Над городом и миром-6

И Песах был началом Слова.
Одежды двигались как тень.
Во мраке исповеди снова
Рождалась тайна бесконечных дней.

Зал при синагоге был обширен — высокие каменные стены, потолок, перекрытый кедровыми балками, пахнущими смолой, как временем. У входа кто-то положил ветки оливы и молодого винограда — по случаю Шавуота(1). Одиннадцать учеников сидели на циновках, расстеленных по холодному полу. Кто-то ближе к учителю, кто-то в тени у дальней стены. Савл — у ног Гамалиила.

Свет лился из узких окон — косыми лучами, в которых плыла пыль, как в той синагоги в Тарсе. Мелкая, золотистая, она танцевала в воздухе, выстраивая какую-то уникальную архитектуру смыслов. Савл смотрел на эти пылинки, и ему казалось: вот так же слова Торы висят в воздухе, ожидая, когда их схватят, запомнят, впитают.

В одном из окон виднелась крыша Храма — золото, сверкающее на солнце. Савл заметил ее краем глаза, не отрываясь от лица Гамалиила.

— Не знающий истин блуждает, как слепой во тьме, — говорил фарисей фарисеев. Голос его был негромким, но заполнял зал, проникая самой интонацией, тембром в сердца внемающих. — Посему — любите истину! И даже если вам покажется, что нет истины вообще, то это сатана и дьявол говорит с вами. Изничтожьте семя скверны внутри себя!

Савл слушал, не отрывая взгляда от учителя. Губы беззвучно повторяли слова: «Люби истину. Изничтожь семя скверны». Он сохранит это в сердце своем.

Гамалиил на мгновение умолк. Прошелся меж учеников — медленно, оценивающе. Шаги его были мягкими, почти неслышными. Тень скользила по стене, становясь огромной.
Савл почувствовал на себе взгляд — тяжелый, испытующий, грозный как Закон, благостный как миро и ладан. Гамалиил положил руку на голову Савла. Ладонь была теплой, сухой, тяжелой. Савл замер, не смея дышать.

— Иерусалим, — произнес наконец учитель, и в голосе его зазвучало что-то новое. — Город, в основе которого — Храм. Если один Бог, то и храм Его один. А где построить храм Богу? На основании Земли. Земли, пропитанной кровью Авеля и потом Адама. Земли, омытой слезами первой матери.

Гамалиил отошел к окну. Остановился, вдохнул слабый аромат пряностей — купцы из Киликии привезли их на базар, ветер доносил запах корицы и кардамона в открытое окно. Тень учителя растянулась по циновкам. Толи наслаждаясь запахами, толи в задумчивости, толи, как умелый оратор, Гамалиил несколько секунд стоял с закрытыми глазами. Его густая, черно-белая борода сверкала в лучах солнца. Наконец он будто бы вернулся из дальнего путешествия. Отошел от окна.

Луч солнца вновь упал на пол меж учениками. Пылинки кружились, словно крошечные живые существа. Савл смотрел и думал: вот так уходит все, и время – быстрее всего. Пылинка за пылинкой. Миг за мигом. И что останется, когда все осядет? И вдруг, как гром с ясного неба - голос суровый, возвышенный, твердый:

— Не с Синая ли заповеди дал Творец неба и земли? — Гамалиил обернулся резко, и Савл вздрогнул. — Где Синай?!

Он вопрошающе взглянул на учеников. Тишина. Только где-то за стеной кричал торговец, зазывая купить финики.

Кто-то издалека неуверенно начал:

— В пустыне...

— Правильно! — Снова резко обернулся в сторону ученика Гамалиил, и голос его грянул, отразившись от каменных стен. — В одиннадцати днях от Кадеш-Варнеа — врат земли обетованной! Одиннадцать дней! А сколько шел народ избранный?

—  Сорок лет от пятнадцатого Нисана до десятого Нисана. Ибо на третий месяц первого Сивана «пришли они в пустыню Синайскую». А во второй месяц второго года двадцатого Ияра «поднялось облако от скинии откровения», и пошли они за ним. Первого Ава умер Аарон. 10 Нисана 41-го года «вышел народ из Иордана». — Скороговоркой выпалил Савл. Глаза блестели. Он знал все даты наизусть.

Гамалиил лишь краем рта удовлетворенно улыбнулся, взирая сверху вниз на любимого ученика.

