За хлебом

                1
     Половину лепешки Стас съел с кашей. Потом, облизав и спрятав ложку в сапог, принялся за чай. Вернее, за брусничный взвар, который начхоз называл чаем. Аккуратно выловил среди плавающих ягод листочки и травинки, отхлебнул. Вкус был горько-кислый, но тепло приятно пробежало по горлу, согрело грудь. Пил медленно, вприкуску с другой половиной лепешки, елозя ею по дну котелка и выгребая остатки каши. И сытнее, и мыть котелок почти не надо. Рядом, под соседней сосной, расположился Володя Сырок. Недавно он умудрился где-то раздобыть алюминиевую миску, и теперь ел из нее, оставляя котелок в девственной чистоте. К большому удовольствию отрядной врачихи, которая то и дело заглядывала в «индивидуальные средства приема пищи» бойцов и, обнаружив даже запах, не скупясь, раздавала наряды на работы на кухне или в «местах отправления естественных надобностей». Потому Сырок ел и оглядывался. Боялся, что его фокус с миской вскроется. А бойцы только посмеивались, загадывая и споря, когда же врачиха его вычислит…

    Внезапно из-за спины Стаса протянулась чья-то рука и опустила в кружку кусочек сахара. Стас оглянулся. За сосной стоял и улыбался их взводный Самойлов. Сахар был дополнительным пайком, а это означало, что предстояло боевое задание.
  - После обеда сбор на полянке у дуба.
   Самойлов подмигнул и ушел. А у Стаса тревожно заколотилось в груди. Наконец-то! За время пребывания в отряде он и немцев-то не видел. И статус необстрелянного новичка его тяготил. Стас считал, что зря ест партизанский хлеб. Хотя понимал, что кому-то надо было и тыл обеспечивать. А вот Володьке, наоборот, нравилось его нынешнее положение. Выросший в деревне, он привык к тяжелому крестьянскому труду. Ему, что траву покосить, что дров заготовить, что яму выкопать – все по плечу. Даже корову мог подоить. И в бой он особо не стремился. Даже карабин свой австрийский носил скорее как палку, нежели оружие.

   Стас усмехнулся, вспомнив, как неделю назад им с Сырком поручили перегнать коров из леса на прибрежный лужок. Стадо небольшое, но намучились. Никак не хотели буренки передвигаться ночью. То и дело сворачивали с дороги в лес. Приходилось чуть не за рога выводить их обратно. Зато на рассвете, учуяв, видимо, запахи молодой травы, коровы ломанулись так, что хлопцы еле поспевали за ними. И когда усталые и вымотавшиеся за ночь, они присели у воды, вдруг обнаружилось, что у Володьки нет его карабина. Пошли искать. До полудня шарили по лесу, но таки нашли. Висел на сучке. Видно, в запарке с этими коровами, Сырок сам его туда и повесил. Чтобы не мешал…

   Взвод Самойлова – это охрана лагеря и бесконечные хозработы. Но так уж повелось, что все вновь принятые в отряд или проштрафившиеся партизаны проходят через этот взвод. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. А кто-то и остается. Стас оставаться не хотел…
   К дубу пришли только Стас и Сырок. Володька присел, вытянул босые ноги и стал скручивать цигарку.
   - Может, опять куда коров погоним?
   Стас задумчиво помотал головой.
   - Не думаю. Дело посерьезнее будет. Сахар зря не дают.
   Сырок огорченно вздохнул, достал кресало, камешек и фитилек из каких-то тряпок. Стал высекать искру. С третьего раза фитилек вспыхнул и Володька прикурил. Стас с интересом смотрел на этот способ добычи огня. Спички были острым дефицитом. Зажигалки требовали бензина. Были в ходу и увеличительные стекла, но ночью или в непогоду они бесполезны. А вот кресало было самым надежным способом. Но тоже требовало и определенной сноровки, и сухого трута…
   - А вот курить, хлопцы, вредно для здоровья!
   Стас оглянулся на голос. Метрах в двух стоял Сапега из разведвзвода. Усатый мужик лет тридцати, в сером пиджаке, армейских галифе и сапогах. На голове немецкая пилотка со звездочкой. На плече немецкий автомат, за поясом граната. Из-за голенища сапога торчит наборная рукоятка ножа. В боковом кармане угадывался револьвер.  Изучающий взгляд из-под кустистых бровей. И как он так бесшумно подобрался?...
   Следом и Самойлов подошел. Парни вскочили. Сырок плюнул на окурок, растер в ладони, смотрит растерянно. Самойлов положил руку на плечо Сапеги.
   - Это, хлопцы, ваш командир на время операции. Так что, слухайтесь его, как меня. И знайте - это ваша боевая проверка!
  Стас весь подобрался, - что за операция такая? А  Сапега снял пилотку и вытер ею вспотевший лоб, провел ладонью по льняным волосам.
  - А скажите мне, хлопцы, стреляли уже из своего оружия?
   Самойлов опередил.
   - Стреляли они. Как и положено, на стрельбище. По три патрона..
   - И что, попали в мишень?
   Командир взвода замялся.
   - По-разному…
   Сапега огорченно оглянулся на него.
   - И ты мне предлагаешь…
   - Это не я! Это комиссар приказал. В целях этой… как ее… обкатки молодежи. А что? Прогуляетесь туда и назад… Всего делов-то.
   Сапега вздохнул и тихо сказал:
 - Давайте-ка, хлопцы, для начала поглядим вашу зброю… Оружие к осмотру!
   Мог бы и не проверять. За нечищеное оружие нарядом, как за котелок или ложку, не отделаешься. Можно и в яме сутки-другие посидеть. С этим в отряде было строго. Но Сапега все равно заглянул в стволы, проверил затворы. Потом заставил протереть каждый патрон. Пока оттирали до блеска, ввел в обстановку.
  - Надо до одного места… прогуляться. Пойдем ночью, далеко и быстро. Так что, готовьтесь. Чтобы обувка…
   И с этими словами уставился на босые ноги Сырка.
   - Где твоя обувь, боец?
   Сырок растерянно посмотрел на свои ноги и быстро заговорил:
   - Есть, есть  эта… обувь… Эти… сапоги. Справные сапоги… Батькины…
   Самойлов подтвердил. Сапега кивнул и добавил:
   - Ужин для вас в семь вечера. До ужина чтобы поспали. Именно ПОСПАЛИ, а не шлялись по лагерю. Вопросы?
  Вопросов не было. Вернее, их была масса. Во всяком случае, у Стаса. Но все промолчали. В отряде был закон – про предстоящие задания не болтать! Даже самым близким друзьям-товарищам. Очень часто командиры групп уже в пути разъясняли бойцам, что и где им предстоит делать. Это называлось контрразведывательными мерами, и комиссар строго следил за их соблюдением…

   В душную и провонявшую землянку не пошли. Стас постелил на еловый лапник старую шинель, прострелянную и прожженную. Рядом бросил телогрейку Сырок. Улеглись, подставив лица ласковому апрельскому солнцу. И уже через минуту Володька захрапел. А спустя полчаса тень деревьев накрыла их ложе, и сразу стал ощущаться холод непрогретой еще земли. Стас повернулся на бок и укрылся с головой. Удивительное дело. Еще месяц назад лечь на такую шинель было выше его сил. Отвращение вызывала любая грязь, вонь от портянок… и вши. Их Стас впервые в жизни увидел здесь, в лагере. Врачиха, конечно, боролась с ними, как могла. Но они были бессмертны. И, казалось, мало волновали остальных партизан. И Стас поборол отвращение. Но не привык…
   Сон не шел. Вот не было бы этого задания, и разрешил бы Самойлов поспать днем хотя бы час. И спал бы Стас этот час от первой до последней минуты. Невзирая на холод и крики распекавшего кого-то завхоза. А сейчас не мог, ворочался, смотрел на сопевшего рядом Сырка с сапогами под головой и завидовал. Этому холод нипочем. Мало того, что ходит босиком, так еще и стоя спать может. И задание это его, видать, особо не взволновало. Простой парень Володька. Простое лицо, простая речь. Легко «покупался» на шутки партизан, но не обижался. И любил стихи. По ночам в нарядах доставал Стаса. Почитай то, почитай это. Слушал, затаив дыхание. Только губами шевелил, повторяя строчки. Видно, что учиться ему долго не пришлось, а пытливая натура требовала. Сырку уже восемнадцать, и в отряд его по призыву взяли. Стас моложе на два года, но в лес ушел по приказу подполья. Два месяца назад его лучшего дружка Филю полицаи задержали на улице с патронами в кармане. Сделали обыск в квартире, нашли листовки и наган. Забрали всю семью. Соседка Фили, зная про дружбу хлопцев, успела предупредить Стаса, и тот ушел с матерью на другой адрес. А Филю через месяц повесили. Кто-то из полицаев, выживших после налета подпольщиков на электростанцию, указал на него. И судя по тому, что тайник с бумагой и пишущей машинкой немцы не нашли, Филя ничего им не сказал...
   Ужинали молча. Та же просяная каша. Та же ржаная лепешка, тот же взвар, но уже с сахаром и кусочком немецкого печенья. С продовольствием в отряде было туго. Но всех, кто уходил на задания, старались кормить лучше. Володька свой сахар не съел. Спрятал в карман на потом. Хозяйственный хлопец! Вот и босиком ходит по причине экономии ресурса сапог…

