Глава 1. Год 1983. Переезд

      Из деревни в город дом переезжал поэтапно. На тракторе перевозился по частям, по брёвнышкам, а точнее по венцам - так они назывались. На каждом венце, аккуратно белой краской, были выведены непонятные мне на то время символы: "Ю-1", "З-5", "С-4" или "В-2", и невдомёк мне было то, что таким образом были обозначены стены по направлениям сторон света, при которых они были собраны изначально.
      А в деревне, на месте бывшего дома, осталась только частью разобранная на кирпичи печка, кучки старого скарба, за ненужностью определённого в мусор, наполовину заваленная землёй и разным мелким хламом погребица [1], да молодая красавица черёмуха. Стояла она сиротливо посреди останков бывшего дома, трепетала молодыми листьями, будто прощалась навеки со своими хозяевами. По ветру качала им на прощание белыми от цвета ветками, тоскливо покачивала молодыми побегами на кроне, и зараз вроде как бы кланялась прежним своим покровителям за то, что берегли её и опекали, пока жила она с ними бок о бок, и каждый год угощала их своими сладкими вкусными гроздьями чёрных сладких ягод. А сейчас, отправляя их на новое место жительства, вероятно плакала в душе и казнилась [2] от того, что не может она поехать с ними, потому что глубоко приросла она корнями к пензенской земле и останется она стоять на том же месте, пока по старости не иссохнет. А потом спилят её, порубят на чурбаки, свезут в поленницу к какой-нибудь местной бане, на том её век и закончится.

     Дом небольшой, собирали быстро. Некогда временно прекративший своё существование, он снова возрождался, получал новую жизнь на новом месте. Каждый день, но уже в другом свете, приобретая те или иные очертания, он улучшался довольно скоро, получив шанс на новую жизнь.
      На толстые дубовые пни ложились венцы, в аккурат как они были собраны в замки ранее, и уже спустя неделю-полторы, на когда-то заросшей чапыжником [3], татарником и лопухами нови [4], был возведён сруб.
      Стро;пила обтесали из осины, матки - из ровной обрезной сосны, а на обрешётку вполне сгодился привезённый из местного Лесхоза списанный в расход подгорбыльник [5]. Гвоздей решительно не хватало, пришлось рубить на куски стальную проволоку. Частью стропила [6], в целях экономии, скрепляли по верхним углам меж собой железными скобами. В работу был запущен весь имеющийся на том момент инструмент - пилы, молотки, топоры, долота, стамески, киянки, деревянные тёрки и прочее.
      Внутри самого сруба в землю вкапывались обёрнутые в рубероид пни, клались на их торцы ровные, добела обтёсанные топорами, дубовые перерубы [7], сыпалась во внутреннюю завалину сухая, вперемешку с опилками, земля. Аккуратно выпиленные ручными пилами доски клались на полы. На верхотуру верёвками, с прилаженными на концы крючками, был поднят волновой шифер. Из красного кирпича на глину был выложен красивый ровный стояк, для лучшей тяги были использованы асбестовые трубы.
     Слаженно шла работа, споро.
Из "глишек" [8] на "Беларусе" была привезена глина и вывалена из тележки тут же, перед домом. Разровняли её в круг граблями и лопатами, залили водой в подобие бассейна, накидали соломы и пустили туда лошадь. Долго и тяжело она топтала копытами это месиво. Топтала до тех пор , пока оно не превратилось в однообразную рыжую жижу - будущую штукатурку.
    Дед, по своей инвалидности, в работе принимал участие исключительно в роли прораба. Дя такой цели перед самым домом поставлена была для него табуретка, на которую он был заботливо усажен. В руки ему (для его же удобства) была дадена, изготовленная из старой лыжной палки, клюшка с поперечной ручкой  сверху, а в карман пиджака положена пачка "Беломора".
    Папиросы дед, по своей экономности, берёг и доставал их только в исключительных случаях, а в остальном на довольствии у него всегда был самосад. Из газетных листков дед неторопливо крутил "козьи ноги", смачивал слюной кончик, чтоб вперёд табака не горела бумага, выпускал облака сизого дыма.
