Когда просыпается зверь

Тьма делает нас зверями. Достаточно лишь одного шага во мрак, одного толчка – и от цивилизации остается лишь тонкая оболочка, треснувшая по швам. В каждом человеке глубоко внутри спит зверь, и стоит миру качнуться – зверь просыпается. Человек, загнанный страхом, голодом, отчаянием, легко сбрасывает кожу разума и выпускает наружу древнюю ярость. Когти у этой ярости – из осколков безумия, а клыки – из жажды выжить любой ценой. И когда это случается, страшнее созданий не найти: ведь худший хищник – это бывший человек.

За сотню лет после Почернения солнца люди видели достаточно, чтобы поверить в эту истину. Черное солнце продолжало висеть в небе, горячее, слепящее, но черный свет его был проклятием. Днем оно едва освещало мир глухим багровым полумраком, а ночная темнота стала опасна: казалось, само солнце выжигало тех, кто слишком долго прятался во тьме. Ночи породили новых чудовищ – или, правильнее сказать, высвободили тех самых зверей, что дремали в людях. Толчком стала тьма, и люди озверели в ней, мутируя телом и душой. Теперь эти существа бродили по руинам и катакомбам городов, питаясь падалью и слабыми. Они уже не помнили, что когда-то были человеческими существами.

Однако самых больших чудовищ породил страх. Страх заразиться, страх погибнуть превратил и тех, кто уцелел, – сделал их безжалостными. Оставшиеся люди создали отряды чистильщиков, надели на них броню и маски, вооружили до зубов. Так они выпустили на волю другого зверя – дрессированного, повиновавшегося приказам, но оттого не менее опасного.


Шаги отряда гулко отдавались по залитому водой туннелю. Командир с поднятой рукой дал знак остановиться. Боец позади него – высокий, массивный в тяжелой броне – знал, что это значит: впереди кто-то есть. Он опустил взгляд на индикатор датчика движения – зеленый экран показывал два размытых сигнала в двадцати метрах. Двое живых? Или двое заражённых? В этих катакомбах гражданские вряд ли выживут – значит, скорее всего мутанты. Но пока цель не подтверждена, следовало действовать осторожно.

Он медленно двинулся вперед, чуть выдвинувшись впереди остальных. Луч тактического фонаря на его плече выхватывал из темноты ржавые потёки на стенах, блеск старых труб да редкие столбы света, падающие через трещины в потолке – наверху когда-то была мостовая. Там, над ними, тускло мерцало больное черное солнце. Здесь, внизу, тени были густые, как смола. Боец чувствовал, как под маской слегка вспотело лицо – даже сквозь фильтр противогаза канализационный дух забивал ноздри. В воде у ног что-то плеснуло – возможно, крыса спешила скрыться от приближающихся людей. Он сжал зубы. Рука легла на спусковой крючок закрепленного на руках пулемета. В окулярах шлема загорались красноватые цифры – система наведения сканировала полутьму впереди. Со стороны он сейчас выглядел, вероятно, как сам дьявол из преисподней: безликий силуэт в броне, с глазами, горящими красным тусклым огнем. Иногда выжившие называли их «волками» – и он знал почему. Волк, чтобы спасти свою стаю, разорвёт другую стаю в клочья. Что ж, он был готов быть волком.

За поворотом туннеля блеснул огонек – пламя маленькой горелки, слабо освещающее круглую камеру-перекресток. Боец плавно поднял левый кулак, давая знак остальным остановиться и ждать сзади. Сам же, держа наготове оружие, скользнул вперед, прикидываясь тенью. В ушах шумел пульс, но движения оставались выверенными – за годы службы он обучился бесшумности, как хищник на охоте. Подняв руку, он отключил фонарь на плече, чтобы не выдать себя – впереди и так горел свет.

Из полукруглой ниши камеры доносилось тихое бормотание. Приблизившись, он различил голос – женский, с хрипотцой, бормочущий вполголоса какую-то песенку или считалочку. В камере сидела девушка лет двадцати, худощавая, встрепанная, при свете керосинки ее глаза блестели лихорадочным блеском. Воняло тухлятиной. С потолка срывались капли, и она тихо напевала что-то под их монотонный звук.

Перед девушкой, на бетонном полу, лежал мужчина средних лет – вероятно, ее отец, судя по общим чертам лица. Его запястья были прикованы ржавой цепью к трубам на стене. Мужчина почти не двигался. Девушка же орудовала плоской ложкой, стараясь поднести ко рту отца что-то кашицеобразное. К горлу подкатил ком, когда боец понял, что именно за кашица: рядом валялась полуобглоданная крыса. Девушка кормила отца сырой крысиной плотью.

