Кольцо Саладина, ч. 4 Последнее воскресенье, 72

Летний вечер долгий и светлый. Я просто шла и шла. Даже забыла уже, что это такое - быть одной – так меня заопекали в последнее время. Оказывается, это особенное чувство. Никаких соглядатаев. Никто не контролирует, не остерегает. Да и вообще, когда идёшь – становится легче на душе. Может быть, с каждым шагом что-то тяжкое покидает нас?
 И я шла, далеко и долго, понимая, что это правильно: ни о чём не думать, машинально, без всякой цели заходить по дороге в какие-то магазины…
Машинально, без всякой цели я зашла в какой-то случившийся по дороге магазин.
 И увидела синее платье.
Оно бросилось мне в глаза сразу, как только я переступила порог.
Вообще-то оно не могло не броситься. Из-за цвета. Это был изумительный синий цвет – не скучно-деловой, глухой и тусклый, а лёгкий, светлый, летний, нарядный. Такого цвета бывают летние цветы – цикорий, василёк…
 Собственно, это был магазин тканей. Но сейчас полки стояли полупустыми, какие-то рулоны невзрачного серого цвета ютились на них одиноко. И стояла вешалка с унылыми халатами рабочего фасона. Видимо, продавцы с горя шили из того, что было, и пытались как-то продать. А может, дружили с кооперативами. И рядом это платье. Одно. На весь магазин. А может, на всю Москву.
 Я подошла, взялась за краешек юбки, растянула подол. Я уже видела, что это мой размер.
Платье было сшито из какого-то крепа, ткань шёлково, тягуче проливалась сквозь пальцы. Значит, будет хорошо сидеть. Вокруг круглого выреза лежало три широких волана из шифона в тон.
Очень красивое синее платье. Из какой-то особенной, не моей жизни. Где люди были весёлыми, где девушки красиво одевались, где молодость била ключом…
 Я поискала ценник. Платье стоило тридцать рублей. И именно тридцать рублей лежало в моём кошельке. Последние. Я точно знала, что последние, потому что мы с Таткой как раз именно сегодня специально перед ремонтом забирали свои деньги из шкафа и пересчитывали наличность.
- Бери, не думай, - строго велела пожилая продавщица. – Чего тут думать. Прямо на тебя пошито.
- А почему такое дешёвое? - спросила я.
- Потому что комиссия, - со значением ответила продавщица.
- Комиссия? У вас что, комиссионный магазин? – удивилась я.
- Сейчас везде комиссионный, - махнула рукой продавщица. – Вся жизнь у нас стала комиссионная. Бери. Ещё вон сколько лета впереди, наносишься. Да и я домой пойду, закрываться пора. А хочешь примерь. Надевай прямо на своё.
 Но я не стала надевать на своё, зашла в примерочный закуток, за старомодные пыльные плюшевые занавески.
 Платье село идеально. Это был мой любимый фасон: узкий лиф и волнующаяся вокруг колен юбка. Шифоновые оборки, элегантно-плоские, словно дорогие блюдца, были такими лёгкими, что шевелились от моего дыхания. Если я выйду на воздух, они будут трепетать по моим плечам синими облаками…
Я ещё постояла перед зеркалом, понимая, что отказываться от платья невозможно. Немыслимо. Это сумасшествие – уйти из магазина, не купив его. Но если я его куплю, мне не на что будет жить. Хотя с другой стороны, какой смысл жить дальше, если у тебя нет такого платья. Это платье – вообще лучшее, что могло со мной случиться за последние два месяца. 
Не переодеваясь, я вышла к прилавку и достала из сумки кошелёк.
- Вот! – Продавщица даже рукой прихлопнула по прилавку, увидев меня. – Я ж говорю: как на тебя пошито. Так в нём и пойдёшь?
Вообще я просто хотела побыстрее расплатиться. Мне казалось, что если я сниму с себя это платье и влезу обратно в свою одежду, то передумаю. Нужно было решаться сейчас, пока синяя магия делала меня бесстрашной. Но идея продавщицы внезапно показалась привлекательной. А почему нет?
- Пойду так, - кивнула я решительно.
- На, чек отрежь – продавщица вынула из-под стола огромные, какие-то овечьи ножницы. Я срезала бумажную бирку – и платье стало совсем моим.
Выложив деньги на прилавок, я машинально обшарила все отделения кошелька и сумочки. Два рубля с мелочью… Ладно, не умру с голоду. А если и умру, то хотя бы в красивом платье.

