Соллернский крысолов часть 8

Они шли по узкой улице, которая поднималась чуть заметным уклоном, и вечерний воздух вокруг становился всё прозрачнее, будто ночь не спешила вступать в свои права. Леон шагал впереди, иногда замедляясь, словно прислушиваясь к собственным мыслям, а Феликс держался рядом, не навязываясь, но и не отставая, как человек, который знает, что впереди их ждёт нечто важное и необратимое.
У стены, где когда-то впервые появился Пирош, они остановились. Камни здесь были тёмные, гладкие от времени, и казалось, что они помнят больше, чем готовы рассказать. Феликс провёл ладонью по одному из них, будто проверяя, всё ли осталось на своих местах.
— Здесь, — сказал он негромко. — Он часто приходит сюда.
Леон кивнул, стараясь не выдавать волнения, хотя дыхание у него стало чуть глубже, чем обычно. Он долго смотрел на огонь, который Феликс разжёг у стены — маленькое пламя, едва заметное в сгущающихся сумерках, но почему-то казавшееся ярче, чем должно.
— Ты приведёшь Анну, — напомнил он, не поднимая глаз. — Сразу. Чтобы она попросила его вернуть меня.
Феликс ответил после паузы — короткой, но такой естественной, что Леон не придал ей значения.
— Да. Я приведу её. Она сделает всё, что нужно.
Леон выдохнул, будто отпуская последние сомнения. Огонь тем временем разгорелся чуть сильнее, и в этот момент воздух дрогнул — едва заметно, как бывает перед тем, как подует ветер.
Пирош появился так, как он всегда появлялся: не выходя из темноты, а словно проявляясь из неё, будто всегда был частью этого места. Он остановился рядом с огнём, посмотрел на Леона долгим внимательным взглядом и, не торопясь, повернулся, приглашая идти за собой. Леон почувствовал, как всё внутри него: страх, сомнение, надежда — сплелось в один тугой узел.
Он сделал несколько шагов, потом оглянулся — не из недоверия, а скорее чтобы убедиться, что всё идёт так, как они договорились. Феликс стоял у стены, руки в карманах, лицо спокойное, почти задумчивое, как у человека, который наблюдает за чем-то неизбежным.
— Ты же приведёшь её? — спросил Леон тихо, будто боялся нарушить тишину.
— Да, — ответил Феликс. — Иди.
Леон кивнул и последовал за котом. Переулок впереди был узким, и тени ложились на мостовую так мягко, что казалось, будто они движутся вместе с ним. Он дошёл до поворота и снова оглянулся.

Переулок позади был пуст — слишком пуст, чтобы это можно было объяснить случайностью.
— Феликс? — позвал он негромко.
Лишь тишина, плотная как туман, в котором исчезают ответы.
Он сделал шаг назад, потом ещё один, но Пирош мягко коснулся его ноги хвостом — и этого прикосновения хватило, чтобы Леон понял: обратно его не позовут.
— Анна… — тихо сказал он, почти беззвучно. — Прости.
И пошёл за рыжей тенью в темноту переулка, куда свет огня уже не доставал.
 Шёл, пока мир вокруг не растворился, пока впереди не осталось лишь мерцание
 янтарных глаз, перечёркнутых узким вертикальным зрачком, что вели его туда, откуда не возвращаются.

****



***
Первое, что Анна увидела, открыв глаза, была улыбка.
- Как ты себя чувствуешь? - ласково спросил Феликс.
- Прекрасно! - бодро ответила она и рывком поднялась с постели. - У меня такой прилив сил,  я словно заново родилась.
- Вот и хорошо, -  радостно кивнул он и осторожно накрыл ее пальцы своей ладонью. Она смущенно улыбнулась  в ответ и, кажется, хотела что-то спросить, но почему-то замерла на полуслове.
- Я разговаривал с твоим другом... Леон, так, кажется его зовут? - нерешительно произнес Феликс. - Он сказал, что возвращается домой. Ему, понимаешь, наш город показался слишком унылым, а он привык к столичной жизни, тем более, там всякие театры и концерты. Он просил передать, что всегда будет рад тебя видеть, если ты решишь навестить его, но... Если ты спросишь мое мнение, я думаю, что это не так. Думаю, он говорил это просто из вежливости.
Только очень внимательный взгляд уловил бы легкую тень, омрачившее на мгновение лицо Анны.
- Ну что же, - негромко проговорила она. - Это так похоже на него. Он уже никогда не изменится. Было бы глупо ожидать чего-то другого. Видимо, пришла пора начать новую жизнь. Верно?
Она решительно посмотрела на Феликса, и в глазах ее заплясали золотые искорки. Он кивнул, осторожно поднеся ее руку к губам.
- Верно. Нас впереди ждет новая жизнь. Долгая новая жизнь.

