Фрагмент истории вциом, общества и честных людей

 
Этот текст был написан 31 января 2018 года, восемь лет назад, и входит в серию файсбучных постов о рождении Всесоюзного центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ). В настоящее время немногие, кто помнят тот ВЦИОМ и во многом его создавал, работают в «Левада Центре». В частности, это – Алексей Левинсон, воспоминания которого приводятся ниже. Тогда пост был озаглавлен «Размышления над словами Алексея Левинсона», теперь, по прошествии лет, я изменил заголовок.


Продолжаем листать книжку Веры Никитиной «Мы и наш ВЦИОМ». В ней – серия коротких интервью с сотрудниками ВЦИОМ, проведенных в 1997 году. Тогда книжку можно было быстро просмотреть, все было свежим, знакомым. Время изменило отношение к ней, теперь это – исторический документ, требующий медленного чтения. Я – несколько особый читатель, так как помню практически всех респондентов-ветеранов (называю всех в порядке расположения интервью в книге): Т.И. Заславскую, Ю.А. Леваду, Е.А. Дюк, А.Г. Левинсона, А.И. Гражданкина, Л.А. Хахулину, В.П. Никитину, В.Н. Сергееву, Э.Д. Азарх. Для меня это своеобразная встреча с ними через годы и отчасти воспоминания в целом знакомого прошлого. Но ведь для многих все будет новым: как они будут все читать? на что они будут обращать внимание?

 
Здесь я хотел бы привести фрагменты интервью с Алексеем Георгиевичем Левинсоном, который представлен как руководитель отдела качественных исследований. Сегодня Алексей принадлежит к небольшой группе ветеранов ВЦИОМ, видевших его становление и активно участвовавших в нем. Он – социолог и полстер, маркетолог и культуролог, комментатор социальных-политических процессов, происходящих в России, и тонкий эссеист. Левинсон – публичный исследователь, так что те, кто не знаком с ним, могут зайти на youtube.

 
Левинсон пришел во ВЦИОМ с группой социологов во главе с Левадой, к тому времени у него уже был опыт социолога-прикладника, но изучением общественного мнения никто в той команде не занимался. И далее привожу слова Алексеея: «Проект, дизайн ВЦИОМ как центра изучения общественного мнения был задан Грушиным, который приспособил к здешним условиям опыт подобных центров, работавших на Западе. ВЦИОМ представлялся ему как фабрика по производству информации. Грушину принадлежит, на мой взгляд, заслуга в том, что он это придумал. Заславской принадлежит заслуга в том, что она дала этому жизнь – благодаря ее политическому весу, ее собственным замечательным качествам как человека и лидера. Плюс благоприятная политическая ситуация, благоволение со стороны Горбачева – это все позволило возникнуть такому заведению».

 
Все верно, продолжу ответ Левинсона: «Интересно, что Грушин – человек очень сложный – создав это учреждение, построив огромную машину, очень мощную по производительности, сам не давал ей работать. Поэтому довольно скоро возникла конфликтная ситуация. Ведь Левада и все, кто с ним пришли, явились с твердой установкой немедленно начать масштабные исследования советского общества, а в планы Грушина это, в общем-то, не входило. Я всегда буду помнить, что Грушин открыто выступил в защиту Левады во время, когда того травили. Но в конце восьмидесятых, как ни странно, Грушин хотел остаться вне политики.
В отличии от него, другой основатель центра, Т. И. Заславская, рвалась в бой, была народным депутатом, она была забиякой. Между тем начинался тот самый героический период в истории страны в целом и в истории ВЦИОМ тоже. Узнать, что же думают люди о том, что происходит, и сказать об этом людям, казалось чрезвычайно важной задачей, более важной, чем что бы то ни было, важнее, чем те социологические штудии, которыми мы занимались все время до этого, порознь и на семинаре» (с. 33-34).


Здесь сказано очень много, «густой текст». Постараюсь его прокомментировать.
Положим сказанное Алексеем Левинсоном на ось времени. Левада с группой сотрудников пришли во ВЦИОМ в июле 1988 года, Грушин в апреле 1989 года по договоренности с Заславской прекращает научно-организационную деятельность, а в мае 1990 г. окончательно уволился из ВЦИОМ. Так что конфликт – в одном из ранних постов этой серии приводились воспоминания Заславской по этому поводу, явно продолжался недолго. Получается – лишь несколько месяцев. И своим уходом Грушин разрешил его.


Хотелось бы рассмотреть анатомию этого конфликта, по-моему, его никак нельзя объяснять словами Алексея: «Грушин – человек очень сложный». Как правило, в основании конфликтов находится различие интересов, а не характеров людей. К тому же, «простых» людей в том конфликте не было.
Конфликтная ситуация, на мой взгляд, коренилась прежде всего в разном видении Грушиным, с одной стороны, и Заславской и Левады, с другой стороны, модели и организации текущей деятельности Центра. Грушин, обладавший огромным опытом проведения массовых опросов, затративший годы на проработку правил конструирования вопросов и подготовку выборки, полтора десятилетия пробивавший в стране центр по изучению общественного мнения, планировал создание фабрики по производству данных об общественном мнении. Соответственно, он связывал качество получаемой информации с наличием отлаженной технологии опросов и не рвался в бой, ибо такая система лишь закладывалась, и почти все участники технологической цепочки должны были предварительно пройти определенную подготовку.


