Два длинных, три коротких

               
       Это можно не читать. Если  затронутая тема не волнует  или  есть с кем поделиться мыслями,  возникшими на основе испытанных чувств.  На сей раз эти заметки спровоцировал Михаил Швыдкой своей прочно-укоренившейся на канале «Культура» программе «Агора.»1

       Дома у Ии никогда не водилось и не водится телевизионной программы: просто она ежедневно, переделав все возможные интеллектуально-физические дела, шлёпается-брякается, вернее,  аккуратно погружается в мягкую, отзывчивую теплоту диванной подушки, огораживает себя от внешнего мира грецкими орехами и фруктами и целиком отдаётся телевидению, какую бы, извиняюсь,  хрень оно ей  не показывало. Несмотря на засилье «муришши» по подавляющему большинству каналов, она всегда находит утешение  в двух, никогда не подводящих, безошибочных   источниках  удовлетворения  - это канал  «История»  и канал «Культура»  (даже если мы делаем им  рекламу, в которой ни тот, ни другой, как говаривали в уплывшее советское  время, не нуждается). 
       
        Покончим с этими, свойственными  Иечке, "лингвистическими завихрениями" (как  их обозначил  ИИ!)  и  вернёмся, как говорится, к нашим баранам… Михаил Швыдкой, высоко- и разнообразно-титулованный  последовательно-и-одновременно  министр культуры, худрук театра, медиа-менеджер,  представитель президента  - перечисление  составит длинный список.  Сегодня он  -  ведущий  «Агоры», и вполне на месте. Жив курилка…

       Случайно попадая на его передачи, Ия их не покидает, хотя темы для обсуждения бывают подчас вымученными. Однако вчерашняя передача о том, можно ли менять классику в театральных постановках, её, видимо, так зацепила, что она поддалась соблазну излить на бумаге душу и заодно заморочить голову читателю.

        Добравшись до канала «Культура»,  Ия начала вглядываться в лица участников: три лица из шести  оказались  ей знакомы. У Швыдкого в студии всегда три кресла слева  и три кресла справа. В идеале, по разные стороны должны обосноваться люди несхожих мнений, но вчера было не совсем так.

    Одно маленькое  извинительное отступление.  Надо признать,  что Ия не заядлая театралка.  Да что там говорить, в последние годы она вообще редко ходит на театральные постановки. По ряду причин. Возможно, она перестала активно посещать театр, однажды попав  лет этак тридцать назад на спектакль  театра Льва Додина, где со сцены нёсся  такой неприкрытый, наверняка вполне обоснованный, как теперь говорят, сюжетный мат-перемат,  характеризующий   тогдашнюю жизнь, что она  весь спектакль только и делала, что вертела головой, поглядывая на реакцию сидящих в зале несовершеннолетних  детей и их родителей.  Это был просто ужас. Не говоря о том, что персонажи обнажали запретные (в прошлом) места и копулировались,  не отходя от кассы, вернее, не сходя со сцены. Когда она выйдет после спектакля, оглушённая увиденным и будет в состоянии шока идти  по проспекту, ей навстречу попадётся  подруга, которая, услышав её стенания , в качестве поддержки скажет, мол, это что, вот на виденном ею спектакле,  извините за грубое слово,  сам Табаков реально мочился на сцене. Вот это да!  Вот оно, современное прочтение. Чего бы то ни было…

       Вновь возвращаемся  к экрану телевизора.  Перечислим участников дискуссии, вернее, попытаемся это сделать, ибо капризная память  творит что хочет. Иечка перебрала в уме все персонажи, а одного всё же не досчиталась. Не странно ли это? Не страшно ли это? Но это уже другой вопрос - к специалистам.
       Один из запомнившихся --  некто Гущин, именуемый писателем,  к тому же, по его словам, учитель литературы -- самодовольный, самопиарящий.  Ну,  да бог с ним, ничего путно-толкового он не сказал - так, заполнил паузу. Рядом с ним – Владимир Хотиненко, известнейший кинорежиссёр, не требующий рекомендаций.  Дальше -  некий  тучный театральный критик, тоже сторонник новаций в прочтении классики.  По другую сторону – интеллектуал, одиозный во многих своих проявлениях,  помимо театрального искусства,  о котором Ия наслышана   в связи со скандальными  премьерами, сотрясающими столицу.  Кто это именно,  догадаться нетрудно.  Рядом с ним, ошуюю, -- единственный противник происходящего на современной  сцене   -  артист   Валерий Баринов, прекрасно  и широко всем известный.  Одесную -- бесцветный персонаж,  начисто стёршийся  из Ииной памяти,  знающей  свои ресурсные возможности: сочтя его ничем себя не зарекомендовавшим, она его просто дилитнула.

        В центре студии – бодро-и-длительно-стоящий на ногах (в его-то возрасте!)  Михаил Швыдкой. Тема была обозначена выше. Так можно или нельзя? А главное, если что-то менять  (читай: резать, корёжить, перелицовывать и пр.),  то зачем?
 
