августе… Боже, откуда…

     ***

Семь лет – один ответ,
и снова – сон глубокий…
Я знаю, что кивнёт
согласно каббалист…
И мимо пролетит
печальный, одинокий,
чтоб новым корнем стать,
скукожившийся лист…

Не следует роптать
на ветер переменный.
Стерпи – и новый день
подымется в зенит!
Мне чудится опять,
что в чашечке коленной
мой завтрашний разбег,
как ложечка звенит…

Так после тесных сот –
простора мне, простора!
Дерзну поцеловать
и Обскую губу…
А жизнь – на то и жизнь,
чтоб самое простое
являло вещий смысл
и вылилось в Судьбу…


     ***
Из цикла «Диагноз»
Всё будет так же, как при мне,
хотя меня уже не будет:
щербинка эта на луне
и суетящиеся люди.
И золотое Рождество
с его цинизмом, китчем, сказкой,
и детской правды торжество
в тетрадке, названной «раскраской».
Мы наполняем трафарет
беспечной зеленью надежды.
Шальной прибой, полночный бред,
зимы весёлые одежды.
И вдруг в предчувствии конца
печаль под сердцем шелохнётся.
И от Небесного отца
лицо к земному обернётся.
Какой отчаянный бедлам
трудов и дней беспутно ленных…
И сердце рвётся пополам
на Здесь и Там, на две Вселенных.