— Сорок лет, пока не умерла Мириам — сестра Моисея, Аарон — брат его, и сам он не умер, лишь издали взирая на верное обещание Сущего. Сорок лет в пустыне вместо одиннадцати дней — плата отцов наших за неверие!

Голос его вдруг наполнился гневом, и ученики невольно сжались, словно врастая в свои циновки:

— Хотите платить той же монетой, что и отцы? Хотите, как безумцы, бродить по улицам, видя Храм Бога живого, и не входить — от страха ли, гордыни или обыкновенного невежества?

Он резко повернулся к стенному шкафу, где рядами лежали свитки. Пергамент, выцветший от времени, помнящий сотни палочек и краев таллита. Кожа, хранящая Слово живого Бога. Запах чернил, засохшей смолы.

— Вот вам ключ от всех дверей! — Гамалиил указал на свитки широким жестом. — Закон и предания.

Савл повернул голову. Посмотрел на деревянные полки. Дрожь пробежала по телу. Скулы сжались.

«И вот Моисей спускается с Синая, спотыкаясь. Несет камни заповедей избранному народу, который танцует вокруг золотого тельца. В глазах его ужас и гнев. Они не поверили Самому Богу!»

Он выучит каждое слово. Все слова. До последнего. И будет следовать — не как следовали они, а с верой, с уверенностью в невидимом, с надеждой. Ведь надежда — это спасение. В спасении — надежда.

Луч солнца переместился. Теперь он падал на свитки в шкафу, освещая их так, словно они светились изнутри.

— Учитель, — почти шепотом спросил Савл. Голова опущена. Руки сжались в кулак. — Как узнать Мессию?

Голос его застыл в тишине зала. Гамалиил взглянул на Савла. Брови свелись в единую параллель. Лицо на мгновение застыло. Какой-то неизъяснимый ужас пронзил сердце старика.

«Как?! Как почти ребенок мог помыслить о Мессии в беседе о Законе?! Как в голове переплетаются знания, порождая вопросы, ответы на которые и жизни не хватит найти...»

Пыль продолжала кружиться в луче света. Где-то капала вода — еще протекала крыша после вчерашнего дождя.

Гамалиил подошел к Савлу. Положил руку на плечо ученика. Тот почувствовал тяжесть, как печать, как благословение, как предостережение.

— Когда мертвые восстанут, — тихо, почти шепотом, словно откровение, произнес Гамалиил: — Когда праведники выйдут из могил, когда отцы: Авраам, Исаак и Иаков воссядут на пир в Царстве Божием, тогда ты узнаешь.

Савл поднял глаза на учителя, спросил:

— А до того времени?..

— До того времени, — Гамалиил выпрямился, убрал руку, — учите Тору. Исполняйте заповеди! Наполните сердце свое буквой Закона — и тогда сможете доверять тому, что подскажет сердце. — Только осмысление и переосмысление Закона, который ты знаешь в совершенстве, откроет тебе тайну Мессии. Не торопите время! Ибо «всему свое время, и время всякой вещи под небом».

Гамалиил сел на стул. Свернул свиток.

Почувствовал усталость.

Савл не отрывал взгляда от учителя.

«Всему свое время...»

Луч солнца дрогнул — облако закрыло его. Зал погрузился в полумрак. Золотая крыша Храма в окне потускнела.

Савл смотрел на это потускнение и не понимал, почему сердце вдруг сжалось от непонятной тоски.

Словно что-то закончилось, и началось новое.

А он даже не знал что это.

***

Полдень. Воздух над Иерусалимом дрожал от жары, и узкие улицы вокруг Храмовой горы были наполнены запахом свежего хлеба, жареной рыбы и пряных трав. Из лавок доносился звон глиняных сосудов, крики торговцев перекрывали друг друга, а над всем этим обыденным шумом — гул молитв из храмового двора, в честь праздника «Пятидесятницы».

Ноги несли сами собой. Савл, все еще погруженный в смысл слов учителя шел куда глаза глядят. Он сам не заметил как оказался на узкой тупиковой улочке близь Храмовой горы. Очень хотелось пить.

В конце улицы заметил цистерну. В тени одинаковых домов, расположенных так близко, словно они — сиамские близнецы, стайка голубей и...
 
Иоанн огляделся, как бы украдкой. Развернул припасенную рыбу, обмыл ее, достал хлеб, сыр. Пока доставал его, нащупал горсть оливок и инжир. Мать всегда в дорогу ложила ему в суму немного больше, чем отцу. Баловала.