        На сей раз тема для обсуждения была крайне острой, не могущей  никого оставить равнодушным --   такой, которую англо-говорящий люд называет “challenging.”
       Чьи же высказывания не оставили Иечку равнодушной?  Пожалуй, выступление Хотиненко   прозвучало для Ии неожиданно. Он бодро начал  речь с оправдания избранной им стилистики для многосерийного телефильма «Бесы» по Достоевскому, многократно подвергнутого критике ( «как говорится», -  подумала про себя  Ия, «не читал, но знаю.».   Он говорил о сомнениях, одолевавших  его во время работы над сериалом, пока, к счастью,  ему  не попалось  в руки письмо Достоевского,  в котором тот говорит, что для театральной постановки  «Бесов» достаточно десятой части сюжета романа. Больше того, в итоге Достоевский  заключает, что  если  театральный режиссёр возьмётся за этот роман, то будет вполне достаточно, если он оставит от него лишь, вы не поверите, только идею! При этих словах Хотиненко  так самодовольно расхохотался, что даже стало за него неловко.
 
       К нему мы ещё вернёмся, а  пока о других дискутантах.  Подавляющее большинство присутствующих ратовало за смелое искажение текста, которому всегда, при желании и красноречивом умении,  можно найти приличествующее объяснение. Таким даром убедительности обладает, безусловно, выше-намекаемый Константин Богомолов, который настаивал на необходимости осовременивая классики для того, чтобы она стала более «актуальной»,  представьте себе, а главное «понятной» сегодняшней не читающей публике.  Остаётся лишь добавить:  той, которая,  посмотрев осквернённую интерпретацию классиков, будет иметь  извращённое представление о великих.
 
       Смешно выглядели жалкие попытки иллюстраций высказанных аргументов, сделанные для пущей убедительности. Вот тот, которого память выкинула (а теперь понимаем, что правильно сделала) , вот он чувствует себя героем, сменив не понятное народом «поехал на вакацию»  на  «поехал на каникулы», за что ему должны быть благодарны, так как он приблизил , актуализировал Чехова для сегодняшней аудитории. Ну не смешно ли  это? По-моему, пагубно! Со старым языком, с этим неупотребляемым старьём надо кончать, -  пыхтели поборники уродства. «Ну,  кто сегодня поймёт, что значит  «два длинных, три коротких», - негодовали они.  Тут Ию просто затрясло, хотя бы потому, что ей самой довелось понаслаждаться жизнью в коммуналке, где,  чтобы она отворила входную дверь, надо было нажать именно такую комбинацию звонков.
       Кстати,  случись с вами непредвиденное, вы дадите сигнал SOS:  …---… три коротких, три длинных, три коротких.

      Лишь  Баринов  вещал в одноголосие, пытаясь воспротивиться царящему произволу, но его голос быстро заглох в дружном хоре «преобразователей» классики.
       Ещё запомнились   слова кинорежиссёра. Оправдывая коррекцию классики, он сравнил литературные произведения с набором нотных знаков в партитуре, говоря, что музыкальный текст  - это тот же сюжет, который каждый исполнитель или дирижёр  трактует  по-своему. С этим тезисом трудно не согласиться, но хочется развить этот посыл. Да, исполняются  произведения  по-разному: в зависимости от инструмента, самочувствия, настроения  и прочего. Но никому в голову не придёт изменить музыкальный текст, добавив пару форшлагов, сделав пару эффектных глиссандо, сменив бемоль на диез для оптимизма или выбросив авторскую  каденцию и исполнив свою, как это может сделать  Денис  Мацуев.  Но такая  смелость  в любом случае будет оговорена, а  не преподнесена как осовремененный  Бах,  Гайдн или Малер.
       Более того, если вы заметили, сейчас создаётся  всё больше оркестров, стремящихся к аутентичному звучанию и исполнению средневековой музыки на старинных инструментах, придавая звучанию как можно больше подлинности, поскольку только в таком звучании есть истина, заложенная автором. Сколько бы Хотиненко  не ссылался на письмо Достоевского,  Иечка уверена, что  каждый писатель, поэт, драматург,  композитор, художник  воспротивился  бы  любому малейшему изменению, сделанному в их произведении чужой рукой. «И я их прекрасно понимаю»,  - смело подумала про себя Иечка.
   
        Она уже не могла остановить поток нахлынувших на неё представлений о возможных (а может, грядущих?) кощунственных  переделках.  Почему, если всё дозволено, чтобы актуализировать, скажем, живопись или скульптуру, не домалевать что-нибудь  эдакое на «Чёрном квадрате» Малевича, не приделать руки Афродите, не нарезать морщин на челе Девы Марии в «Пиете»  Микеланджело?
 
     Спрашивается вопрос, как говорится, зачем варварски «осовременивать» то, что ценно именно как нетронутая классика, как сокровище человечества? Хочется современности, понятности?  –  Пишите, творите в духе времени и на потребу невзыскательной публики. «Не делайте под Маяковского»,-  как писал опять же классик.  «А делайте под себя».  Смиритесь, наконец, с величием классиков и не помышляйте себя таковыми или лучше их, безнаказанно уродуя наше наследие. Научитесь ценить его и не посягать: найдите другую отдушину для самореализации.  А если уж берётесь за классиков,  докажите, что вы созвучны  им,  испытываете уважение и ощущаете неподдельный, да, именно, неподдельный трепет. И заставьте нас, зрителей, трепетать -  в этом ваша высокая миссия.
       Так думалось Ие в тайной надежде, что её услышат и отзовутся. Те, кто всё-таки прочтут…

1 Агора, в переводе с древне-греческого   — рыночная площадь (торжище) в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских (народных) собраний.