– Папа, ну еще ложечку… – уговаривала она ласковым тоном, словно маленького. – Надо покушать… и все пройдет. – Ее голос дрожал. Отец в ответ лишь стонал; его лицо скрывала тень, но по звукам было ясно – он уже не вполне человек. Низкое утробное рычание время от времени прорывалось из его горла.

Боец тяжело сглотнул, опуская прицел. Перед ним была не мгновенная угроза, а сцена болезненная, жуткая – но все еще человеческая. Девушка выглядела изможденной, бледной, короткие волосы спутались и свалялись, одежда прорвана. Он шагнул вперед, выходя из тьмы. Его массивная фигура мгновенно бросила тень на стену. Девушка вздрогнула и обернулась.

– Кто здесь?! – Голос ее сорвался на крик. Увидев стального солдата с красными глазами-линейками, она вжалась спиной в стену, прикрывая собой привязанного отца. – Не трогайте нас!

Боец поднял левую ладонь, жестом показывая мир. Правую – держал на оружии, на всякий случай. Он переводил взгляд с девушки на мужчину. Тот зашевелился, поднял лицо к свету… и во тьме ниши солдат различил характерные иссиня-черные прожилки на одутловатой шее, странно светящиеся зрачки, почти потерявшие человеческий облик. Отец был заражён. Судя по скрюченным пальцам и корчившемуся в судороге телу, мутация прогрессировала давно – возможно, он уже успел кого-то убить прежде чем дочь утихомирила его и приковала к трубе. Заражённые часто теряют рассудок и нападают на близких… Видимо, она не смогла его убить, вместо этого пытается держать и «кормить», в безумной надежде, что отец поправится.

– Не подходите! – повторила девушка пронзительно. В ее правой руке блеснуло лезвие – длинный кухонный нож. Руки у нее тряслись, но лезвие она сжимала решительно. – Я не дам вам его забрать… Он… он скоро выздоровеет, правда же! – Она говорила лихорадочно, глядя не столько на солдата, сколько на своего отца, как будто убеждая саму себя. – Я кормлю его, он окрепнет…

Солдат молчал. Внутри шлема его челюсти были стиснуты до боли. Перед ним вновь – человек, переступивший грань ради родного человека. Из любви ли, из безумия – какая разница? Девушка явно уже тоже была заражена: на левой щеке расплывалось темное пятно, похожее на грибок, стекающее к шее под ворот куртки. Возможно, она получила инфекцию от раны, пока вытаскивала отца из очередной передряги. Сейчас оба – и отец, и дочь – обречены. А его долг – обезопасить здоровых, ликвидировать угрозу. Он глубоко вдохнул, чувствуя тяжесть каждого звена брони на плечах.

– Девушка… – хрипло отозвался он из-под маски, стараясь говорить мягко, насколько это возможно с механическим оттенком голосового модуля. – Вы заражены. И ваш отец тоже. Мы можем помочь лишь одним средством …

– Нет! – выкрикнула она, и нож дрогнул в ее руке. – Уходите! Не смейте ему вредить, слышите?!

Она прикрыла собой отца и вдруг зарычала – не человеческим уже голосом, а почти по-звериному. Из горла вырвался хриплый утробный звук, точно эхо отцовского рёва. Боец понял, что времени мало: инфекция добралась до ее мозга, она теряет себя. В глазах девушки отражалось пламя лампы, и этот блик казался солдату отсветом того самого черного солнца, что выжгло в ней все человеческое.

Внезапно у него в шлеме щёлкнула связь и раздался сухой приказ командира: «Первая группа, докладывайте. Обнаружены цели?» Он не отрывал взгляда от девицы, что теперь уже перестала дрожать – напротив, она пригнулась, как дикая кошка перед прыжком. Ее искаженное бешеным оскалом лицо не предвещало ничего хорошего.

– Цель подтверждаю, – глухо отозвался солдат в свой встроенный микрофон, не спуская с девушки оружия. – Два заражённых. Человек и носитель, оба на поздней стадии.

«Ликвидировать,» – прозвучал ответ . Командир знал: сожалеть времени нет.

Эти секунды потянулись для бойца словно в замедленной съемке. Девушка бросилась вперед – он видел расширенные зрачки, выбеленный страхом и ненавистью глазной белок, вспышку лампы на лезвии ножа, занесенного для удара. Он успел подумать, что еще мгновение – и она вонзит нож ему между пластинами брони в шею, откуда воет фильтр противогаза. В дыхательный микрофон он тихо произнес:

– Прости…

И нажал на спуск.