  … Сразу за последним партизанским постом пошли низкие места, под ногами захлюпало. Ни дороги, ни тропы – только направление. И Стас определил, что двигались они на северо-запад. Сапега уверено шел впереди, изредка оглядываясь. Уже через час движения спины у хлопцев потемнели от пота, Сырок начал отставать. Какое-то время шли вдоль болота. Потом пересекли его по гатям. За болотом резко свернули на юг. Пошел подъем, и Стас окончательно выбился из сил. Сырок хромал сзади, тоже тяжело дыша. Сапега остановился, с улыбкой оглядел хлопцев.
   - Устали, голуби? Ничего, это с непривычки. Скоро отдохнем. А сейчас пойдем по-тихому. Не шуметь, смотреть, слушать. Места здесь людные…
   И, поправив автомат на груди, двинулся дальше. Теперь ступал осторожно, иногда останавливался, слушал. Замирали и хлопцы, вертя головами. Но кроме дятла да щебетания каких-то пичуг, Стас ничего не слышал. Вдруг Сапега поднял руку, остановился, глядя куда-то влево. Потом тихо свистнул. В ответ раздались два коротких и один длинный свист. Сапега оглянулся, подмигнул.
   - Свои!!!
  …На опушке леса стояла запряженная в повозку лошадь. Рядом незнакомый старик в брезентовом плаще и… Витька Кошель. Вот уж кого не ожидал, да и не хотел увидеть здесь Стас. Витька с ироничной улыбкой оглядел измученных хлопцев, поздоровался. Он был подрывником в отряде, но что-то не поделил со своим взводным, и был отправлен на исправление во взвод Самойлова. А со вчерашнего вечера исчез куда-то. Теперь стало понятно, куда. Сапега со стариком отошли в сторонку, стали шептаться. А хлопцы без сил повалились у телеги. Впряженный конь щипал траву, иногда потряхивая головой и переминаясь. И тогда раздавался скрип оглобель в дуге. От телеги исходил щекочущий ноздри хлебный запах. Несомненно, там, укрытый рогожей, лежал свежеиспеченный хлеб. Много хлеба… Стас повернул голову на сидящего рядом Володьку. Но того, казалось, запахи не волновали. Он снял сапоги и старательно растирал ладонями ступни ног. Стас закрыл глаза и некоторое время лежал в приятной истоме. Сколько они прошли? Что здесь делают Кошель и этот старик? Откуда у них хлеб?...
   - Что, вот так, на босую ногу  сапоги напялил? У тебя мозги есть, воин?... 
  Сапега уничтожающе смотрел на сникшего Володьку.
   - И что мне теперь с тобой делать?
   Стас посмотрел на ноги Сырка. На пальцах ног и пятках проступили красные пятна, именуемой врачихой потертостями. Теперь понятно, почему Володька отставал и прихрамывал. Подошли Кошель со стариком, склонились. Витька выругался.
   - Тваю мать… Идти сможешь?
   - Ага.
   И было это слово произнесено так жалобно, со слезами на глазах, что Сапега сплюнул и крутанулся на пятке.
   - Ну, спасибо тебе, товарищ комиссар! Удружил!...Навязал  сопливую детвору на мою голову!
    Стас вскочил, достал из кармана бинт, рванул зубами нитку упаковки, но Кошель резко остановил его.
   - Куда-а? А если фриц или бобик какой тебя продырявит, чем кровь останавливать будешь? Салажня, мать вашу…! Каша вместо мозгов! …
   Только старик сохранил спокойствие. Он рукой отодвинул Стаса, легонько прижал ладонью голову Володьки к его же коленкам, вздохнул и деловито хлестнул кнутом по спине. Потом ухватил за ухо и назидательно произнес:
  - Это тебе наука, малец! Чтобы помнил...
   Потом по-отцовски потрепал его по стриженой макушке и обратился уже к Сапеге:
  - Пусть идет босиком. Ему, видать, так привычнее…
   Сапега вздохнул, покачал головой.
  - Ладно. Но если будешь отставать, отправлю назад! Уразумел?
  Сырок подскочил и закивал головой.
  - Так точно, товарищ командир!
    Сапега погрозил ему пальцем, потом ткнул им в телегу.
   - Здесь хлеб. Его, рискуя жизнью, испекли для нас… В общем, хорошие люди испекли. И еще в одном месте пекут. Вот за ним мы и идем…
   Потом положил руку на плечо старика.
   - А это, кто не знает, Кузьмич. Просто Кузьмич, и все…

   Уже почти стемнело, когда тронулись. И почти сразу же, у старого каменного креста, вышли на лесную дорогу. Сапега шел метрах в ста впереди повозки, Кошель в замыкании. Стас шел рядом с телегой. От запаха хлеба кружилась голова. В какой-то момент он не удержался и сунул руку под рогожу. И ощутил через мешковину пружинистость огромного каравая, отчего в желудке сразу перехватило. Сейчас бы отломить краюху размером с ладонь… Кузьмич обернулся, погрозил кнутом. Стас отстал от телеги и пошел рядом с Сырком.
   - Больно, Володя?
   Сырок почесал спину, оскалился в улыбке.
   - Не-е-е, у меня шкура дубовая! Вот батька, бывало, такой лупцовки задавал, что не знал потом, куда ховаться…
   - А зачем же ты сапоги без портянок надел?
   - Так не налезали!
   Вот в этом весь Сырок. Простодушный до безобразия… Стас посмотрел на свои сапоги и вздохнул, вспомнив мать. Они тогда два дня ходили по рынку, прицениваясь и примеряя обувь. В конце концов, сошлись в цене на эти - яловые, ручного шитья и почти не ношенные. Старушка, получив за них свою крупу, долго смотрела им вслед, вытирая слезы. Видно было, что сапоги эти принадлежали дорогому ей человеку. Потом сапоги, теплая безрукавка, комплект белья и другие предметы, по мнению матери, необходимые Стасу в лесу, хранились в тревожном мешке. Мать словно знала, что уходить придется внезапно, и времени на сборы не будет. Так оно и случилось. Правда, ей потом пришлось вернуться в город. Так было нужно. А Стас остался в отряде…
                2
     Метрах в трехстах от края леса начиналась деревенская улица. Темные крыши домов среди садов, колодезный журавель. По огородам от речки натягивало туман. Юровичи…
     Сапега оглянулся на замерших за спиной хлопцев, окинул взглядом.
   - Сырок, пойдешь в разведку!
    Володька вытянулся, как в строю. Сапега улыбнулся.
   - Надо просто ответить: « Есть!». В данном случае, шепотом. Уразумел?
    Сырок прошипел:
   - Есть!
   Кошель прыснул и тут же огреб по затылку от старика.
   - Карабин и патроны оставь. И чтобы в карманах ничего лишнего.  Если что, ты из Селищ, работу шукаешь. Иди прямо по дороге. Крайняя справа хата бабки Данилихи. У заборчика сиреневый куст, под ним лавочка. Присядь, как вроде ты устал. Оглядись, послухай. Если тихо, стукни три раза в левое окошко. В левое, Сырок! Должна выглянуть старушка в зеленом платочке. В зеленом, Сырок!!! Понял?
  - Ага. В зеленом… в левое.
  - Спросишь, не надо ли травы накосить? Должна ответить, что лучше забор поправить. И крышу под поветью. Ответишь, что можно и забор, только инструмента нет…. И если все так, выйди на середину улицы и трижды свистни. Понял?
  - Ага. Только косить еще рано! Не поднялась трава…
  - Ничего. Но именно так и спроси! Это пароль, понимаешь?
  - Ага.
    И тут Кошель схватил Сапегу за рукав.
   - Тихо!!! Товарищ командир, слушайте… Никак, плачет кто-то?
   Все замерли, прислушиваясь. И точно. Впереди кто-то, то ли скулил, то ли всхлипывал.
   - Кажись, дите…
   Сапега оглянулся на старика, кивнул.
   - Точно, ребенок! Метров сто впереди, у тех кустов.
   Еще послушал, потом прошептал:
   - Кошель, глянь!
   Витька, крадучись, ушел в темноту. Через минуту напряженного ожидания плач резко прекратился, и вскоре на дороге появилась фигура Кошеля с девочкой на руках. Прижимая ее голову к своей груди, он что-то шептал успокаивающее и целовал в макушку. Сапега погладил руку всхлипывающей девочки, крепко охватившую шею Кошеля.
   - Тихо-тихо, малышка…. Все хорошо! Не бойся! Усе добра… Почему ты пла…
    Как вдруг девочка подняла головку и крикнула:
    - Дядька Петро?!!!
     Широко распахнутые и полные слез глаза девочки. И ручки сомкнулись на шее Сапеги.
   - Настуся? Девочка моя!...
     У Сапеги даже голос перехватило от неожиданности.
    -  Что… случилось?.... Почему ты… здесь?... Где мама?
   И оглянулся в сторону деревни. А ребенка бил озноб и рыдания не давали произнести слово. Вид девочки был ужасен. Грязное, в бурых пятнах и паутине платьице, рассеченный лоб с уже засохшей кровью, размазанной по щеке, серые от пыли и той же паутины волосы. Босые ножки мокрые от росы, с налипшими травинками и ссадиной на коленке. Кузьмич положил руку на плечо Сапеги.
   - Да погодь ты спрашивать. Видишь, не в себе она. Племянница?
   - Ага. Сестры дочка... Старшая… Неужто с ними что?...
   - Согреться ей надо!
    Старик скинул с себя плащ, и в него завернули Настю. Кузьмич протянул Сапеге кружку.
   - Дай ей попить… Это киселик, милая. Сладкий киселик. Ягодный… Попей, солнышко. И поплачь. Не бойся…
    Ласково гладил девочку по головке и придерживал кружку. Несколько судорожных глотков. Кашель. Пролитый кисель… Наконец, Настя вздохнула и, срываясь, начала говорить.
   - Я вас ждала. Бабушка наказала, чтобы…
   И снова разрыдалась. Кузьмич принял девочку на свои руки, закачал, как ребенка.
   - Лю-ли, лю-ли… Поплачь! Поплачь, милая…Тебя никто здесь не обидит. Так что тебе бабушка сказала?...