    Пристально он следил за работой и ничто тогда не могло ускользнуть от его пытливого и острого взгляда. Видел он каждую деталь и ни одной мелочи не упускал из виду.
    Поднимал руку, грозил отцу жёлтым от самосада пальцем, кричал:
- Э-э-э! Глазья тебе на што даны? Как ты рейку присопелил! Нижний конец правее потянуть надо, аль не видишь, что косишь?
- Да я вроде по уровню делаю.
- Я вот те щас отхожу клюшкой промеж ушей, тогда будет тебе уровень!
- Да нет, точно уровень. - Отец приложил небольшой деревянный уровень к торцу карниза и показал деду на маленький водяной пузырёк, катающийся посередине самого приспособления. - Врать же он не может.
- Может, не может, а врёт он, как сивый мерин! Отвес у тебя на што? Нитку цепляй к верху и по ней рейку выравнивай! - Кричал дед и клюшкой указывал на карниз. - Всё бы вас учить надо! И гвоздь сперва приживи сверху, низ апосля подровняешь. Зла на всех вас не хватает!
    Вот так дед, периодически используя матюки, руководил стройкой дома. Клюшка его неустанно описывала по воздуху параболы, тыкалась то в одну, то в другую сторону, указывая на то, как нужно производить те или иные работы. В перерывах, нет-нет, закуривал. Покашливая, пускал вкруг себя вонючий самосадный дым, глядя на "строителей", щурил по очереди то левый, то правый глаз - пристально следил за каждой прибивающейся доской, за каждым использующимся для этого гвоздём, за тем как клалась на стены штукатурка из глины, за тем как вставлялись дверные косяки и оконные рамы, и ничто тогда не могло от него спрятаться или сделаться против его воли. Ни единой мелочи не могло ускользнуть от него. Ни единой рейки, но одной скобы, шурупа и даже дранки не имело права быть испорченным или истраченным впустую, а если таковое происходило, то следовало очередное нравоучение, скреплённое для пущей убедительности жёсткой матершинкой.
- Мишка, етит твою мать! Ты как под дранку глину загоняешь? Што ты наглаживаешь её, как кощиный загривок? Сильней вдавливай её под венцы и тёркой ровняй и не боле пяти сантиметров по верху. Водой поболе смачивай, аль не видишь, што сохнет быстро на солнце?
    Дед, махал клюшкой, тыкал ей, указывая на стену сруба, вытирал со лба выступивший пот, продолжал прорабить:
- Да не шебурши ты тёркой на одном месте, размашистей бери и вози ей! К дранке сильней прижимай, чтоб вдавливалась хорошо.
- Я и не шебуршу, итак прижимаю вроде.
- А я те говорю, шебуршишь! Если трещины пойдут, по новой затирать станешь? Мне тут мартышкин труд не нужен! Затирай как следует, чтоб мне ни одной трещинки и шарушки не осталось!
    Михаил, дядька мой, ворчал что-то себе под нос, водил размашисто тёркой, периодически опуская её в бадейку с мутной от глины водой, с усердием выравнивал по стене рыжую субстанцию. То там, то сям приглядывались из свежей штукатурки светлые соломины, упрямо торчавших с её поверхности. Но в целом черновая работа делалась хорошо и быстро, несмотря на все лишние дедовы придирки.
    А дед всё не унимался. Как школьный учитель, он, словно указкой, тыкал то туда, то сюда своей клюшкой.
- Федь, Толь, што стоите, ништа заняться вам нечем? Шуруйте за глиной!
- Да есть ещё глина пока.
- Ещё раз повторить вам? Пока новую грузите в носилки, старая кончится.
- Ладно, зараз сходим.
- Лошадь туда по новой загоните, пусть ещё а глине потопчется. Нина, Тая, берите фляговозки и шементом на родник, в кадушку воды натаскайте, кончилась поди.