***
Эпилог

Анна шла по набережной неторопливо, словно прислушиваясь не столько к шагам, сколько к тому, как они ложатся на камни мостовой. Воздух был прозрачным, прохладным, с той особой ясностью, которая бывает в начале зимы, когда каждый звук и каждый отблеск воды кажется чуть резче, чем обычно. Она чувствовала странную лёгкость, будто что-то важное осталось позади, но она ещё не успела понять, что именно.
У парапета стоял мольберт. Художник, слегка ссутулившись, что-то поправлял на холсте, и Анна скорее всего прошла бы мимо, если бы взгляд не зацепился за знакомые черты. Она остановилась, не сразу осознав, что именно её удержало.
— Простите, — сказала она негромко. — Можно посмотреть?

На холсте был Феликс — но не таким, каким она привыкла его видеть. С картины на нее смотрел человек, проживший долгую, тяжёлую жизнь: лицо испещрено глубокими морщинами, словно каждый прожитый год оставлял на нём свой след; кожа тонкая, почти бескровная, как у тех, кто давно перешагнул границу обычного возраста. Взгляд был тусклым, усталым, с той тяжестью, которая появляется у людей, проживших больше, чем можно вместить в одну судьбу. Это был не просто старик —  на этом лице возраст казалась чрезмерным, почти невероятным, как будто художник попытался изобразить годы, которых человек не достигает при обычной жизни.

Художник уловил её замешательство и, ободряюще кивнув, сказал:
— А, этот? Да, парень интересный был. Лицо молодое, а смотришь — будто век у него за плечами. Я его так и пытался рисовать — как видел. А получается вот, — он указал на портрет. — Старый, как будто ему сто лет стукнуло. Хоть я его и молодым видел, рука всё равно морщины выводит. Иначе неправда выйдет.
Анна не сразу нашла слова.
— Он… не был таким, — сказала она тихо. — Но, наверное, таким мог бы стать.
Художник почесал щёку, оглядел холст критически.
— Да кто его знает. Он из тех, что вроде рядом стоит, а ощущение, что давно уже где-то далеко. Я сначала думал — может, устал просто. А потом понял: нет, не усталость это. Это когда человек много пережил. Слишком много. Вот и выходит он у меня стариком, хоть тресни.

Анна смотрела на портрет, и в груди поднималась тихая, острая боль — не от утраты, а от понимания.
— Вы… часто его видели? — спросила она.
— Да где там, — отмахнулся художник. — Пару раз всего. Ну как “видел” – проходил он мимо, когда я в кафе… работал. Я тогда столики рисовал — людей, лица, тех, кто за столики садился. Он с другом сидел, разговаривали о чём-то серьёзном. Я глянул — и всё, будто насквозь. Я потом думал: что за человек такой? Не поймёшь. С виду молодой, а в глазах… ну, сами видите, что в глазах. Так и не пойму, что не так. Одно лицо видел, а на холсте другое вылезает. Может, это я уже старею, а не он.
Анна кивнула, хотя художник, кажется, уже не ждал ответа.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что нарисовали его таким.
Художник смутился, пожал плечами.
— Да я что… я как умею.

Анна повернулась и пошла дальше по набережной. Шла долго, пока шаги не стали ровными, а дыхание — спокойным. Пока не поняла, что всё, что было прежде, осталось там — на холсте, в огне, в переулке, где исчез Леон.
Она шла, и тишина вокруг становилась всё плотнее.
 Тень того, кто мог бы идти рядом, давно растворилась.
 Тот, кто хотел бы, — не вернётся.
 А тот, кто остался, был не тем, кого она знала.
И потому шаги ее звучали как у человека, которому больше не с кем делить дорогу.