   Из сбивчивого рассказа девочки выяснилось следующее. Они с матерью помогали бабке Данилихе печь хлеб. Когда поставили в печь последние хлебы, мать ушла домой, а Настя осталась с бабушкой. Стали прибираться в хате, как нагрянули полицаи. Пока ломились в дверь, бабка успела спрятать Настю в подпол. Но не в погреб, а показала, как под полом проползти к крыльцу. Там есть лаз во двор.
   - И наказала, чтобы бежала до леса и ждала там вас. И крышку за мной закрыла. Потом крики и… и выстрел!...
   Плечи девочки затряслись, горло сдавило. Но она справилась.
   - Убили они бабушку! Бабушка закричала что-то, и тут выстрел. И я слышала…  я слышала, как она упала. Прямо надо мной… А Адамчик давай кричать на кого-то. Зачем убил?... Зачем стрелял?... А кровь капает… Бабушкина… На меня… Я испугалась и дальше поползла…
    - Адамчик? Точно, Адамчик?
   - Ага. Бабки Веры сын, Костя. А кричал он на косого.
   - На какого Косого?
   - Не из нашей деревни. Но он с Адамчиком и раньше приезжал. Глаз у него один кривой… Я его по голосу узнала…
    Тут Кошель встрепенулся.
   - Знаю. Баранец его фамилия… Приметный, сука! Вроде, из Селищ он… Говорят, в Волчанском лесу его видели. Жаль, руки не дотянулись до него раньше.
   Все знали, что в Волчанском лесу немцы расстреливали людей. Скрипнул зубами Сапега, сверкнул глазами.
   - Ничего, дотянемся. Значит, Костян в полицаи подался? Сука!
   И повернулся к Насте:
   - Настуся, а мама с братиком дома?
   - Да. Она мне сказала у бабушки ночевать, а сама ушла.
   - А сколько тех полицаев было?
   Девочка задумалась, потом стала загибать пальцы.
   - Адамчик… Потом этот косой… И еще один по двору ходил, потом на крыльце сидел. Курил. И я долго не могла вылезти…
   - Значит, трое их. А о чем они говорили?
   - Ругались, ходили по хате! Потом они бабушку вынесли в сарай. А когда все в хату ушли, и я выползла. Но в лес побоялась идти. Тут сидела, в ямке.
   - Вот и хорошо, что в ямке. И что не побоялась, тоже хорошо!... А хлеб… где хлеб, Настуся?
  - Хлебы в мешках, в сенцах за дверью. Пять мешков. Да еще в печи которые…
    Настя вздохнула и припала головой к груди Сапеги.
  - Дядя Петя, что же нам теперь делать?
   Тот прижал ее головку ладонью, зашептал:
   - Будем жить, Настуся! Вот только с падалью этой разберемся… Ты голодная?
   Девочка замотала головой. Сырок тщательно очистил и протянул Насте сахар. Сапега взглянул на него с благодарностью, потом положил на телегу автомат и гранату. Затянул потуже ремень, сунул за него револьвер.
   - Так способнее будет… Надо полагать, они в хате засаду устроили. Нас дожидаются. Ну, что же… Кузьмич, ты с лошадью переместись поближе, чтобы улицу видел. Как мигну три раза фонариком, пулей туда с повозкой. Кошель и Сырок – наблюдение за хатой с улицы и со стороны огорода. И чтобы не одна сука не проскользнула. Особое внимание на чердак. Ласица, ты пойдешь со мной. Отнесем девочку к маме… И наведаемся еще по одному адресу.
   Стас кивнул и почувствовал легкий озноб от волнения. Точно такое же чувство он испытывал, когда жгли электростанцию. Он тогда в прикрытии стоял. Но даже выстрелить не пришлось…
    Кузьмич, взяв в руки вожжи, спросил:
   - Что задумал, командир?
    Сапега зло усмехнулся:
   - Будем хлеб выручать. А не получится – кончим их всех там. Дом спалю, не пожалею!
   - А если их больше? Если еще где по хатам сидят?
   Сапега сверкнул волчьим взглядом:
   - А это мы выясним, время еще есть…
                3
    Деревня словно вымерла. Даже собаки не брехали. Прошли полем вдоль тына, отделяющего поле от огородов. В каком-то месте Сапега раздвинул насколько жердин и скользнул в щель. Стас за ним. С минуту постояли, прислушиваясь. Потом вошли во двор. Сапега легонько стукнул в окошко. За ним мелькнуло белое лицо.
   - Это я, Любаша. И Настя со мной…
   Стас остался наблюдать за улицей. За дверью невнятный разговор, женский плач… Минут через десять Сапега вышел из хаты уже в пиджаке, сунул Стасу краюху хлеба с соленым огурцом.
   - Витамин. Но ты не хрусти пока. Надо еще кой-куда зайти.
   Тем же путем вышли в поле и опять пошли вдоль изгороди. Нырнули в узкий проулочек между огородами и вышли на улицу.
   - А вот и хата Адамчиков.
   Прямо напротив проулка стоял ничем не примечательный дом, покрытый дранкой. С таким же палисадником, как у соседей. С такими же, пристроенными к дому, хлевом и сараем, крытыми соломой. В окошках было темно. Осторожно перешли улицу. У калитки Сапега снял с головы пилотку, сдернул с нее звездочку. Потом достал из кармана белую повязку полицая, протянул Стасу.
   - Надевай. И пилотку тоже. Как войдем во двор, стукнешь в окошко. Скажешь, Костя прислал за самогоном. Только лицо свое не свети. Опусти голову.
   У Стаса сердце билось так, как не билось никогда. Голос дрожал, но старуха поверила, открыла. Сапега вынырнул из-под руки Стаса, сунул хозяйке под нос наган, прижал к стене, зажав рукой рот.
   - Тссс, старая. Отвечай шепотом, кто еще в хате?
   Старуха замычала, и Сапега тряхнул ее.
   - Шепотом, тетка Вера, шепотом!...
   - Только невестка… с детьми… Там, за занавеской… В другой половине.
   Прошли из сеней в хату. На столе чугунок, две накрытые тарелками миски. Хлеб под рушником и початая бутыль с самогоном. Четыре перевернутые стакана. Сапега заглянул на печь, потом шагнул на вторую половину, глянул за занавеску. Вернулся и присел за стол. Поднял крышку чугунка и по хате разнесся запах курятины. Стас сглотнул слюну.
   - Сынок с дружками ужинал?
   Адамчиха задрожала, закивала.
    - Когда заявился и сколько их?
   - Втроем пришли. Солнце садилось.
   - Остальных знаешь?
   Старуха отрицательно замотала головой.
   - Ой-ли, тетка Вера? Или Баранец тебе родственник?
   Адамчиха вздрогнула и опустила глаза. Сапега усмехнулся, положил на стол наган, крутанул его, играя.
   - Третий кто, тетка?
   Адамчиха встрепенулась, не отводя глаз от нагана. Но снова замотала головой.
   - Вот тебе крест, не ведаю. Мабыть, из городу он? Или еще какой пришлый… Называли его Свищом.
    - Костяна дружок, значит?... Понятно! А что у них за оружие?
    - Винтовки.
    - Ага… А где они сейчас?
   Старуха отвела взгляд.
   - Не ведаю. Они не сказали.
   - Ой-ли, тетка Вера? Видать, по важному делу сорвались, раз самогон не допили. И ненадолго, раз ты со стола не прибрала. Может, до Данилихи пошли, а?...
   Адамчиха молчала, пряча глаза и кусая губы. А Сапега взял бутыль, плеснул на тарелку, черкнул спичку. Синее пламя поднялось над тарелкой, на стенах заплясали зловещие тени. Сапега провел пару раз ладонью над пламенем, понюхал.
   - Добрый самогон! Сгодится, пожалуй!
   Обернулся к замершему у входа Стасу.
   - Как думаешь, хватит этого, чтобы хату подпалить?
   Старуха охнула, рухнула на колени:
    - Не губи-и-и, Петенька! До Данилихи они пошли – это так. Сказал им… кто-то, что она хлеб партизанам печет.
   Сапега сжал кулаки, прорычал:
   - Кто?!!
   - Не знаю, Петенька! Вот тебе крест – не знаю!
   Хозяйка трижды перекрестилась на образа в углу хаты и замерла, тяжело дыша. Сапега задул пламя, комната снова погрузилась в мрак. Только серость за окнами.
  - И ты даже не догадываешься, кто? Ну, тетка, тебе сбрехать, что умыться... Ладно, зайдем с другого боку. Может, заходил кто, пока ужинали?
   С этими словам Сапега взял стакан, повертел в руке. Старуха с ужасом смотрела на этот стакан и молчала. Стас, наблюдая со стороны, рассуждал. Полицаи, войдя в деревню, ничего про Данилиху не знали. Иначе бы сразу к ней направились. Значит, про хлеб им сказали уже здесь, за столом. Или сама Адамчиха, или невестка. Или тот, кто пил из четвертого стакана.
   Сапега, словно прочитав мысли Стаса, вздохнул.
   - Значит, запамятовала? А я вот, тетка Вера, сейчас невестку твою разбужу и спрошу…
   - Не надо… Не трогай деток!... Василец заходил. Посидел немного за столом, выпил рюмку, потом ушел.
   - Это который Василец?... Дед Митро?
   Адамчиха кивнула. Сапега скрипнул зубами.
   - Спрошу и у Васильца. И если на нем кровь…
   Старуха встрепенулась, подняла глаза.
   - Какая кровь, Петенька? Чья?...
   - Бабки Данилихи кровь! Убили гости твои Данилиху! Вот твой сынок и убил!
   Старуха вытаращила глаза и, крестясь, запричитала в голос. Из второй половины на шум выскочила молодая женщина в ночной сорочке до пят. Увидев партизан, осеклась, подняв ладони к лицу и переводя испуганный взгляд то на свекровь, то на Сапегу.
   - Здравствуй, Валя! Не ожидал тебя здесь увидеть.  Думал, ты к родителям ушла. Муж твой, Левон, в Красной Армии, а ты тут, значит, живешь? С этими бобиками и убийцами?
   Валентина опустила руки от лица, прикрыв грудь ладонью.
   - К…какими убийцами, Петя? Мои дети живут… с бабушкой. А за Костю я не ответчица! У него своя жизнь, у нас своя.
   Сапега усмехнулся:
   - Своя, говоришь? Только через эту его жизнь и вам, гляжу, перепадает со стола. Так? Вон, и коровка у вас в хлеву топчется, и свинки небось в закутке. И курей, смотрю, не жалеете. А у других в деревне все забрали. Такие вот, как Костя ваш, и забрали...
   Валентина вскинула голову.
   - А твои дружки не брали, что ли? А сейчас ты чего пришел? Не за этим ли?...
   Сапега резко встал, опрокинув табурет. За занавеской заплакал ребенок, и женщина кинулась туда. Сапега проводил ее тяжелым взглядом, снова присел, слегка хлопнул ладонями по коленкам.
   - Ладно. Пора и честь знать. Собирайся, тетка Вера, с нами пойдешь.
   Адамчиха вздрогнула, сверкнула злыми глазами, вцепилась в лавку у печи.
   - Это зачем еще?... Никуда я из хаты не пойду! Мертвой вынесешь!
   - Пойдешь, тетка Вера! Сынок твой с дружками засели в хате Данилихи. Видать, нас дожидаются… Сменяю тебя на хлеб. А не согласишься, - корову уведу. А их сожгу в той хате. Так что, выбирай, старая!
   С этими словами Сапега поднял бутыль с самогоном, встал и примерился, словно собрался бросить. Подмигнул Стасу. Адамчиха, видать, не ожидала такого продолжения, переменилась в лице, задумалась. Потом встала с колен и тут же, охнув, присела на лавку. Стала растирать колени.
   - А если обманешь? Хлеб заберешь, а нас…
   - Это Костя твой с подлой своей душонкой может обмануть, а мое слово крепкое. Мне твоей крови не надо…
   Всхлипнула вернувшаяся Валентина, обняла свекровь.
   - Идите, мама. Ради сына, ради внуков… Делайте, как велит.
   Адамчиха кивнула и со слезами шагнула на вторую половину одеваться. Невестка осталась. Стояла, запахнув наброшенный на плечи платок, и с тревогой посматривала на партизан. Сапега передал бутыль с самогоном Стасу и обратился к ней:
   - А ты, Валентина, уходи к родителям. Пока кровавая тень Костика тебя не коснулась. Проклянут тебя люди, если останешься. Такой вот мой тебе совет…
   Стасу в какой-то момент стало жалко и старуху, и невестку с детьми. В чем их вина? В том, что Костя этот подонок и убийца?... А в чем была вина родителей Фили? Они уж точно не знали, чем занимается их сын. Но тоже сгинули в лагере…
                4
  - Адамчик! Дом окружен, и не вздумайте стрелять! Сожгу на хрен!
   Голос Сапеги нарушил сонную тишину деревни. Вспорхнули птицы с огромной березы, темными тенями взмыв в небо. В доме что-то громыхнуло, потом глухой топот и снова тишина.
   - Знаю, что слышишь меня! Положение твое безвыходное, но не безнадежное! Шанс у тебя таки есть.
  Скрипнуло и чуть приоткрылось окно. Ладони Стаса, державшего в прицеле выходящие на улицу окна, мгновенно вспотели. Спуск стал скользким. Стас быстро вытер палец о лацкан пиджака и снова сжал винтовку. Голос Адамчика был звонким и высоким, как у мальчишки. То ли и был таким, то ли от волнения и страха стал тоньше.
   - А кто… кто со мной  говорит? Голос вроде знакомый.
   - Сапега с тобой говорит!
   - Петя?
   - Он самый, Кастусик.
   - И что… что ты хочешь, Петя?
   - Сначала о том, чего я не хочу. А не хочу я, Костя, лишней крови и шума. А потому, ты отдаешь мне хлеб и ту суку, которая Данилиху убила. После чего я уйду.
   Видимо, осведомленность Сапеги смутила полицаев. В наступившей паузе чувствовалась их растерянность. Слышен был невнятный разговор, отдельные вскрики, ругань. Потом снова голос Адамчика:
   - Какой хлеб и кто кого убил? Что-то не пойму я тебя, Петя.
   Но Сапега бил словами, словно молотом.
  - Ты всегда был хитрым хлопчиком, Костик. Но тут у тебя без козырей в рукаве. Мешки с хлебом в сенцах за дверью. Труп старушки вы вынесли в сарай. А убил Данилиху твой дружок Баранец. У которого глазки не дружат между собой.
   И снова пауза. Стас хотел представить себе, что сейчас творится в головах полицаев, и не мог. Но то, что там полный сумбур, панический страх и лихорадочный поиск выхода – в этом он был уверен.
  - Ха, Петя. А где гарантии, что я отдам тебе хлеб, а ты не подожжешь хату?
  - И Баранца, Костик, ты отдашь нам тоже!... А про гарантии это ты правильно мыслишь. Тут твоя гарантия, Костя, рядом со мной. Да, тетка Вера?
   Снова пауза. Потом уже другая интонация в голосе Адамчика. Мягкая, сыновья…
  - Мама? Ты здесь?
  - Здесь, сынок!... Это правда, что Данилиху вы убили?
   Пауза. Потом виноватый голос.
  - Правда, мама. Только не хотели мы. Так получилось… Она с ухватом кинулась…
  - Что же вы натворили, хлопцы? Проклянет вас народ.  Как жить будете?... Как мне жить теперь с этим, как людям в глаза смотреть?
   Адамчиха всхлипнула, стала подвывать в голос. Процесс затягивался, и Сапега громко сказал:
  - Сейчас Баранец выносит мешки к калитке. Когда вынесет последний, в хату войдет твоя мама, Костя. Не буду я жечь хату, в которой мать красноармейца Левона. Если вы, конечно, не станете стрелять.
   И тут запричитала тетка Вера.
   - Соглашайся, Костя! Отдай хлеб и этого… А то ведь спалят хату… и тебя-а-а-а…
   И завыла. Сапега не мешал. Выдерживал паузу, чтобы полицай проникся. Развязка наступила неожиданно. В хате раздались крики, возня. Потом глухой выстрел. И после минутной тишины крик Адамчика:
   - Забирайте.
   Отворилось окно, и через него в палисадник вывалилось тело. Судя  по всему, мертвое. Потом открылась входная дверь, и на крыльцо один за другим вытолкнули мешки.
    - Твой хлеб, Петя! Забирай, не бойся, стрелять не будем. А ты, мама, в хату не ходи. И не голоси!... Иди домой, мама!...
  И дверь закрылась. Стас вопросительно оглянулся на Сапегу. Тот, поймав его взгляд, улыбнулся и успокаивающе кивнул. Потом снова обратился к полицаям:
   - Это не все, Костя! В печи посмотри.
   Спустя минуту голос из хаты.
   - Подгорел хлеб. Не будешь ты его есть, Петя.
   - Это ничего, Костя. Найдем применение. Так что, давай, выкладывай.
   Когда узел с хлебом встал рядом с мешками, Сапега оглянулся на Стаса.
    - Я заберу. А ты продолжай держать их на мушке. И, если что, жгите хату и уходите.
   Похлопал Стаса по плечу и пошел к дому. Открыто пошел, вытянув руки и показывая, что в них ничего нет. Вот он уже на середине улицы, вот толкнул калитку. За спиной Стаса скулила Адамчиха, в груди гулко молотило сердце. Пот скатывался по щекам, затекал в глаза, отчего прицел винтовки дрожал и расплывался…