Пулемет рявкнул, наполняя туннель оглушающим звуком. Очередь тяжёлых пуль прошила девушку навылет. Её хрупкое тело дернулось в метре от него: грудная клетка буквально разорвалась, спина брызнула алым – кровавые фонтанчики хлынули на сырую кладку стены. Девушка отбросила руки, будто хотела взлететь, – и рухнула навзничь в сточную воду. Её нож звякнул об пол и укатился во тьму. Мгновением позже боец перевел ствол чуть вправо и выпустил остаток ленты в прикованного отца. Пули тяжело забарабанили по железу труб, высекли искры, впились в плоть. Мужчина судорожно дернулся, влажная масса того, что секунду назад было его головой, брызнула на стены. Стены, пол и вода – все за несколько секунд покрыла тёмная кровь и ошметки. Вонь стояла нестерпимая, даже фильтр потрескивал, очищая воздух.

Эхо выстрелов прокатилось по туннелям, умолкло… и вслед за ним раздались новые звуки. Отдаленные голоса, множество – визгливый хор, постепенно нарастающий из чернильной темноты коридоров. Шорох лап, плеск воды, утробное рычание. Стрельба разбудила целое гнездо.

– Контакт! Всем группам, на меня! – выкрикнул солдат, отступая спиной к узлу тоннелей, где замерли остальные бойцы. Позади негромко простучали шаги его товарищей, выставлявших защитный периметр. Лучи их фонарей резали тьму во всех направлениях. Приборы в шлемах пискнули – фиксируя десятки движущихся целей вокруг. Они были окружены.

Первый же мутант вынырнул из бокового ответвления – грязное похожее на человека существо, четвероногое, с вывернутыми суставами. Оно бросилось на солдата, но тот встретил его длинной очередью: пули изрешетили тварь, отбросив назад, и она осела мешком, взметнув фонтан зловонной жижи. Однако вслед за ней из прохода полезли другие – и сразу с двух сторон. Десять… двадцать… целая стая озверевших людей-кровожадников. Их глаза светились в темноте голодным блеском, они лезли по стенам, выли, цеплялись когтями за трубы.

– Открыть огонь! – разнесся командирский голос. – Первый ряд – в колено!

Боец и двое его товарищей выдвинулись вперед и опустились на одно колено, вскидывая оружие. За их спинами тут же поднялись остальные, заряжая тяжелые огнемёты. Туннель наполнился адским грохотом. Патроны вылетали десятками, каждый выстрел освещал стены короткой вспышкой. Мутанты ломились из тьмы, падали с разрывами грудных клеток и выбитыми черепами. Визг раненых зверолюдей смешался с рикошетами и командными окриками.

В первой шеренге солдат продолжал методично поливать врагов свинцом из своего пулемета, чувствуя глухую отдачу вдавливаемого приклада в плечо. Перед его глазами мелькали и падали искалеченные силуэты: одному мутанту очередь почти оторвала нижнюю половину тела – омерзительный волочащийся след внутренностей остался позади, когда он, захлёбываясь, рухнул; другой взлетел от прямого попадания и врезался в противоположную стену, где затих, оставив кровавый отпечаток. Но тварей было слишком много – они лезли по трупам, шипя и перекрикивая друг друга на зверином языке боли.

– Огонь! – скомандовал командир, дождавшись, когда противник подошел достаточно близко. – Первый ряд – на пол!

Солдат бросился вперед и вниз, закрывая голову. Он лег ничком прямо в грязную воду меж гильзами и раздробленными останками. Двое бойцов по бокам сделали то же, открыв сектор обстрела для стоявших за ними огнемётчиков.

Раздалось тяжелое ФФФУУУШШШ! – и над их головами плеснуло жидкое пламя. Столб огня пронесся вперед, обрушиваясь на толпу мутантов. Запах напалма, мгновенно воспламеняющего всё вокруг, ударил по рецепторам. Тоннель озарился сплошным оранжево-белым сиянием. Боец прищурился – даже через фильтр доносился едкий душок горелой плоти. Мерзкий визг стоял оглушающий: люди-звери, охваченные пламенем, кричали уже не свирепо, а пронзительно и жалобно. Они метались, как живые факелы, сбивали друг друга и вспыхивали еще сильнее. Некоторые падали в воду, но черное пламя не гасло – горючая смесь прилипла к коже. В пекле огненных бликов чудились смутные фигуры, корчившиеся в последний раз.