Голуби, воркоча, беззаботно и, казалось с легкой надменностью, прохаживались вдоль скамьи у цистерны, у самых ног Иоанна. Он оторвал кусочек хлеба, наклонился, пытаясь приучить голубей есть с его рук...

... И фигура, кормящая с рук голубей, с вьющимися до плеч волосами цвета вечной ржавчины, как у девушки, но не покрытыми.

Савл застыл.

«Как подойти, напиться при ней?.. А волосы?! О, какие волосы!»
Иоанн выпрямился.

Савл, увидев лицо, и даже тогда не поверил своим глазам. Кожа — матовая, белая... Цвет глаз не было видно издалека, но симметрия лица!.. Утонченный, женственный подбородок, высокий лоб, брови чайкой, небольшой рот обрамляли чуть припухшие губы цвета бордо. И тонкие запястья...

«Юдифь?!» — Пронеслось у Савла.

Водопад, кувшин, кедры... Влечение, тайна, свидание...

Жажда становилась мучительной. Наконец, после оцепенения, сделал шаг на ватных ногах. Всматриваясь в фигуру вдруг с удивлением обнаружил, что ошибся Это был юноша. На пару лет младше него. «Не более шестнадцати.» — Оценивал Савл пока приближался все решительней: «Прилично одет. Похож на галилеянина... Скорее всего, пришел ловить голубей для жертвоприношения.»

Голуби вспорхнули, когда Савл приблизился к мальчику:

— Почему не словил его? Он же был у тебя почти в руках!

Наконец рассмотрел глаза. Они оказались зелеными, как ветви винограда в синагоге: яркие, живые, умные.

— Я уже принес жертву. Зачем мне убивать свободную птицу? — ответил Иоанн.
Внезапное появление незнакомца ему не нравилось. Он спрятался здесь чтобы немного побыть одному. Множество людей с детства и утомляли, и раздражали его. Но сейчас, в чужом городе нужно было проявлять уважение даже к нарушителю твоего уединения.

— Я хочу пить. — Вдруг не своим, каким-то надломленным голосом сказал Савл.

Иоанн молча опустил мешочек, вытянул, протянул Савлу.

Тот пил долго, жадно. Наконец, утолив жажду, присел рядом, кистью вытер губы.

— Ты из Галилеи? Пришел на праздник?

— Меня зовут Иоанн. Я — сын Забди(2). Мы пришли из Вифсаиды — отец, братья и я — принести первые плоды. А ты?

— Я — Савл из Тарса. Я учусь у Гамалиила. — Похвалился молодой фарисей. Не заметив никакой реакции, спросил: — Слышал об этом великом учителе?

Иоанн пожал плечами, глядя на надъеденную рыбу и вместо ответа вдруг спросил:

— Хочешь есть?

— Да. —неожиданно для себя, но честно ответил Савл. Присел рядом.

Иоанн протянул кусок хлеба, отломил сыр. Гость как бы. А гостю — все самое вкусное.

Молчали, с аппетитом жуя.

— Правда, голуби — необычные птицы? — Задумчиво спросил Иоанн, разделывая рыбу.
— Не более чем воробьи или вороны. — Ответил Савл.

Хлеб у этого галилеянина оказался на удивление вкусным.

— А вот мне кажется, что в них... — Он запнулся: — Есть что-то от Сущего. Понимаешь? Не так как в рыбе или овце...

— Потому, что рыба и овца не летают? – Скрыв ироничную улыбку, спросил Савл.
Иоанн сделал вид, что не заметил иронии.

— Да. Но летают и воробьи, и вороны, и совы. А голуби не прыгают как воробьи, и не так смертельно-ужасно каркают как вороны.

Савл не столько слушал слова того, кто десятилетия спустя напишет книгу, которая завершит Слово Бога ужасом и надеждой откровения, сколько наслаждался собственным взором.

Этот юноша был так непосредственен, так естественен здесь и сейчас, что Савл подумал: «Я мог бы подружиться с ним...»

(1) Шавуот — Еврейский праздник, известный как «Пятидесятница» или «Праздник Недель», отмечаемый на 50-й день после Песаха, который символизирует дарование Торы еврейскому народу на горе Синай, а также является праздником урожая первых плодов. Традиционно в этот день едят молочную пищу и украшают дома зеленью.

(2) Забди (;;;;;;;;) — сокращенная версия еврейского имени Зебадья (;;;;;;;;;, Z;;a;y;), что означает «Яхве даровал» или «дар Яхве». Греческая транслитерация этого имени — Зеведей (Zebedee).