 Возвращение домой в новом платье – это не простое возвращение. Либо ты новый человек, либо у тебя начнётся новая жизнь. Так что я не удивилась, вернувшись к новой двери. Поставили всё-таки, надо же. Старая пока ещё стояла рядом, прислонённая к стене, и я внезапно загрустила, глядя на неё. Вспомнила всё. Как князь её узнал, когда впервые вошёл в наш коридор. Как потом её у нас сняли, как князь ставил её на место, позвав ребят с нижних этажей, как потом прикручивал нам новую задвижку, чтобы мы не боялись остаться одни… И как всё это было весело… Какая-то совсем другая была у меня жизнь тогда – яркая, лёгкая…
 Я поскреблась в новую дверь, а сама незаметно для себя погладила старую, ободранную… Словно прощаясь со всей старой жизнью, что была у меня здесь за этой дверью.
- Ну и как тебе наша… - начала было торжествующе Татка, встречая меня на пороге, и – замолчала.
Увидела меня. Лицо её вытянулось, глаза изумлённо округлились, возможно, она меня не узнала. А может, узнала, но не поверила своим глазам. Я шагнула в своём новом платье в комнату, а она начала отступать передо мной заворожённо. Потом её взгляд начал проясняться. Наверное, она о чём-то догадалась, а может, просто узнала меня наконец. Она всё отступала, отступала спиной внутрь комнаты и в конце концов отступила настолько, что уткнулась в свою кровать и села на неё.
- Князь приехал? – спросила она заворожённо, глядя на меня во все глаза. – Да? Да?


   КНЯЗЬ
Я почувствовал это сразу, как только ступил на родную землю. Не успел ветер Шереметьева подхватить меня с трапа самолёта, как кровь застучала в висках.
У меня даже дух захватило от предвкушения. А с чего бы? Мы же вроде в ссоре. Или как это называется, когда люди развернулись друг к другу спинами. Что это я, собственно, возрадовался-то?
Но праздничное волнение не унималось. Словно я летел с обрыва.
Наверное, какая-то запоздалая реакция на перелёт, решил я в конце концов. Но я прекрасно понимал, что чувства невозможно обмануть, они рвались наружу от одной только мысли, что она где-то совсем рядом.
И у меня захватывало дух.
 Что-то надо было с этим делать, и, пока я ехал из аэропорта я всё продумал решительно. Буду жить, как жил. Если я ей нужен – она меня позовёт сама.
И окрылённый этой мудрой мыслью я прямо с вещами отправился во дворец.
Дворец показался родным, но провинциальным, даже каким-то неказистым снаружи. Какое-то бездушное нагромождение серого бетона. А раньше я ведь считал, что прямо и есть дворец.
Что называется, поездил по Европам. Дурак, конечно…
Но и внутри вся эта помпезность, бархатно-золотое величие тоже показались вдруг отжившим, старомодным, умирающим барством...

А вот люди были свои. Знакомые, тепло улыбающиеся лица. Нянечки через коридоры весело кричали мне «Француз наш приехал» и махали издалека швабрами, девчонки, рассыпанные по этажам, радостно бежали навстречу, Томчик-егоза бросилась на шею и расцеловала в обе щёки, а Эдик заорал так, что я подумал, что он подвернул ногу.
И как же это было здорово – увидеть, что тебя здесь любят. Я был тронут. Когда-то я боялся, что Москва будет далека и холодна. А вот и нет. Четыре месяца прошло с моего приезда – и Москва-голубушка уже приручена и трётся с мурлыканьем о мою ногу.