    Справа от сруба, на скорую руку , в подобие мазанки, поставили навес. Туда поместили импровизированный стол, сколоченный из трёх досок и две лавки по бокам, сбитые из кусков подгорбыльника. Шкурить их времени не было, а рубанкам была отведена другая роль. Накрыли от заноз старыми фуфайками. Рядом со столом табуретка и старый, неизвестно откуда взявшийся керогаз, на котором большой чугунок со шами. Бабаня [бабушка] в цветастом фартуке и белом платке, подвязанным под подбородком, суетилась возле чугунка, помешивая его содержимое и пробовала хлёбово на вкус.
     Почуяв запах, неизвестно откуда приблудились два кобеля. У одного на хвосте колтун из репьёв, у второго все бока в череде. Бегали вокруг навеса, вывалив розовые языки, скулили, помахивая хвостами. Бабаня, выходя из под навеса с половником в руке, говорила:
- А вам што надо, окаянные? Ишь, припёрлись они. У вас свои хозявы есть, ступайте отсель!
    Но кобели решительно никуда уходить не собирались. На запах щей уселись они напротив бабани, сидят, в глаза ей смотрят. Отломила тогда она две краюшки хлеба, бросила им. На лету они поймали хлеб, рыча побежали к глишкам в берёзовые посадки.
- Не привечай, потом их отсель не спровадишь! - Дед строго глянул на бабаню и клюшкой указал на сторону посадок.
- Вот я тебя как раз и не спросила. Помешали они тебе?
- А я сказал, не привечай! Ходют они тут, сколыдарют, еще укусят кого, не дай Бог.
- Не надоело тебе зяпать [кричать]? Долго будешь глотку рвать, иль боле заняться тебе нечем? Собаки ему помешали, людей всех обругал. Што ты на них орёшь? Работают они, и пусть работают, зачем горланишь им под руку?
- Работают они не по моему. - Дед крутил "козью ногу", закуривал. - Я их учу как надо делать.
- Нашёлся мне тут учитель. Вот щас отберу клюшку, да по башке, штоб попусту не зяпал. Все сродники собрались помочь тебе дураку старому, а он брешет на них, как цепной кобель.
    Дед на время утихал, покуривая вонючий самосад, чертил по земле клюшкой фигуры, бубнил что-то себе под нос. Соседский щенок по кличке Верный, с куском верёвки на место ошейника, подбежал к деду. Подпрыгивая с открытой пастью и, описывая круги вокруг дедовой табуретки, всячески пытался зубами ухватить кончик его клюшки.

     И только привезённый из деревни кот откровенно бездельничал. Кот, которому по рождению было дадено имя Филька, с непропорционально огромной головой по отношению к телу и несвойственно длинными ногами, все время у всех вызывал невольную улыбку. Контраст дополнял вечно поднятый кверху хвост, торчащий как антенна, а частью, наполовину обломанные, некогда длинные усы были разбросаны в разные стороны в подобие веников. Шрамы на его ушах свидетельствовали о его бурной молодости. Бывало, по несколько дней пропадал он в улице и по всей видимости был большой любитель женихаться к соседским кошкам, за что, с большой долей вероятности, имел постоянный конфликт с другими котами, потому что домой являлся взъерошенный как чёрт, голодный, с ввалившимся животом и ободранными в кровь ушами, а порой и частично подранной шерстью по бокам.
    В момент переезда в город, Филька имел уже довольно почтенный возраст и по праву заслужено пользовался, если не ветерана, то уж пенсионера точно. На мышей он давно уже перестал охотиться - видимо считал, что, по сроку службы, оное  было не в его компетенции, по большей части слонялся он без дела по двору, а в остальное время, если представлялась возможность, спал где нибудь на задах, растянувшись как шланг и прогревал на солнце шерстяные свои телеса. Но такая вольготность была ему доступна , если это происходило на дворе. В деревенской избе подобные вольности для Фильки были ограничены по причине того, что постоянно приходилось менять ему места дислокации. Сколько он не мыкался по углам, не мог отыскать себе такого места, которое могло бы быть им использовано в качестве опочивальни. Где бы он не гнездился, то о вечно кому-то мешал. На порогах спать было нельзя, а равно как на ковриках перед кроватями или на сундуке. Горнушка [место в печи для сушки одежды] - вот идеальное место, на на это бабаней тоже был наложен жесточайший запрет и Филька получал затрещины неоднократно за то, что там квартировался. Оставался один вариант - дедова табуретка, но и там случалась оказия.