   Сапега первым делом подошел к трупу. Ногой тронул голову, сплюнул. Потом пошел было к крыльцу, но остановился. Наклонился и… стал стаскивать с мертвого полицая сапоги. Сдернул, осмотрел, постучал один о другой. Потом резко швырнул их через заборчик на улицу.
   - Подберете потом, хлопцы. Вроде добрые еще…
   Тут же насмешливый голос Адамчика из-за окна:
   - А что, Петя, плохо коммуняки вас снабжают, раз мародерствуете?
   Сапега молча поднялся на крыльцо, развязал один мешок, заглянул. Хотя и так было видно, что там круглые караваи. Взял пару мешков, отнес к калитке. И только потом ответил:
   - А ты не задумывался тупой своей башкой, Кастусик, почему партизаны готовы Родину защищать и босиком? В отличие от вас, кто за паек и такие вот сапоги готовы вылизать сапог немецкий.
   - А ты про какую Родину речь ведешь, Петя? Про вашу, советскую? А что она мне дала, кроме срока за полпуда моркови?
   Сапега вернулся к крыльцу, подхватил еще пару мешков.
   - Что-то мне подсказывает, Костя, что там не одна морковка была. В деле еще лошадка фигурировала, которая пропала с луга. А потом ее в райцентре продал кто-то, очень на тебя похожий. Знала бы тогда Родина, что ты из вора превратишься в предателя… Но суд еще будет, Костик! Недолго вам осталось над народом измываться…
   И снова за спиной Стаса заскулила Адамчиха.  Полицай не ответил, промолчал. Сапега вынес последний хлеб, вышел на середину улицы и подал сигнал…
   Когда телега с хлебом уехала в направлении леса, Сапега уже с автоматом в руке подмигнул Стасу и громко скомандовал:
   - Иванов! Через час снимаешь оцепление и уходишь.
   Тут же из огорода голос подыгравшего ему Кошеля.
   - Есть, товарищ командир!
   А слева, со стороны улицы, голос Сырка.
   - Так точно!
   Сапега обернулся к старухе.
   - Данилиху похороните, как подобает. И если что не так, вернусь и спрошу! Косте своему скажи, что встречу полицаем – убью! А если на нем крови нет, пусть к нам приходит. Я поручусь, если что…
   Адамчиха кивала головой, вытирая концами платка слезы. На дороге за околицей замаячили фигуры Сырка и Кошеля. Сапега поправил ремень автомата, махнул рукой.
   - Уходим!
                5
    Уже в лесу, когда догнали повозку, Кузьмич обратился к Сапеге:
   - Ты уверен, что Адамчик этот сестру твою не тронет? Может, стоило ее забрать с детьми?
   Сапега грустно улыбнулся.
   - Там еще и тетка моя с двоюродными. И другая родня. Всех не заберешь… А этот… Я с ним все детство отбегал!… Не посмеет он! Да и за мать будет бояться. Опять же, кровь на нем этого Баранца. Немцы, если узнают, не простят. У него теперь один выход – бежать! А к нам или еще куда, пусть сам решает.
   Дед покачал головой.
   - Я бы все-таки проследил. И ведь кто-то же сказал им про Данилиху…
   Сапега стал, как вкопанный, хлопнул себя по лбу.
   - Василец!!! Как же я забыл?...
    И тут подскочил Кошель.
   - Командир, дозволь мне? Я его быстро выведу на чистую воду. В отряд приведу, на суд! Дозволь, Петя, а?...
     Все понимали, что Кошель таким образом хочет реабилитироваться за какие-то свои грехи. Тяготился хлопец отстранением от боевой работы. Сапега кивнул.
   - Ладно. Бери с собой Ласицу. Мы вас до восхода подождем у Креста. А если не успеете, то ты дорогу знаешь.
   Кошель оглянулся на Стаса, скривился.
   - А, может, это…Сырка взять?
   - Отставить! Он босиком. Мало ли где придется… Ласица!
   Стас подбежал, вытянулся. Кошель умоляюще заныл:
   - Петя, может, все-таки…?
   Сапега решительно мотнул головой.
   - Пойдет Ласица!
   Кошель вздохнул и огорченно посмотрел на Стаса.
   - Готов, вояка?
   Стас кивнул, поправил ремень винтовки.
   - Тогда пошли!