Через минуту атака захлебнулась. Впереди бушевал пожар, подсвечивая длинный коридор до следующего поворота. На стенах плясали отражения. Крики стихали до хрипов. Ни один мутант не прорвался – лишь пара истерзанных тел дергались в агонии у ног бойцов. Один из солдат без лишних эмоций всадил по пуле в каждую извивающуюся голову, прекратив мучения.

Солдат приподнялся на колено, осматриваясь. Картина бойни открылась перед ним во всей красе. Везде валялись обгоревшие трупы, источающие черный дым, воздух дрожал от жары. Стены были забрызганы кровью, словно неизвестный художник прошелся кистью бешенства. На бетонном полу вперемешку плавились гильзы, обугленные кости и фрагменты плоти. Превозмогая слабость, солдат поднялся на ноги. Сердце еще колотилось, адреналин бил в виски – но все было кончено.

– Чисто! – пророкотал голос командира, глуше обычного от помех – возможно, сказывалось перенапряжение систем связи. – Осмотреть сектор и двигаться дальше. Наше дело сделано.

Бойцы начали размыкать строй. Кто-то передавал сводки наверх. Кто-то проверял снаряжение. А солдат, тяжело дыша под маской, сделал несколько шагов назад, туда, где у стены всё еще горела крошечная лампа, чудом не опрокинутая во время перестрелки. Под ее мерцающий свет попадало тело девушки. Она лежала навзничь в красной воде, и пустые глаза ее смотрели в закопченный потолок. Её лицо застыло с удивлённо-скорбным выражением, руки раскинулись. Рядом, все так же прикованный, недвижимо замер изрешеченный пулями труп отца. Железо стен и труб вокруг них было изрыто, словно мясо. Кровь продолжала сочиться узкими ручейками в канаву.

Солдат невольно опустился на корточки рядом. Что-то в груди у него дрогнуло – какое-то запоздалое чувство. Не страх, не отвращение… а скорее сожаление. В полумраке эти двое выглядели теперь до ужаса человечно. Отец и дочь – мертвы, изувечены. Но разве были у них шанс выжить по-другому? Он знал, что нет. “ Мы можем помочь лишь одним средством,” – сказал он ей. Это была правда. Помощь в этом новом мире часто приобретала уродливую форму свинца и огня.

Он поднял руку и бережно закрыл девушке глаза, проводив двоих несчастных в последний путь прощальным жестом. На мгновение ему представилось, что под оплавленным куполом небес где-то плачет почерневшее солнце, глядя на то, как люди убивают друг друга. Но солнце не плакало – оно давно высохло и почерствело, как и души тех, кто еще борется за жизнь.

– Эй, Охотник, ты как? – раздался сзади голос напарника, тяжёлый, с уважительными нотками. Кличка прочно прилепилась к нему в подразделении – за хладнокровие и меткость.

Охотник – выпрямился, отвлекаясь от мрачных мыслей. К нему подошел другой боец в такой же броне, с эмблемой отряда зачистки на наплечнике. Сквозь тёмный визор нельзя было видеть глаза, но в голосе слышалась усталость пополам с облегчением.

– В порядке, – коротко ответил он, снова надевая на лицо бесстрастную маску. Охотник – волк, ставший человеком, чтобы влезть в эту броню и служить людям… или наоборот, человек, ставший волком под маской? Впрочем, сейчас это не имело значения. Он выполнил свою работу.

– Уходим. – Командир подал знак на выход.

Охотник еще раз окинул взглядом сумрачное капище тьмы, где только что вершилась кровавая расправа. За последние минуты он убил немало существ – и ни одно из них нельзя было однозначно назвать зверем или человеком. Он почувствовал, как под шлемом пылают горячие капли пота на лбу. “Достаточно толчка, чтобы превратить человека в зверя,” – вспомнились ему собственные мысли. Что ж, верно. Вот только обратное тоже справедливо: едва стихают выстрелы, зверь отступает обратно в глубины души, а на его месте остается человек – с грузом совершенного.

Солдат разжал пальцы, ощущая легкий озноб – отходил боевой раж. Он знал, что, если потребуется, зверь внутри него еще проснётся. Возможно, уже завтра. Может, через час. Такая уж теперь работа – быть чудовищем, чтобы другие могли оставаться людьми. Он в последний раз взглянул на мертвую девушку, потом развернулся и зашагал вслед за товарищами. Красные линзы на его шлеме погасли в лучах угасающего дня. Черное солнце клонилось к горизонту. Впереди была долгая ночь – а значит, охота продолжится.