Сиреневые сумерки

Сумерки были именно сиреневые — холодные, прозрачные, как тонкий лёд. В них, словно забытые миром звёзды, медленно и бесцельно кружились снежинки. Они падали на аллеи пустого парка, на замёрзшие ветви старых лип, на одинокую скамью у обледеневшего пруда.

Скамья стояла заброшенно-печальная. На её сиденье лежала пушистая белая полоска — никто не приходил стряхнуть снег, не приходил присесть. Она была просто памятником, частью пейзажа. Но для него — центром вселенной.

Он стоял поодаль, не решаясь приблизиться, и смотрел. Дыхание превращалось в облачко пара и растворялось в сиреневом воздухе. Он не чувствовал холода. Внутри горело.

В памяти всплыла строчка из стихотворения:
«В судьбе моей, в душе — любовь не угасает. Первая любовь, далёкая...»
Она и правда была далёкой. Не в километрах, а во времени. Той девочке с ясными глазами и тёплой ладонью, которая когда-то сидела с ним на этой скамье, сейчас было бы уже под сорок. Где она? Кто с ней? Он не знал. И знать не хотел. Потому что та, которая жила в нём, не имела возраста, не имела быта. Она осталась навсегда семнадцатилетней — смелой, нежной, бесконечно важной.

«Летят ветра мятежные, никак не успокоятся...»

Да, никак не успокоится. Прошли годы, построилась жизнь: работа, другие отношения, заботы. Но где-то в самом глухом, самом тихом углу души эта любовь не унималась. Она не мешала жить, нет. Она просто была. Как фоновая музыка сердца. Как та самая искорка, которая, кажется, давно погасла, но стоит только войти в эти сиреневые сумерки, в этот парк — и она вспыхивает снова, отогревая изнутри.

Снежинки падали, хороня под белым покрывалом все мелкие обиды и людские горести. Здесь, в этой тишине, не было места сиюминутному. Здесь была вечность.

Он сделал шаг, потом другой, подошёл к скамье. Аккуратно, почти благоговейно, смахнул снег с одной половины и сел. Рядом, на другой половине, снег остался лежать нетронутым — место для призрака, для тени, для неё.

«Давнишняя любовь моя останется единственной...»

Он знал, что это правда. Не единственной в жизни, но единственной в этом измерении — в измерении первой щемящей откровенности, абсолютной веры и той особенной, неповторимой боли, которая слаще любой радости. Та любовь определила его. Научила чувствовать. Сделала тем, кто он есть.
Он не ждал встречи. Он пришёл на свидание — с самим собой, с тем юношей, который навсегда застрял здесь, в сиреневых сумерках.

«Любовь моя далёкая... зовёт меня. Хранит меня».

Да, именно хранит. От очерствения, от цинизма, от веры в то, что в мире нет ничего святого. Она была его тайной цитаделью, куда не могло достать ничто пошлое и обыденное.
Он встал, оставляя на скамье углубление от своего тела. Пора было идти. В мире за пределами парка горели жёлтые окна домов, ждал ужин, звонил телефон. Но теперь он унесёт с собой тихий свет той искорки.

Повернувшись, он в последний раз взглянул на скамью — на свою половину, пустую, и на её, заснеженную. Любовь не забудется. И никогда не кончится.

А снежинки, белые и чистые, продолжали летать в сгущающихся сиреневых сумерках, стирая след его шагов.