   С первого дня знакомства у них с Кошелем не сложились отношения. Во-первых, Витька не любил городских. Считал их изнеженными, не приспособленными к суровой лесной жизни. Правда, нелюбовь эта относилась только к Стасу. И ни в коем случае не к москвичу Харитонову, который вполне мог за такую нелюбовь накостылять Кошелю по самое некуда. Во-вторых, Стас был моложе Витьки лет на пять. И по природе своей и воспитанию казался тихим и безответным. Чем Кошель и пытался вначале пользоваться. Но, кроме интеллигентных родителей и школьных учителей, у Стаса в воспитателях была еще и улица. Которая не прощала безответность. Стас умел постоять за себя. И не всегда с кулаками. И Кошель, под смех партизан, иногда чесал затылок, пытаясь понять, что же такое ему сейчас сказал этот городской…

   Хата Васильца стояла рядом с хатой Данилихи. Подобрались со стороны речки, огородом. В хате было тихо, на двери висел замок. А во дворе Данилихи слышен был приглушенный вой и причитания.  Стас прошептал:
   - Адамчиха… Над Данилихой плачет…
    Кошель повернул злое лицо.
   - Над Данилихой???… Да она за жизнь свою воет! За сынка своего… Он в крови измазался, вот она и стонет. Как ей теперь сельчанам в глаза смотреть? Это у вас там, в городах, всем все по хрен. А тут все друг друга знают. Чуть ли не родня…
   Стас был не согласен, но промолчал. С минуту постояли, прислушиваясь. Потом Кошель тронул Стаса за рукав.
   - Ты постой тут… Прикрой, если что. А я в хату наведаюсь.
   Бесшумно подошел к окну, достал нож, просунул лезвие между рам, покачал с минуту, попыхтел. Потом посмотрел в сторону Стаса, торжествующе подмигнул и осторожно открыл окно. Сунул туда голову, а потом рывком забросил тело. Стас остался один.

    Где-то за туманом над рекой уже угадывалась заря, и ночь под ее напором робко начала свой отход на запад. Но темнота все еще была плотной, а с уходом Кошеля и вовсе стала непроглядной. Ощущение тревоги и опасности усилилось. Стас стоял, напряженно всматриваясь и прислушиваясь. И вздрагивая от каждого шороха. Сердце билось мощными глухими ударами. Стас пытался глубоко дышать, но почти сразу замирал от очередного шороха. Плач и причитания старухи иногда сводились к жуткому вою, от которого сводило плечи. Что-то прошелестело совсем рядом, мелькнуло черной тенью на фоне зари. Стас даже присел от неожиданности… Птица? Летучая мышь?...

    Внезапно плач стих. До Стаса донеслись обрывки разговора, потом стукнула дверь и наступила тишина. Старуха ушла в хату?... Или полицаи вышли и сейчас подкрадываются к нему со всех сторон. Стас сжал винтовку, присел спиной к забору, выставив ствол перед собой. Но было тихо, и в этой тишине вдруг послышалось пение птицы. Зарянка?... Точно, она! Прилетела таки, голубушка…  И сразу наступило успокоение. Сердце забилось ровнее, и темнота стала не такой уж и непроглядной.  И хлев, нависая в глубине двора темной громадой, вдруг стал приобретать привычные глазу формы. Вот и береза зашелестела молодыми листочками на рассветном вздохе ветра… Ах, милая птичка, как хорошо, что ты запела! Ты всегда приносишь новый день, новые радости, новые надежды…

     Спина была мокрой от пота, а руки мерзли. И Стас поочередно совал ладони за воротник, согревая их теплом шеи. Вспомнил про краюху хлеба в кармане. Отломил маленький кусочек, сунул в рот. И сразу свело в желудке, вязкой слюной заполнило рот. Преодолевая желание проглотить, начал сосать этот комочек. Хороший хлеб, пусть и ржаной. Это не отрядные просяные лепешки. Хотя он рад был и им…

  Скрипнула оконная рама, шепот Витьки:
   - Принимай!
    Кошель протянул небольшой сверток, потом автомат. Неслышно покинул хату, осторожно прикрыл окно.
   - Что полицаи?
   - Наверное, в хате. Старуха, во всяком случае, ушла со двора.
   Витька дернулся, сплюнул, зло зашипел:
   - Наверное… во всяком случае… Ты какого хрена тут стоял? Куда ушла старуха?...
   - В хату, точно. И полицаи пока там. Я бы слышал, как они выходили…
   - Ты бы слышал… конечно. Тваю мать…
   Потом вдруг приложил палец к губам и, глядя вверх, неожиданно громко произнес:
   - Уходим!
   - А этот… Василец?...
   - Так нет же никого… Ладно, пошли, а то своих не догоним!
    Тем же путем пересекли огород, повернули направо. Но, пройдя несколько шагов, Кошель вдруг резко потянул Стаса за рукав и прошипел на ухо:
   - Ложись!
   Упали в мокрую траву. Кошель улегся поудобнее, поднял воротник, криво улыбнулся и прошептал:
   - Там он, на чердаке ховается. Слышал я, как дышит. Значит, все видел. И чуял, сука, что мы придем за ним. Но хату бросить, видать, побоялся. Только старуху сплавил куда-то. Да и хрен с ней! Из хаты хода на чердак нету. Только по лестнице со стороны огорода, но он ее убрал наверх. Так что, ждем. До рассвета время есть. Знать бы точно, куда эти бобики подевались…
   Стас виновато шмыгнул носом. А что, если за своими страхами он их проморгал? И они сейчас… Хотя нет, не мог он их не услышать! В хате они. Ждут, пока «оцепление» снимется… Стас хотел поделиться своей уверенностью с Витькой, но не стал. Ничего это не изменит…