    Дед, пригрозив клюшкой, обычно говорил:
- Ну-у-у, опять тут развалил своё гузно! А ну брысь отсель. Вон на двор ступай!
    А завидев клюшку, Филька откровенно дрыжил [боялся] - однажды он её уже отведал.
    Как-то раз пахтала бабаня сметану на масло, а Филька всё рядом крутился на запах, возле пахталки. Обтёр бабане шерстяными боками все ноги, и так и сяк ластился к ней. И мяукал и мурлыкал и что только не делал, в итоге сыскал милости - получил свою порцию сметаны. В две минуты он всю её вылакал, вылизал досуха миску и ещё просит, снова ноги обтирает. Бабаня, ясное дело, больше не даёт. Мыслимо ли, столько сожрать, да ещё жирной сметаны. Прогнала Фильку на двор со словами:
- Куды в тебя столько лезет, троглодит? Спорол пол литру и всё мало тебе!
    Послонялся он бесцельно по задам, неизвестно для какой цели заглянул к коровам в хлев, затем в курятник наведался, но не найдя там ничего, кроме злого петуха, двух наседок в гнёздах и десятка голозадых курей возле кормушки, отправился обратно проситься в избу. Долго орал под дверью, частью охрип на глотку, но часа через полтора насилу добился бабаниной аудиенции, открыла она дверь, впустила в избу.
     Пулей он влетел в помещение, а сам пахталку высматривает. Глядь, а та уже отпахталась
и зараз в сенях на столе стоит. Метнулся к миске - пусто. Он снова к бабане ласки оказывать.
- Да уйди ты от меня, неудобный бес! Ступай в амбары, там мыши вон хороводы водят, а ты в избе отираешься.
     Получив, как обычно веником под зад, чтоб под ногами не путался, Филька нырнул под печку. Лежит, а сам зыркает глазами, ловит каждое бабанино движение. А вдруг снова пахталку сметаной заправит? Но нет, не заправилась больше пахталка и не видать до следующего раза Фильке сметаны, как своих ушей. Помыкался он малость по избе, понял, что ничего ему там, кроме тумаков не светит, отправился на зады прогуляться по своим амурным кощиным делам, но пробегая через сени, краем глаза узрел, что пахталка приоткрыта. Одним прыжком он оказался на столе, сунул голову под крышку, а там внутри вкусные, ароматные подонки. Налакался Филька подонок вволю - вся морда, усы и уши в белой сыворотке, спрыгнул со стола и рысью на двор. На радостях пофлиртовал с соседскими кошками, потом понежился в тенёчке под лопухами, как завечерело - пробрался в избу и под печку. А под ночь приспичило ему с подонок по великой нужде. Да так приспичило, что просто мочи нету. Метнулся к двери, мяучит, а голоса-то нет совсем, вместо мяуканья натуральный шёпот. Глотку ещё днём изорвал, пока к пахталке просился. Сидит, несчастный, рот клебянит [широко открывает], мяукнуть хочет в голос, а со стороны будто бы просто зевает. Пробовал дверь корябать - нет результата, спят все как убитые, намаялись за день, что пушкой не добудишься. А подонки между тем всё больше и больше наружу просятся. Мечется, Филька по избе, а у самого такое чувство, что внутри целый оркестр. Ну тут уж ничего не поделаешь, как говорится, куда успел, туда и донёс. А донёс он в аккурат на дедовы чёсанки [валенки], которые возле двери лежали.
     Чувствует Филька, что пакостное дело сотворил, но сделанного не воротишь. Нырнул под печку, свернулся в колесо, заснул как убитый.
    Как рассвело, слышит он дикий ор по избе. Дед клюшкой по полу стучит, приговаривая:
- От, попадись ты мне, сколыдарник, всю душу с тебя выбью!
    Бабаня деда поддерживает:
- Ну ты подумай, а? Ить все подонки с пахталки вчистую слакал, сволочь такая! Это как же в него столько влезло?
