Трамп и тевтонские тётки типа Каи Каллас

Трамп и «тевтонские тётки»

Эпиграф:
«Самые страшные преступления совершаются
во имя самых прекрасных слов».
                Альбер Камю



В публикациях эссе «Тевтонские тётки правят ЕС» и «Тевтонские тётки: от Коломбо до Каи Каллас» я пытался описать впечатление, которое в юности произвело на меня произведение Проспера Мериме «Коломбо».


В советское время образ женщины подавался в подчеркнуто идеализированной форме. Это был образ миротворца, матери, носительницы сострадания и гуманизма. Женщина ассоциировалась с будущим без войны. Поэтому первое знакомство с Коломбо стало для меня шоком. Уже с первых страниц прекрасная героиня предстает не жертвой и не пассивным наблюдателем, а провокатором кровной мести на острове Корсика — хранительницей вендетты.


Позже в литературе и истории я не раз встречал схожие образы, где женская красота и обаяние становились инструментом — в том числе и политическим. Но второй, куда более тяжелый шок я испытал в 1990-е годы в Молдове и на Украине, где лично наблюдал, с какой легкостью часть женщин была вовлечена в проституцию и превращена в товар. Иллюзия «естественного гуманизма» рушилась окончательно.


Термин «тевтонские тётки» не направлен против женщин как таковых. Напротив, он лишь подчеркивает простую истину: женщины, как и мужчины, бывают разными — по характеру, по мотивации, по степени ответственности. Опасность возникает тогда, когда идеализация подменяет анализ.


Советская традиция идеализации — не только женщины, но и человека вообще, но особенно "человека труда (пролетария)" — была типичной ошибкой упрощенчества, присущего большевистскому мышлению. Сложность мира заменялась схемой, а схема — лозунгом.


Поэтому в политике ЕС мне особенно бросалось в глаза, как женщины, пришедшие или приведённые в политику, начинали говорить о войне — порой вплоть до ядерной — с поразительной легкостью. Создавалось ощущение, что некоторые из них выступают более агрессивными подстрекателями большой войны, чем мужчины. В их риторике иногда ощущался элемент самоуверенности, почти бравады.


При этом было очевидно, что реальные военные решения и последствия предполагалось переложить на других — прежде всего на США. Казалось, достаточно правильно спровоцировать, подтолкнуть, морально обязать.


И вдруг, как гром среди ясного неба, появляется Дональд Трамп — фигура грубая, неудобная, для совремнной западной цивилизации архетипически «мужская». И он произносит то, что стало табу в современном мире:
я мужчина и отвечаю за то, что происходит с Западной цивилизацией.

Не за абстрактные ценности.
Не за чужие стратегии.
Не за красиво сформулированные призывы.

Если позволить себе литературную метафору, произошедшее можно представить в виде воображаемого диалога, где персонаж, напоминающий Трампа, говорит персонажу типа Кая Каллас:

«Если, Мадам, вы хотите воевать — воюйте.
Но без меня.
Без апелляций к моим рыцарским обязанностям.
Без попыток сделать мою реальную мужскую мощь разменной монетой.
Я выбираю свою семью и жизнь, а не чужую войну».

История знает немало образов женщин, чья красота сочеталась с холодной решимостью — от Коломбо Мериме до Миледи у Дюма. Это не обвинение и не приговор. Это напоминание: ни красота, ни пол, ни правильная риторика не являются гарантией гуманизма. Более того женская красота, обаяние и умение увлечь мужчину иллюзией романтического дурмана, несёт в себе особую форму опасных заблуждений.

Мир становится особенно опасным тогда, когда войну начинают оправдывать морально обаятельные и неотразимо прекрасные женщины — спокойно, уверенно, без сомнений. И ещё опаснее мир становится тогда, когда жертвами войны делают тех, кто её не выбирал.