   Лежали молча, прислушиваясь. Из свертка пронзительно пахло салом и чесноком. Стас вопросительно посмотрел на Кошеля. Тот выплюнул травинку, которую жевал.
   - Да не смотри на меня так! Это реквизиция у врага народа! Чего добру пропадать зря?...
   Стас покачал головой, и неожиданно для себя прошептал.
   - Воровство это!
   Кошель знакомо сверкнул злыми глазами.
   - Ишь ты, праведник нашелся! А ты в глаза детишкам нашим смотрел?... В марте трое умерло. От голода умерло! А эти, по-твоему, значит, жировать должны?... Так что, заткнись в свой носовой платочек и наблюдай за обстановкой, интеллигент ср…!!! А сало это я детишкам снесу…
   Стас не обиделся. Наоборот, стал укорять себя за поспешный свой вывод. Кошель, наверное, поступил правильно... Один раз Стасу пришлось по делам побывать в семейном лагере. Его сразу же обступили дети. Не все. Только самые маленькие. Они смотрели на него своими огромными на худеньких личиках глазами и молчали. А Стас сразу и не понял, чего от него хотят. Это уже потом ему Самойлов объяснил, что дети ждали угощения. Пусть даже это будет пресная лепешка. Все партизаны знали это, а Стас нет. И ему тогда было нестерпимо стыдно...
   - Тссс! … Слышишь?
    В тишине скрипнула калитка. Со двора Данилихи вышли три фигуры, с минуту постояли, прислушиваясь, потом двинулись по улице.
   - А вот и пропажа... Домой пошли. Эх, моя бы власть, я бы их всех в расход! А Сапега с ними в это… как его… благородство…
    Стас уверенно возразил:
   - Считаю, что Сапега поступил правильно! Наша главная задача - хлеб. И командир сменял его на их жизни.
   Кошель посмотрел на него со злым удивлением.
   - Сменял, говоришь?.. Да он суку эту старую пожалел! Как же, земляки…
   Но Стас замотал головой.
   - Ты, наверное, не знаешь… Эта Адамчиха вырастила еще и второго сына, который сейчас в Красной Армии.
   - Это тебе Сапега сказал? А он откуда знает, где теперь этот второй?... Ты в городе своем сидел, не видел. А через нашу деревню сколько окруженцев прошло – не сосчитать. Многие осели по округе. Кто-то, конечно, потом к нам пришел. А кто-то и в полицаи подался. За пайком!!!
   - Спорить с тобой не буду. Но я тоже всяких повидал. А Сапега дал ей слово! И последний приказ у нас Васильца доставить, а не с этими воевать.
     Кошель криво усмехнулся.
   - А ты, смотрю, такой же блаженный, как Сапега. А вот нам комиссар стихи читал. Из газеты. Длинные стихи… Так там прямо сказано, что сколько раз немца увидишь, столько раз его и убей! И как же это все соотнести?
   Стас с удивлением посмотрел на Кошеля.
   - Из газеты?… А кто написал эти стихи?
   - Да не помню я… У комиссара спроси. Он газетки эти хранит, на курево не пускает.
   - Не читал. Но… но нужные, наверное, сейчас стихи. И правильные. Только это,… как тебе объяснить… Это литературный прием такой. Не надо понимать эти слова в буквальном смысле.
   Кошель глянул непонимающе.
   - Это как?
   - Ну, как тебе… Вот представь себе, что ты в городе с заданием. А вокруг тебя немцы и полицаи. Что же ты, начнешь палить во все стороны? Ну, успеешь двух-трех подстрелить, и все. И задание не выполнишь. А если бы выполнил, то, может, и десяток этих гадов на тот свет отправились бы. Или своих бы спас…Такая арифметика…
   - Не дурак, понимаю! Только тут другой расклад. Ну, сменял он хлеб. Применил, так сказать, военную хитрость. А теперь, когда хлеб наш, кто мешает их в расход?
   - Да пойми ты! Сапега матери его слово дал, а не ему. Полицаям, понятное дело, веры нет. И я бы их тоже… Но она мать...
   Кошель вздохнул, не ответил. Ему, наверное, проще было бы сейчас с Сырком здесь лежать. Кошель для Володьки непререкаемый авторитет…

    Запах от свертка был невыносимым. Стас достал из кармана хлеб с огурцом, протянул Кошелю. Тот поднял удивленные глаза, но промолчал. Разделил пополам. Молча жевали, прислушиваясь. Неожиданно Кошель спросил:
   - А, правда, что ты стихи знаешь?
   Стас чуть не поперхнулся, с трудом сглотнул хлеб и удивленно глянул на Кошеля. Но тот смотрел прямо, без подвоха.
    - Ну, как тебе сказать… Несколько стихотворений помню.
    - Вот так, наизусть? Без книжки?
    - Без книжки.
    Кошель вздохнул.
    - Надо же. А я вот ничего запомнить не мог, пока учился. Правда, и учился всего два года. А в польскую школу уже не пошел...
    Стас повернул голову:
   - Ты что, поляк?
   Кошель усмехнулся, замотал головой.
   - Нет. Мы до октября тридцать девятого года под Барановичами жили. Под поляками. А потом сюда перебрались.
   - И как там, под поляками?
   - Да по-всякому... А ты лучше скажи какой-нибудь стих…
   - Стихи читают, Витя. Даже если без книжки, наизусть. Как и картины, которые пишут, а не рисуют…
   - Да-а-а?... Придумают же… Одно слово, городские. Все у вас не так… Ну, почитай тогда, что ли…
   Стас на секунду задумался, потом стал шепотом читать:
   - Лермонтов. Бородино.
   Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана
     Ведь были ж схватки боевые, да говорят…»
    И тут же получил увесистый толчок в бок. И шипение в ухо.
   - Чего-о-о?... Москву сожгли?... Каким французам?... Ты что, парень, белены объелся? Да за такие слова расстрел на месте!!! Комиссар, если узнает…
   Тут уже Стас не удержался, прыснул в ладони и затрясся в беззвучном смехе. Кошель зло и непонимающе смотрел на корчившегося товарища. А тот поднимал глаза на Кошеля и снова всхлипывал от смеха.
   - Да пойми ты, Витя… это ведь… это было сто тридцать лет назад! Тогда… с французами… Про Наполеона слышал?
   - Ну… это… слышал.
   - Вот он напал на Россию в 1812 году. Как Гитлер сейчас… И было знаменитое сражение под деревней Бородино. Про него Лермонтов это стихотворение написал…
   - В тысяча восемьсот… Ух ты! И что, тогда Москву сдали?
   - Увы, тогда французы были сильнее нас. Но Кутузов, наш командующий, сказал, что с потерей Москвы не потеряна еще Россия. А если бы защищали до последнего, то потеряли бы и армию, и Россию.
   - А потом что было?
   - А через два месяца Наполеон сам ушел из Москвы. Город сгорел, и французам там стало неуютно. К тому же, надо было что-то кушать. А армия и партизаны перекрыли кислород. Короче, выкинули их из России. А через два года и в Париж вошли!..
  Кошель заворожено смотрел на Стаса.
   - Вот оно как? А я и не знал. В Польше про это не говорили… А что, и тогда уже были партизаны?...

    Вдруг что-то стукнуло со стороны хаты. Кошель поднял голову.
   - А вот и Василец проявился!... Лестницу, сука, спускает! Лежи здесь, а я пойду встречу.
   Кошель ужом уполз в огород. Стас встал за тыном, просунул ствол винтовки между жердин, замер. Легкий шум, возня, и из темноты выросли две фигуры.  И тихий голос Кошеля:
   - Тихо?
   - Тихо.
   - Иди, дед, прямо за этим хлопцем. И не вздумай забеги устраивать! Сразу срежу!...
                6

   В лесу остановились, и Стас рассмотрел Васильца. Это был старик лет шестидесяти, в серой безрукавке и полосатых, вытертых от времени, штанах, заправленных в войлочные бурки. Руки связаны за спиной. Морщинистое лицо и путаная седая борода были сплошь облеплены комарами. Во рту кляп из какой-то грязной тряпки. Глаза смотрели со страхом. Кошель переломил ружье, достал патрон, сковырнул пыж. На ладонь выкатился шарик. Кошель хмыкнул, приставил к сосне ружье.
   - Видал, с чем сидел?  А если бы я сунулся, эта пуля уже во мне сидела бы. А то и две… Видать, знал, собака, чье сало съел, раз так приготовился!
   Дед замычал, затряс головой, в глазах слезы. Витька выдернул кляп, и Василец рухнул на колени:
   - Я от полицаев ховался! Вот те крест, товарищи! Я, как выстрел услышал, понял, что у соседки штось…. Гляжу, а там полицай во дворе. Вот я и полез на чердак… Со страху… Вот тебе крест, товарищи дорогие!...
   - А что же в лес не побежал?
   - Так ноги у меня, дорогие товарищи! Ноги уже слабые совсем!...
   - Ну, а старуха твоя где?
   - Так она с вечера еще… в деревню сподобилась… в Селищи.
   - Складно брешешь, старик! Только туда часа два топать… И как это она на ночь глядя сподобилась, а?... Ну, да ладно. Значит, не догадываешься, зачем мы тебя прихватили?
   - Нет, товарищи! Я ничего такого против Советской власти… Наоборот, еще на собраниях… Да вы любого спросите в дерев...

    И вдруг осекся на полуслове, со страхом глядя на рукав Стаса. А там белела повязка полицая, которую Стас забыл в горячке снять. Старик сглотнул так громко, что дернулась голова и клацнули зубы. Забегали глаза, затряслась челюсть… Пока Василец лихорадочно гадал, кто же все-таки перед ним, Кошель упивался его страхом. Смотрел со страшной улыбкой то на пленника, то на Стаса.
   - Значит, говоришь, чист перед Советами? Как думаешь, Стасик, сколько нам пан Гартнер отвалит за этого… активиста?
    Оберштурмфюрер Гартнер был начальником СД в городе. Это знали все. И Стас стал подыгрывать Кошелю.
    - За не сдавшего оружие немецким властям гражданина? Положено пять суток отпуска и жалование на этот срок. А если он еще у коммуняков на их собраниях выступал, то и медаль светит.
   Тут Василец завопил на весь лес:
   - Паны полицейские! Да я..! Я же… Не признал, я!!!...  Да вы у Адамчика спросите про меня!
   Кошель ткнул стволом автомата Васильца в грудь.
   - Тихо ты, старый! Ишь, заверещал!... А что такого я должен спросить у Адамчика про тебя?
   - А то, что про хлеб я ему сказал!
   Стас с Кошелем переглянулись. Витька даже присвистнул.
   - Вот оно как? А я думаю, с чего это Адамчик так резво побежал до этой… как ее… Даже мне ничего не сказал! Выслужиться хотел!
   Стас замотал головой:
   - Врет, сука! Адамчику мать его про Данилиху эту сказала! А этот, видать, видел все по-соседски, вот и брешет. Жизнь себе вымаливает!
   Василец заскулил:
   - Я, я про Данилиху ему рассказал! И про того, кто муку привозил!... Хло-о-опцы, да спросите уже у Адамчика, Христом Богом прошу! Он домой сейчас пошел!...