- Как же он в пахталку пробрался? Поди сама крышку не закрыла?
- А можа и я закружилась, не закрыла, да он всё тут крутился. Как он в сени-то ушмыгнул?
- Ты давеча ему цельную лохань налила, неуж не напоролся?
- То знат чё несёшь, ему сколь не дай, всё мало.
- Ты ноне видала его? Поди под печку залез опять?
- Наверно. Жрать захочет, вылезет.
     Через какое-то время ор затих и Филька, решив, что ему больше ничего не грозит, вылез из под печки, чем допустил роковую ошибку. Только успел он высунуть голову, то тут же был кем-то схвачен за загривок. Выставив вперёд все четыре лапы, пытался он высвободиться, но усилия его не были увенчаны. Тут же был он снесён в сени, где и получил дедовой клюшкой по хребтине, после чего отправлен был на двор и в избу не запускался больше недели.
     Филька, видимо, понимал своими кощиными мозгами, что так или иначе опаскудился он, поэтому несколько дней к избе не подходил. Обретался на задах - то на завалине поспит, то в хлев наведается. Выждав время, решил он всё-таки попроситься обратно в избу. Посидел возле хлева, подождал пока бабаня пойдёт доить коров, подошёл, стал обтирать ноги.
- Што, явился, стервец? Вот огрею тебя ведром, чтоб боле не шкодил.
    В тот же вечер прощён был Филька домочадцами и запущен в избу.
    А сейчас, на новом месте, облюбовав для отдыха крышу клетушки, сооружённой под хранение разного нужного хлама, дневалил он, зажмурив глаза от полуденного солнца. Время от времени, поднимая вверх то правую, то левую ногу, наводил марафет у себя под животом. Иногда резко подрывался и с остервенением начинал зубами казнить на себе блох. После этого, обработав языком искусанные злобными насекомыми места, снова укладывался и, приняв прежнее положение, вытягивал передние лапы, ощеривал рот, клал на лапы голову. Зажмурив глаза, подёргивал изредка ушами, отгоняя мух, или водил хвостом, прислушиваясь  к каждому шороху, до него доносящемуся.

     А сам дом, между тем, с каждым днём становился всё лучше. По всему своему виду никак он уже не был похож на тот, который являлся предшественником в прошлой его жизни. Не прошло и двух месяцев , а на солнце уже сияли свежей древесиной карнизы, фронтоны и оконные рамы, к срубу был прилажен дополнительный, на шесть окон трёхстенок под расширение основной постройки, дополнительно соорудился заборник для будущей кухни, а на задах наскоро была поставлена мазанка с калдой, в которую сразу же были заселены два десятка курей. Для поддержания меж ними должного порядка был к ним приставлен петух очень яркой расцветки, купленный у соседей.
      Довольно быстро он освоился в курятнике. С первого же дня по-хозяйски исследовал все углы, проверил на вкус мешенку, похлопав крыльями, запрыгнул на нашест, от края до края походил по каждому шесту, будто проверяя на прочность. Заглянул в гнёзда, но кроме соломы там ничего не увидев, спрыгнул на пол, встал на полные ноги, встряхнулся так, что перья на его шее распустились в подобие зонта, прокукарекал. Недовольно поквохтав, вышел в калду. А там, как гусар, вышагивал он, демонстративно высоко поднимая и выкидывая вперёд себя шипастые ноги. Делал это нарочисто медленно, явно показывая своё превосходство. То и дело останавливался, размахивал крыльями, задирал кверху голову и, расклебянив до предела клюв, пронзительно кукарекал, причём делал это так, что казалось он в итоге сам захлебнётся в собственном крике. Начинал размашистым баритоном, а заканчивал уже тем, что с его глотки начинали вылетать прерывистые тонкие звуки, похожие на икоту - видимо воздуха не хватало в груди.
     В перерывах похаживал меж курями, останавливался. Ярко-жёлтыми когтистыми лапами выгребал землю, найдя мураша или ещё кого-нибудь, квохтаньем подзывал к себе своих пернатых сожительниц. А те, каждая для себя почитая за честь, что оказано внимание, сломя голову бросались к нему, тыкались клювами в землю, но ровно, окромя своего помета там ничего не найдя, расходились обратно каждая по своим делам.