Но понятно и желание Заславской и Левады, Как руководитель ВЦИОМ, Татьяна Ивановна хотела, чтобы фабрика быстрее заработала и начинала выпускать продукцию, Юрий Александрович тоже стремился к этому. Но следует иметь в виду, что, по его словам, он: «...раньше не умел работать с цифрами, вообще никогда не был связан с эмпирической социологией и с изучением общественного мнения. Знал о них из чужих рук и относился к ним более или менее скептически, думал, что у нас нет общества, где можно что-нибудь изучать» Конечно, достаточно скоро он понял, что «изучать это можно, и даже получать иногда любопытные данные, более или менее научился работать с цифрами – не очень на высоком математическом уровне, но немножко» (с. 21).


Можно допустить, что еще один аспект конфликта, заключался в разном понимании Грушиным и его, подчеркну, друзей и в целом единомышленников – Заславской и Левадой, понимании природы общественного мнения советского общества в то время, а также отношения к нему властный структур. Очевидно, это очень сложная тема, но опорные точки ее анализа можно наметить.
Приведу еще один фрагмент интервью Веры Никитиной с Алексеем Левинсоном: «... на тот момент казалось (и многие из моих коллег – Левада, Гудков, Седов – уже писали, что была такая иллюзия), что если мы еще раз, два, три скажем, что же общество думает и чего оно хочет, то те вещи, которые тогда общество думало,что хочет – они тут же состоятся. Общественное мнение, каким оно себя выражало на тот момент, было за демократические преобразования. И возникла простая мысль: этим преобразованиям мешают бюрократия, какие-то структуры, оставшиеся в наследство от советского прошлого. И если погромче крикнуть, или дать обществу крикнуть, выразить свое мнение, то эти структуры лишатся основания своего существования, которым они считали свою общественную значимость, сразу потеряют почву под ногами и исчезнут. И те самые демократические направления, которых все желают, таким образом сразу автоматически появятся.


Была такая иллюзия. Ее схема была сильной, простой и манила очень близким, очень серьезным результатом...
Думать так, может быть, было простительно для граждан, и в той мере, в какой я считаю себя простым гражданином, я могу себе простить эту иллюзию, но, конечно, это непростительно для социолога, и по крайней мере про себе как про социолога я могу сказать, что все мои профессиональные усилия в то момент были направлены на очень узкие методические и практические задачи, на то, чтобы делать опрос быстрее, точнее и т.д.
На трезвые размышления об обществе не осталось сил или, может быть, имел место подсознательный страх, что если предать это анализу, то все окажется окажется не так просто. Может быть, я был ослеплен мыслью, что я знаю, то, чего не знает почти никто; сколько процентов населения поддерживает, скажем, переход к демократическому устройству. Я-то знаю, что их больше, чем думают даже люди, которые так отвечают, которые сами не уверены, что их так много. Я был в этом уверен. В этом смысле я был обманут цифрами, я был под их обаянием, и в итоге иллюзий у меня, как ни странно при моем доступе к информации, оказалось больше, чем у тех, у кого такого доступа не было.
... это было годы иллюзий... как и многие другие иллюзии, их было испытывать сладко» (с. 34-35).


Такие иллюзии мне знакомы, так, я встречался с ними в разговорах с моим покойным другом – Леонидом Кесельманом, который, благодаря его успешным уличным опроса, был в те годы феерически известным социологом. Он во многом сгорел из-за этой иллюзии: серия инфарктов, клиническая смерть..., глубокие разочарования.


Но подобных иллюзий не было у Б.А. Грушина. И это много объясняет в занимавшейся им позиции по отношению к опросам. Его исследовательский опыт, его бесконечные (еще студенческие) споры с Мамардашвили, Зиновьевым, Щедровицким предохраняли его от иллюзий. Однако, думаю, ни Татьяна Ивановна, ни Юрий Александрович не слышали его... они добровольно, как заметил в рассматриваемом интервью Левинсон, поддерживали Горбачева и Ельцина.
Грушин же еще в 1988 году написал статью «Ученый Совет при Чингисхане?» (Новое время. 1998. №43). В ней он сформулировал тезис, согласно которому на определенном этапе истории советского общества в нем произошла серьезнейшая деформация. Органы управления присвоили себе право производить научное, теоретическое социальное знание и тем самым контролировать все, что делается на этом поприще помимо них. На словах они стали пользоваться этим правом наряду с наукой, а на деле — в обход нее и даже без нее, вместо нее, поскольку именно им стало принадлежать последнее слово в любом теоретическом споре по всем проблемам обществоведения.
Грушин рассматривал эту статью как программную. И даже в начале 2000-х в наших разговорах нередко поминал Чингисхана.