- Слушай, у меня к тебе просьба, – сказал я в кабинете Веронике, когда утихли объятия и восторги. – Завали меня работой так, чтобы я вкалывал, как проклятый. Пожалуйста.
- Вот как. Когда-то ты страдал без личного времени, - помолчав, заметила Вероника.
-- Обойдусь без личного времени. Очень тебя прошу, - повторил я. - Забей меня работой так, чтобы у меня ни минуты не было свободной.
- Хорошо. С удовольствием, - сказала Вероника. – Работы полно, только тебя и ждём. Возьмёшь две группы с утра. Нулевая и начальная профессиональная. Первая полтора часа, вторая – два с половиной. В промежутке час свободный на отдых и подготовку. Потом час на обед.   
Она посмотрела на меня, потом в свои записи, потом опять на меня. У меня не дрогнул ни один мускул, но она всё-таки сжалилась.
- Ладно – полтора часа на обед. С семи до одиннадцати вечера идут наши дежурные прогоны. Выдержишь? Утром часов в десять можно приезжать, как раз отоспишься.
- Выдержу, - сказал я. - Как Нора?
- Нора? Даже не могу тебе сказать. Я сейчас почти переехала к Марине. Во-первых, это ближе территориально – до её дома можно пешком дойти. Во-вторых, так удобнее вдвоём работать над проектом, а то получается беспрестанное висение на телефоне. А Нора… она мне звонила как-то… говорила, что встретила тебя в Кракове. Забавно получилось.
- Да, мы случайно пересеклись на экскурсии в Величке.
Я немного напрягся.
- И что она тебе рассказывала про Величку?
- Да ничего, просто упомянула, что встретила тебя.
- Понятно. То есть, ты не знаешь, где она. И сегодня ты тоже к Марине?
- Сегодня я как раз не к Марине, Марина уехала по области с аудиторами, её не будет неделю. Так что я сегодня у Норы.
- Тогда я тобой, - сказал я. – А завтра в общагу к пацанам.
- Отлично, - улыбнулась Вероника. – А сейчас? Ты с какого момента готов работать на износ до последнего вздоха? Что мне сейчас девочкам сказать? Назначаем на завтра?
- Почему это на завтра? Я прямо сейчас готов, - браво отчитался я. – Насиделся в самолёте.
- Тогда прошу на паркет, - Вероника встала. – Я тебя представлю новичкам. А твои старые подружки будут счастливы. Да и мне интересно посмотреть, какой ты стал.

  *   *   *
 

- Не скрою. Хочется тобой гордиться. Я очень ждала этого, и ожидания мои оправдались.
- А когда-то ты сказала, что я – это самый провальный проект твоей жизни, - напомнил я. – Отказываешься от своих слов?
Мы сидели в уютной кухоньке Норы вдвоём и праздновали мой выход на новый уровень.
- Не отказываюсь, - засмеялась Вероника. – Когда я говорила эту фразу, я сказала «иногда». Иногда мне так казалось. Может быть и ещё будет мне так казаться. Пока ты не повзрослеешь окончательно.  Но ты, действительно, по-настоящему очень вырос за это время. Многому научился. Ты сам-то это понимаешь?
 Я пожал плечами. Сказать по совести, больше я был рад тому, что мной была довольна Вероника. Я надеялся, что уйдет наконец смутное чувство вины за свою безалаберность, которую я ощущал особенно сильно рядом с ней.
А ещё больше я был раз возвращению. За границей хорошо, а дома... Дома - эх... лёгкость, расслабленность и… надежда. Как ни гнал я из себя запретные чувства, они прорывались помимо моей воли, взмывали ликованием. Она здесь. Мы рядом. Настанет день, придёт срок - и нас столкнёт судьба. Не может быть, чтобы не столкнула.
 Но как же чёрт возьми здорово, что я дома…
Зазвонил телефон. Женский голос спрашивал Нору. Я уже хотел класть трубку после своего «извините, её нет дома», но голос в трубке стал настойчивым.
- Когда она будет? Вы в курсе?
- Нет. Не могу ничем помочь, меня здесь не было три недели, - сказал я.
- Вы Чеслав?
Вот это было уже интересным.
- Ну, допустим, - сказал я настороженно.
- Мне нужно с вами встретиться, - сказала женщина. - И желательно как можно скорее.
- Хорошо, - сказал я не очень уверенно, глянув на часы. - Скажите, где именно.
- Я сама приеду.
 Я вернулся в кухню и несколько обескураженно объявил, что у нас ожидаются гости. Вероника тоже взглянула на часы и удивлённо посмотрела на меня. Шёл одиннадцатый час.
- Я так понял, по поводу Норы, - сказал я. – Ты совсем не в курсе? Может, что-то случилось?
 Мы успели немножко прибраться и достать третью чайную чашку, когда в дверь позвонили.
Вдвоём мы вышли встречать позднюю гостью, и в этот момент я отчётливо понял, что ситуация мне не нравится.
 В дверь вошла стройная, элегантно одетая блондинка лет тридцати. Шёлковый брючный костюм сидел на ней безупречно и так же безупречно она была причёсана. И от этой деловой, дневной безупречности на меня внезапно повеяло холодом…
- Меня зовут Надежда Оболенская, - представилась женщина с заученным достоинством. – Я гид-переводчик «Интуриста». И подруга Элеоноры. Я вас знаю по её рассказам. Вы Чеслав, вы Вероника. Это так?
Переглянувшись, мы с Вероникой кивнули, словно два болванчика.
- Я вас не задержу, я на минуту. Нора исчезла, - сказала гостья просто и коротко. – Я больше не знаю, к кому обратиться.
И она устало опустилась на диванчик в прихожей.