   Кошель со злой улыбкой удовлетворенно кивнул.
   - Спросим, не волнуйся! Вот отведем тебя в отряд и спросим! Суд тебе будет, дед, за предательство твое.
    Старик замер, недоуменно глядя на Стаса, стаскивающего с рукава повязку. Потом перевел взгляд на торжествующего Кошеля, и все понял. И с протяжным стоном ткнулся головой в землю, заелозил ногами в бессильной ярости.
   - А на что ты, падаль, надеялся, когда соседку свою сдавал? Что никто не узнает про подлость твою?...
   - Я, Витя, таких уже видел. Вроде нормальные советские люди. И на собраниях тоже выступали. А как немцы пришли, побежали евреев сдавать. А когда тех в Волчанский лес увозили, по квартирам еврейским побежали. Мебель, тряпки, посуда – все гребли! И этот, видать, на Данилихино добро позарился.
    Кошель ткнул сапогом икающее тело Васильца.
   - Вставай!
   Но тот сжался в комок и дрожал всем телом. Кошель пожал плечами.
   - Слышь, Василец, я не из тех, кто долго уговаривает. Но твое желание насчет старухина добра, так и быть, исполню. Я во дворе у нее веревку видел. Вот на ней мы тебя и повесим!

   И так посмотрел на Стаса, что тот понял, что это не уловка. И даже не шутка. И Кошель действительно повесит этот деда. И от сознания того, что ему придется в этом участвовать, Стаса передернуло. В желудке свело, кровь отхлынула от лица. Кошель заметил эту перемену в товарище, зло сверкнул глазами, выругался.
   - Интеллигенция, тваю… Только я не намерен это смердящее г…но волочь на себе до отряда! И патрона на него у меня нету!... Но, если хочешь, сам тащи его…
    Тут Василец, услышав эти слова, подкатился к ногам Стаса, стал целовать ему сапоги, что-то умоляющее мычать. Стас брезгливо попятился и скомандовал:
   - Встать!
   И старик, несмотря на связанные за спиной руки, неожиданно легко и быстро поднялся. Его лицо, все в земле, хвое и соплях, выражало готовность выполнить любое желание партизан. Только бы жить…
   Кошель удовлетворенно хмыкнул, осмотрел связанные руки Васильца. Потом повесил ему на грудь разряженное ружье.
   - Пусть сам несет свое добро!
   И зашагал по лесной дороге. Василец и Стас пошли следом…
                7

   Продвигались медленно. Василец только сначала шагал бодренько, а потом стал волочь ноги, часто падать и все время ныл, чтобы ему развязали руки. Мол, куда ему против двух молодых, да еще и вооруженных. Кошель ругался, пинал его под зад сапогом, но помогало это мало. И рассвет встретили, с версту не дойдя до Креста.
   - Передохнем!
   Кошель толкнул Васильца. Тот упал, свернулся калачом и, тяжело дыша, со страхом поглядывал на партизан. Витька снял с груди автомат и устало опустился на траву напротив пленника. Стас присел рядом, снял пилотку и расстегнул пиджак. Утренний ветерок приятно холодил голову и грудь. Ужасно хотелось лечь и вытянуть ноги, но Стас боялся, что Кошель сочтет это проявлением усталости. Сам он выглядел бодрым и ничуть не уставшим. Первым делом снял сапоги и быстро и умело перемотал портянки. Потом свернул цигарку, прикурил и, откинувшись спиной к дереву, закрыл глаза. И тут же дед завел свою шарманку. Ныл, что совсем не чувствует рук, и что страшно хочется до ветру. И все время умоляюще смотрел на Стаса. Стас отводил глаза. И в какой-то момент поймал себя на мысли, что ему жаль этого старика. Пусть он предатель, и к смерти Данилихи руку свою приложил. Но вряд ли он сейчас настолько опасен, чтобы ограничивать его в простых человеческих потребностях. Будь то попить воды или справить нужду. Но просить об этом у Кошеля не смел.  А тот, словно прочитав мысли Стаса, не открывая глаз, произнес:
   - А ты в штаны дуй, старый! От тебя и так падалью за версту несет, так что хуже не станет. А что ручонки твои кровавые затекли, так ты соседку свою вспоминай почаще. И проси Господа, чтобы определил ей место в раю. Глядишь, и тебе зачтется. Но ТАМ, сука, зачтется, а не здесь!!!

   Василец заскулил и отвернулся всем телом. Стас брезгливо посмотрел в его сторону. А Кошель даже глаз не открыл, попыхивая своей цигаркой. Как вдруг замер, прислушиваясь.
   - Стреляют вроде?
   Стас тоже стал слушать, но ничего, кроме рассветных птиц, не услышал. Кошель, затушив о каблук цигарку, вскочил, подхватив автомат.
   - Показалось, что ли?... Да нет! Вот опять… У Креста, что ли?
   Стас пожал плечами. Он ничего не слышал. С минуту подождали, но тишину утреннего леса ничего не нарушало. Кошель подошел к Васильцу, поднял за шиворот. Двинулись дальше. Шли осторожно. Теперь Кошель шел далеко впереди, и Стасу приходилось смотреть за Васильцом.  Но тот, на удивление, перестал скулить. Тяжело дышал, спотыкался, но шел.
 
   До Креста оставалось пара сотен метров, как Кошель вдруг присел, взяв автомат наизготовку. Потом повернулся со страшным лицом, махнул рукой и стал пятиться. Стас потянул Васильца в лес. Отошли метров сто, залегли за сосной.
   - Немцы впереди! Разговор слышал!.. И бензином воняет…
   У Стаса тяжело бухнуло в груди, разлилось ознобом по всему телу. Прислушался, но снова ничего не услышал.
   - Может, показалось. Откуда здесь немцы, да еще в такую рань?
   Кошель не ответил. Достал тряпку и затолкнул мычащему старику в рот. Потом снял с него ремень и привязал за связанные за спиной руки к березе. После чего сунул Васильцу кулак под нос, повернулся к Стасу.
   - За мной!
  И, пригнувшись и осторожно ступая, пошел лесом. Стас за ним…
   У каменного креста стоял грузовик, рядом мотоцикл и два немца с винтовками на плечах. Судя по тому, что они курили и мирно беседовали, опасности они не чувствовали. Но что они здесь делали? И где остальные?...
   Кошель прошептал:
   - Водители!.. Непохоже, чтобы двое их было.
   Но сколько не прислушивались и не вертели головой, никого больше не обнаружили.
   - Может, заблудились в темноте?
   Кошель пожал плечами.
   - На этой дороге они могли оказаться, или проехав Юровичи, или… Или они соорудили паром через реку. Только быстро что-то соорудили. Еще вчера там ничего не было.
   - Может, понтон привезли?
   Кошель непонимающе глянул на Стаса. Тот попытался объяснить.
   - Это типа плота на бочках. Их на машинах перевозят. Может использоваться, как паром. А если их несколько соединить, то мост получится.
   Кошель кивнул.
   - Значит, наступление готовят. Как осенью. Давно уже про это разговоры ходят... Надо срочно бежать в отряд!
   - Как думаешь, успели наши проскочить?
   - Стрельба была, но короткая. Или я не все слышал. Так что, хрен его знает…
   - А с этим что делать?
   Кошель внимательно посмотрел на Стаса, потом прошипел:
   - С ним далеко и быстро не уйдешь. Кончать надо суку! Пошли!

   У Стаса в глазах потемнело от предстоящего. Убивать человека?... Да, Василец предатель. Да, на нем кровь… И обстоятельства того требуют! Но ведь он безоружен и связан. А его… Зарезать, как свинью?... Как беспомощную курицу… Все существо Стаса было против этого убийства. Да, убийства!!!... Но разум говорил ему и другое. Филю вешали на площади. Безоружного и беспомощного. Не убившего ни одного врага. А в Волчанском лесу расстреливали тоже безоружных и беспомощных…

   Василец стоял на коленях, со страхом глядя на партизан. Понимал ли он, что его пришли убивать? С самого начала знал, что ведут его на суд. И что вряд ли партизанский суд оставит ему жизнь. Но, как любой человек, жил, наверное, надеждой на чудо. Вот и сейчас в глазах страх и надежда…

