Жатва

Пыль, поднятая копытами тяжёлых скакунов Сборщиков, медленно оседала на поле, усеянном обломками оплавленной техники и чёрными пятнами гари. Двое всадников в доспехах цвета воронова крыла стояли на холме, глядя в долину, где вдали бежали белые фигурки.

— Ты погляди, какие они маленькие и смешные, совсем ещё дети, — голос младшего, Элианора, дрожал от охотничьего азарта. — А эти их белые рубахи на голое тело… не по размеру, по земле волочатся. Смотри, как бегут, боятся. Будем брать? В загончике пару десятков наберём.

Он уже расправил трепетавшие за спиной крылья и тронул поводья, но старший, широкоплечий Горст, рукой в железной перчатке остановил рванувшегося коня.

— Оставь.

— Но… они же…

— Жатва произошла, — голос Горста был резким, уверенным, не терпящим возражений. — Взрослые отданы Эфиру. Поля опустошены. В этих детях сейчас пустота. Они — семена, а не плоды. Пусть плодятся. Наполнятся. Больше у них брать нечего.

Элианор смотрел, как маленькие силуэты скрываются в щелях руин, словно испуганные мыши. Он ещё чувствовал их страх — тонкий, тёплый, — но и тот быстро рассеивался в остывающем воздухе. Сборщики остались одни среди дымящихся остовов зданий, перекрученного металла и блеклого светила, медленно ползущего к горизонту.

— Вернёмся через семьдесят лет, — произнёс Горст, разворачивая вороного. — К тому времени они вырастут, построят новые города, накопят новые страхи, новую любовь, новую жизнь. И тогда наша Жатва снова будет обильной.

Скакуны, дыша паром в холодном воздухе, понесли их прочь. За спиной остался мир, который теперь знал свою судьбу.

Мир, которому дали семьдесят лет, чтобы прорасти, возмужать и приготовиться к острому серпу.