     Вскоре петух стал показывать свой воинственный нрав. Считая себя полноправным собственником, он начинал проявлять агрессию в отношении тех, кто кормил его гарем. Невозможно было угадать, что было в его курином мозгу, но за то, что он клюнул бабаню в ногу, пока та собирала по гнёздам яйца, приговор для него был один: за совершённое злодейство он был тут же, без всякого следствия и суда, обезглавлен на пеньке возле мазанки, ощипан и отправлен в чугунок со щами.


     Работа по строительству не прекращалась ни на день. От керогаза было решено отказаться, на его место пришла газовая плита. К стояку был приставлен газовый котёл, проведено в круг дома отопление. Шестиоконный трёхстенок воедино слился с основным срубом, а заборник являл собой просторную кухню на два входа и имел с обеих сторон по веранде. Клетушку хотели было убрать, но в последствии решили оставить и отвели ей роль летнего курятника. С южной стороны вырыли погреб, обложили в кирпич, погребицу сделали в подполе на веранде. Мазанку, приспособленную под курятник, преобразовали в полноценное строение, поставили двускатную крышу, слева приладили трёхстенок из заборника под сарай.
      В дом вдохнули вторую жизнь. Или как говорила бабаня, избу...
      Ярко-рыжие дощатые полы в избе, в пол окна на шёлковых нитках белые занавески, пузатый лакированный сундук на чёрных резных ножках, две кровати с железными каретами и белыми подзорникам снизу. Меж кроватями трёхстворчатый шкаф, такой же пузатый, вечно пахнущий корвалолом и какими-то травами. Выкрашенная в белый цвет, закрытая занавеской, настенная полка, на которой покоились разные узелки с крупами, банки, коробки и разная другая мелкая утварь. Круглые напольные коврики, связанные из разноцветных лоскутов - до такой степени, что рябило глаз. На стене, промеж окон, прямоугольное зеркало в крашеной коричневой оправе и неизменно висящий рядом с ним численник. В углу пряха с заряженной в неё пряжей, по левую сторону в другом углу икона с белым, вышитым в цветы по бокам рушником, под ней, на жёлтой цепке лампадка, частью засиженная мухами. На выбеленной потолочной матке белый двухжильный провод и одинокая лампочка. Кот Филька, вечно путающийся под ногами и получающий пинков от бабани.
- Да сгинь ты с глаз моих, ложкомойник. Ништа не нажрался ты ещё?? Ступай в подпол, бес ненасытный!
      Кухонный стол, такой же пузатый в подобие сундука, не удобный до крайности. Убрать ноги под него делом было невозможным - мешали дверцы. Приходилось к тарелке как гусю вытягивать шею. Но этот стол, накрытый потёртой клеёнкой, пахнущий сдобой и до крайности родной...
      Стоящая посреди стола солонка. С краю, возле окна, белый в цветок, фарфоровый чайник с висящей сеткой на дудке, чтоб не сыпалась в бокал заварка. Сахарница с белыми кусками рафинада, возле которой любили табуниться мухи. А внутри стола на полках рядами банки с пшеном, горохом, гречей и ещё неизвестно с чем. Кульки, бумажные свёртки с травами, приправами, сушёными опятами, огуречными семенами - всем тем, что способствовало тому родному запаху, который издавался. в тот момент, когда бабаня открывала его дверцы...

[1] Погребица - помещение над ямой погреба.
[2] Казниться - сильно переживать, изводить себя морально.
[3] Чапыжник - густо растущие кусты.
[4] Новь - нетронутая или отдохнувшая земля. Также целина.
[5] Подгорбыльник - неделовая древесина. Необрезная доска, на одном из концов или посередине переходящая в горбыль.
[6] Стропила - (стропильная система) - несущая система скатной крыши, состоящая из наклонных стропильных ног, вертикальных стоек и наклонных подкосов.
[7] Переруб - горизонтальная лага, используемая под укладку досок на полы.
[8] Глишки - здесь: глиняные ямы. Карьер.