   Кошель обошел Васильца, поднял глаза на бледного Стаса, криво усмехнулся,  сплюнул. Потом вздохнул.
   - Иди, наблюдай за дорогой!
   Стас отрешенно кивнул, повернулся и быстро пошел к дороге. От сознания того, что за спиной творится что-то ужасное, мутило. Он остановился, прислонился к сосне, прижался щекой к холодному и шершавому стволу, зажмурил глаза…
   Очнулся от легкого хлопка по плечу. Кошель стоял, тяжело дыша и тревожно оглядываясь. Видно было, что только что совершенное далось ему нелегко.
   - Пошли, что ли… На вот… Ружье понесешь!
   И они осторожно пошли вглубь леса, обходя то место, где остался труп предателя…
                8
    Приехавшие немцы строили оборону по гряде, запирая выход из болота, за которым была партизанская зона. Было их человек двадцать-двадцать пять, с двумя минометами и пулеметом. Командовал ими лейтенант в зеленом плаще…
   - Сил у них маловато, чтобы отсюда пойти. Да и не развернешься там особо.  Так что, заслон это. Просто заперли дорогу через гати…
   - Но не факт, что их не станет еще больше. Может, это только передовой отряд.
   Кошель с одобрением посмотрел на Стаса.
   - Молодец, соображаешь! Поэтому, надо как можно быстрее к нашим попасть. Через болота приходилось ходить?
   - Нет. А ты знаешь тропу?
   - Есть одна. За хутором, где Кузьмич живет. Мы оттуда хлеб везли. Вполне может быть, что Сапега, наткнувшись на немцев, туда направился.
   - А вдруг все-таки успели здесь проскочить?
   - Не думаю. Немцы, видишь, уже почти зарылись. А на это часа два-три надо.
   - Так что, на хутор пойдем?
   Кошель задумчиво покачал головой.
   - Нет. Туда крюк. Время потеряем. Пойдем напрямик, через болото…
    Стас со страхом посмотрел на Кошеля. Тот усмехнулся по-доброму.
   - Не боись. Замочишь ноги,… может, и еще чего… Двоим всегда легче, чем одному. Главное, не боятся…

   …С третьей попытки продвинулись дальше всего, и теперь, выбившись из сил, сидели на сухом бугорке под чахлой сосенкой, спиной к спине. Солнце уже было довольно высоко, но вокруг стояла тишина. То ли немцы не торопились с наступлением, то ли была еще какая причина. И эта тишина подстегивала, заставляла торопиться. Ружье Стас уже давно бросил, а винтовка была вся в черной грязи. В такой же грязи были и они оба. Что называется, по самые брови. В сапогах была не вода, а вонючая жижа, которая противно хлюпала с каждым шагом. И теперь Стас, сняв сапоги, с отвращением выгребал из них эту жижу. В Витькиных сапогах наверняка творилось то же самое, но он был к этому равнодушен. Только автомат свой протер да проверил ход затвора. А теперь с огорчением смотрел на мокрый кисет и слипшуюся в комок бумагу для цигарки.
   - Покурить бы!...
   Стас сочувствующе посмотрел на него и спросил:
   - Как думаешь, далеко еще нам?
   - Через болото?... Через болото недалеко. Видишь во-о-он ту сосну? Нам на нее держать надо! А оттуда уже посуху полчаса до заставы. Вы же ночью там шли…
   Стас пожал плечами. Кошель покивал головой.
   - Эх, вы, городские! Привыкли там по чистым улицам в киношку бегать. Да в парк на танцы! Там, небось, не заблудишься и ног не замочишь!...
   Стаса это задело, и он в тон Витьке добавил:
   - Ага! А еще в рестораны ходить да на трамваях ездить. На трамвае не заблудишься! Он по рельсам ходит.
   Кошель улыбнулся, примирительно толкнул в спину.
   - Да ладно тебе, не ершись! Хлопец ты вроде правильный, только бестолковый. И думаю, что Сапега правильно решил тебя со мной отправить. С босым Сырком намаялся бы… Слушай, а не пожевать ли нам сала?
   И с этими словами достал из-за пазухи сверток, развернул. И тут же острый и дразнящий запах чеснока защекотал ноздри, а во рту образовалась тягучая слюна. Кошель достал нож и спустя пару секунд протянул Стасу через плечо приличный пласт сала.
   - Держи! Только сразу в рот не запихивай все. Помалу жуй, соки высасывай.
   Стас взял этот аккуратно и ровно отрезанный кусок. Подумал, какой острый нож у Кошеля! … И вдруг горло словно перехватило!... Стас со страхом и отвращением смотрел на сало. Кошель, наверное, почувствовал это, повернулся.
   - Ты что, Стас?
   И Стас подумал, что Кошель, наверное, впервые его назвал по имени.
   - Витя! А ты этого… Васильца… как?...
   Спина Кошеля напряглась. Он поперхнулся, перестал жевать. Застыл на секунду.
   - А ты… тебе это зачем?
   - Да я так.. просто… Интересно…
   Кошель с трудом проглотил. Вздохнул, сплюнул.
   - Кончил и кончил! Тебе что за дело?
   И вдруг, видимо, сообразил, усмехнулся.
   - Да ты ешь, не боись. Я его не резал! Удавил суку по-тихому!!!...
   Стас судорожно сглотнул ставшую горькой слюну…. Удавил! Этими же руками, которыми резал сейчас это сало!… Живо представил себе лицо Васильца с выпученными глазами и пеной у рта… Но пересилил себя, откусил маленький кусочек. Вкуса сразу не почувствовал. Но по мере того, как сало растекалось во рту, вкус вернулся. Вместе с аппетитом.

   Жевали, думая каждый о своем. Василец, разумеется, заслужил смерть. Еще два часа назад Стас представлял себе это все иначе. Должен был быть суд, приговор и только потом смерть. А теперь… Как бы они тащили его через это болото? Нет, Кошель поступил правильно. Как сказал бы командир, сообразно обстановке…
   - Витя! А тебе раньше приходилось это… делать?
   - Что?
   - Вот так… убивать.
   - А-а-а, ты про это? Нет, Стасик, не приходилось. В бою стрелял, конечно. А вот так нет…
   - И как ты решился? Что чувствовал?
   Кошель неожиданно вскочил на колени, повернулся и зло прорычал:
   - Заткнись, малой! С вопросами своими… Надевай сапоги и пошли! Нет у нас времени про чувства рассуждать.
   И тут где-то далеко громыхнуло… Раз-другой. Потом зачастило, превратившись в сплошной гул. Кошель со страшными глазами ткнул пальцем в ту сторону.
   - Во-о-о… Досиделись, твою мать!... Это со стороны Гуртов. Оттуда, значит, начали. Хотят прижать к болоту. Пошли!!!
     И, подхватив слегу, ринулся вперед. И почти сразу по грудь ухнул в вонючую жижу. Дернулся раз, другой, но болото прочно держало его в себе. Оглянулся, посмотрел виновато, но без паники. Снял автомат и швырнул его в сторону Стаса. Это стоило ему погружения еще глубже. Попытался опереться на слегу, но не смог подтянуть ее под себя. Болото засасывало. Стас попытался протянуть ему свою жердину, но, продвинувшись на метр, тоже ушел в грязь по пояс. Не ощущая должной опоры под ногами, задергался, захлопал руками по грязи.
   - Тихо ты, курица! На спину ложись. Если сможешь, скинь сапоги… И подгребай руками под себя…. Вот так, правильно…
  Выползший из трясины и тяжело дышащий Стас обернулся. Из грязи торчала только запрокинутая Витькина голова.
   - Уходи один, слышишь?... Правее… возьми. И дорогу щупай… слегой.
   Стас замотал головой, лихорадочно оглядываясь в поисках выхода из положения.
   - Нет!!! Или вдвоем уйдем, или вдвоем тут останемся! Я тебя… не брошу!
   Кошель выругался.
   - Тваю интеллигенции… Приказываю! Там люди… гибнут. А тут можно выйти. Заслон этот смять и выйти по гатям!... Уходи, Стасик, прошу за ради бога!...
   А Стас, давясь слезами, в отчаянии навалился всем телом на сосенку. И она поддалась, стала клониться! Хлопец схватил винтовку и стал в отчаянии бить прикладом по стволу дерева. Размочалил его, снова навалился. Раздался треск, и верхушка сосны скрыла голову Кошеля. Но его руки уже вцепились за ветки. Кошель стал подтягиваться, а Стас ухватился за ствол, упираясь и скользя в травяной жиже…

  А еще через час, грязные, как черти, и измученные хлопцы бежали по лесу в сторону партизанской заставы. Канонада не стихала. И ее далекий гул подстегивал, заставлял бежать через не могу. И вдруг конское ржание слева. Знакомый конь, подвода, застрявшая среди густого ольшаника. А на подводе, поверх хлеба, укрытого рогожей, тело Кузьмича. Пуля попала в спину, и, видимо, какое-то время старик был еще жив. Правил лошадью, пока хватило сил. Потом умер. Ни Сапеги, ни Сырка рядом не было.
   - Видать, все-таки нарвались. Хлопцы остались прикрывать, а дед пошел в отрыв. Вот эту стрельбу, видать, я и слышал!...
   Кошель ругался и плакал, размазывая слезы и сопли по грязному и потному лицу. Стас стоял молча, глядя на застывшее лицо Кузьмича. Он думал о том, что, если бы бросили хлопцы этот хлеб, то могли бы, наверное, уйти, спрятаться в болоте, пересидеть. Но не бросили. И теперь цена этого хлеба – их жизни. Да жизнь Данилихи…

   Кольцо было плотным. Немцы бросили на партизан целый батальон. Продвигались не торопясь, основательно обрабатывая участок за участком огнем артиллерии и с воздуха. Партизаны, неся потери, медленно откатывались вглубь леса. Все должен был решить следующий день. Но ночью группа партизан, ведомая Кошелем и Стасом, знакомым путем переправилась через болото и зашла у Креста немецкому заслону в тыл. Бой был ближним и яростным, местами схватывались в рукопашной. И спустя час через окопы с трупами немцев пошли из кольца основные силы партизан, женщины и дети из семейного лагеря, потянулись немногочисленные конные повозки…

    Всю ночь Кошель нес на себе убитого в том бою Стаса. А утром похоронил его в старом окопе на берегу реки. Постоял минуту, опустив голову, потом побежал догонять своих…
                Октябрь 2025 года