Бабочки, приносящие мед

Записки доктора Армитиджа, найденные среди обломков зонда «Химера»

...и потому я, вопреки всем предписаниям Корпорации, вверяю эти строки ненадежной памяти термостойкого пленопласта. Пусть они послужат предостережением или, быть может, надгробной эпитафией для нашего неразумного любопытства. Ибо то, что мы нашли в системе желтого карлика GSC 07234-00571, не должно быть найдено. Оно должно было навеки покоиться в безмолвии межзвездной ночи, под неусыпным взором трех багровых лун.

Мы назвали его Эриданом-VI, этим сухим, каталогизирующим номером, пытаясь уместить невыразимое в прокрустово ложе классификации. Планета, окутанная вечной, душной дымкой, сквозь которую светило-солнце проливалось нездоровым медовым сиянием. Воздух был густ и сладок, от него першило в горле, а на губах оставался привкус, напоминающий то ли прогорклый миндаль, то ли древнюю пыль с заброшенных алтарей. И повсюду — шелест.

О шелесте следует сказать особо. Это был не шелест листвы, ибо растительность там была иной: гигантские, пульсирующие сосуды, напоминавшие то ли легкие, то ли печень некоего колоссального существа, медленно дышавшего в такт непостижимым биоритмам планеты. Шелест исходил от Них.

Они висели в дымке, бесчисленные, словно частицы самой атмосферы. Крылья их, размахом с человеческую руку, не были крыльями в нашем понимании. Это были складчатые мембраны, испещренные геометрическими узорами, от созерцания которых разум сползал в пучину головокружения. Узоры эти не стояли на месте — они медленно текли, переливаясь оттенками закатного меди, запекшейся крови и того невыносимого, ядовитого янтаря, что составлял суть местного света. Иные узоры напоминали иероглифы, но иероглифы цивилизации, чья геометрия бросала вызов самой природе пространства, где углы были одновременно и остры, и тупы.

Эти существа — мы так и не решились назвать их бабочками, ибо в этом слове была преступная нежность — являлись источником того самого «меда». Они не опыляли цветы. Они сидели, сомкнув свои кошмарные крылья, на выростах пульсирующих органов-деревьев, и из их длинных, скрученных в спираль хоботков сочилась густая, фосфоресцирующая субстанция. Она стекала в естественные чаши, образуя лужицы и целые озера липкого, мерцающего сияния.

Мед Эридана-VI… Как описать его? Он был не просто сладок. Его сладость была навязчивой, всепоглощающей, удушающей. Вкусивший каплю (как это по неосторожности сделал геолог Эндрюс) сначала впадал в экстаз, описывая видения садов из звука и дворцов из застывшего времени. Но вскоре экстаз сменялся тихим ужасом. Эндрюс бормотал о «пении сфер», о «вкусе цвета между фиолетовым и черным», а затем его глаза, казалось, стали отражать не окружающий мир, а те самые безумные узоры на крыльях существ. Он уверял, что мед — это не пища. Это память. Память планеты, ее сновидения, выпотенные и сконцентрированные этими крылатыми хранителями-мучителями. В нем содержались знания, от которых человеческий мозг, пытаясь их вместить, давал трещины, как переполненный сосуд.

Последняя наша вылазка была к так называемому «Рою» — месту, где их слетались миллионы, образуя живой, дышащий купол над озером темно-янтарного меда. Воздух гудел от тихого, монотонного жужжания, которое постепенно складывалось в подобие мелодии — мелодии без начала и конца, гипнотической и невыносимой. И тогда мы увидели Иное. Среди обычных (если это слово тут уместно) существ порхали другие — крупнее, с крыльями, чьи узоры складывались в ясные, чудовищные символы, знакомые нам по намекам в «Некрономиконе» и иных запретных фолиантах. Они не собирали мед. Они, казалось, управляли процессом. Они были жрецами этого немого, сладкого культа.

И в тот миг, когда мой взгляд встретился с фасеточными, бездонными глазами одного из таких жрецов, я понял. Это не планета бабочек, приносящих мед. Это улей. Или, быть может, гигантская, чудовищная железа. Существа — лишь клетки ее, слуги, собирающие продукт ее невообразимой жизнедеятельности. А мед… Мед есть не что иное, как психический экскремент, отходы колоссального, спящего под корой планеты Сознания. Лакомство, которое оно предлагает вселенной, чтобы заманить, одурманить и ассимилировать. Сладость — лишь приманка. Истинная суть его — это сон разума, растворение в безликом, древнем «Я» той твари, что зовется этим миром.

Мы бежали, оставив Эндрюса бормочущим у края янтарного озера. Я слышу шелест их крыльев даже в глухих отсеках корабля. Иногда мне кажется, что в вентиляции осела та липкая, сладкая пыльца. И ночью, в полудреме, мне чудится вкус миндаля и пыли на губах, а в ушах звучит та самая гипнотическая мелодия Роя. Я боюсь, что мы принесли с собой не просто воспоминания. Я боюсь, что мы принесли споры.

О, Боги, будь они милостивы к нашему невежеству… Эти твари с их медом… Они не просто живут на этой планете. Они и есть планета. И теперь она знает о нас. И ей, должно быть, очень интересно, каков на вкус наш разум.