Чайка. Первая постановка и полный провал. III

                Часть третья

Давно не приходилось присутствовать
при полном провале пьесы.
«Петербургская газета»


            «Актёры ролей не знают. Ничего не понимают. Играют ужасно».

17-го октября 1896 года в Александринском театре Петербурга должна была состояться премьера пьесы Антона Павловича Чехова «Чайка» и бенефис в честь  25-летия  сценической деятельности  актрисы театра Елизаветы Ивановны Левкеевой.

К спектаклю из Москвы приехала сестра Чехова, Мария Павловна. «Утром 17 октября Антон Павлович, угрюмым и суровым, встретил меня на Московском вокзале,  — вспоминает она. — Идя по перрону, покашливая, он говорил мне: — Актёры ролей не знают. Ничего не понимают. Играют ужасно. Одна Комиссаржевская хороша. Пьеса провалится. Напрасно ты приехала. Я посмотрела на брата. В этот момент, помню, выглянуло солнце, и серая, мрачная петербургская осень сразу стала мягкой, ласковой, всё по-весеннему заулыбалось. Я воскликнула: — Ничего, Антоша, всё будет хорошо! Посмотри, какая чудная погода, светит солнышко. Оставь свои дурные мысли». 

Днём ранее в Петербург приехала Лика Мизинова. У неё были свои основания волноваться по поводу первой постановки «Чайки». Всего только около двух лет прошло с тех пор, как она пережила свой неудачный роман с Игнатием Николаевичем Потапенко. Ей предстояло теперь в присутствии в театре самого Потапенко и его жены смотреть пьесу, в которой Антон Павлович в какой-то степени отразил этот их роман. И, конечно, спектакль Лику волновал.

Настал вечер, Александринский театр был полон. Интеллигентная публика, за весьма малым исключением, отсутствовала. «В театре сидел зритель, пришедший на бенефис комической актрисы, чтобы повеселиться,посмеяться, приятно провести вечерок»  —  вспоминал главный режиссёр Евтихий Павлович Карпов.

Следует заметить, что в то время в Александринском театре была распространена система бенефисов. Бенефициант сам выбирал для себя пьесу, требовалось только формальное утверждение дирекции. «Чайка» шла в бенефис любимицы публики Елизаветы Ивановны Левкеевой, в честь 25-летия её сценической деятельности. Сама бенефициантка в этой пьесе не участвовала, а играла в другой пьесе — «Счастливый день». Так нередко практиковалось в те времена.

Литератор И. Н. Потапенко  по этому поводу писал:
«Решительно необъяснимо, почему именно она выбрала "Чайку" и этим ввела неповинного автора в крайне невыгодную сделку. Левкеева - весёлая, смешная актриса, обыкновенно появлявшаяся в ролях бытовых, а то игравшая приживалок, старых дев, которые обыкновенно трактуются в комическом виде и говорят смешные слова, с смешными ужимками.
При появлении Левкеевой на сцене всем было смешно, и вызванный ею смех был добродушного, но невысокого, общедоступного качества. Её поклонники были купцы, приказчики, гостинодворцы, офицеры.
Очевидное дело, что, когда был объявлен её бенефис, они подумали: "Левкеева! Вот уж насмеёмся, потешим душу. То-то, должно быть, угостит она пьесочкой... Бока надорвём смеючись".
И ринулись записываться на места, невзирая на возвышенные цены. Сама Левкеева в этом случае перескромничала, слишком мало понадеялась на своё собственное имя и усилила его ещё именем автора.
Но в том кругу, который она привлекла на свой бенефис, едва ли было даже известно имя Чехова.
Были, конечно, зрители, которых привлекло в театр имя не Левкеевой, а Чехова, но их было ничтожное число. Широкую интеллигентную аудиторию, которая тогда уже была у Чехова, бенефисные цены заставили отложить наслаждение до следующих спектаклей.
И вот эта-то публика и явилась ценительницей чеховских "новых форм", которые ей показали со сцены. Ничего другого и не могло произойти, кроме того, что произошло».

                «Стал очевиден явный провал».

«Открыли занавес, — повествует далее главный режиссёр Карпов. — В первом же явлении, когда Маша предлагает Медведенко понюхать табаку и говорит: "Одолжайтесь!" в зрительном зале раздался хохот... Когда Сорина—Давыдова вывезли на сцену в кресле (на чём настаивал Антон Павлович), публика покатилась со смеху. Кое-кто зашикал, чтобы унять неуместный смех. Но "весело настроенную" публику было трудно остановить. Она придралась ко всякому поводу, чтобы посмеяться... Фразы Сорина, сказанные без всякого подчёркивания, в роде: "У тебя маленький голос, но противный", вызвали хохот. Выход Варламова - Шамраева с фразой — "В 1873 году",— хохот... Появляются из-за куста тени, — не обыкновенное веселье в зрительном зале. Нина — Комиссаржевская нервно, трепетно, как дебютантка, начинает свой монолог: "Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени..." Неудержимый смех публики... Комиссаржевская повышает голос, говорит проникновенно, искренно, сильно, нервно... Зал затихает. Напряженно слушают. Чувствуется, что артистка захватила публику. На вопрос Аркадиной: "Серой пахнет! Это так нужно?..." снова вызывает гомерический хохот.... Лучшие места первого действия пропали, непонятые "весёлой публикой"».

Своими впечатлениями  о премьере поделилась также сестра Чехова, Мария Павловна:
«Я почувствовала, как внутри меня всё похолодело. Чем дальше шло действие... тем сильнее нарастал шум в зале. В конце концов в театре разразился целый скандал. По окончании первого действия жидкие аплодисменты потонули в шиканье, свисте, в обидных репликах по адресу автора и исполнителей. Стал очевиден явный провал.Следующие акты шли в такой же атмосфере враждебного отношения публики к пьесе. Совершенно убитая, с тяжёлым чувством, но не подавая вида, досидела я в своей ложе до конца. По окончании спектакля я уехала к себе в гостиницу. Молча, подавленные, сидели мы с Ликой в своём номере, ожидая приезда Антона Павловича ужинать, как мы уговорились утром. Я пыталась собрать свои мысли и объяснить себе причины такого неуспеха у публики. Вспоминала, с каким удовольствием все мы слушали "Чайку"однажды у нас дома. Мы тогда живо переживали пьесу, а тут.... никто ничего не понял... этот ядовитый смех, колкости, оскорбительные выкрики».

                «Чехов ушёл из театра незамеченным».

Чехов записал в дневнике: «Два-три акта я просидел в уборной Левкеевой. К ней в антрактах приходили театральные чиновники в вицмундирах, с орденами, Погожев со звездой; приходил молодой красивый чиновник, служащий в департаменте государственной полиции. <...> Толстые актрисы, бывшие в уборной, держались с чиновниками добродушно-почтительно и льстиво (Левкеева изъявляла удовольствие, что Погожев такой молодой, а уже имеет звезду); это были старые, почтенные экономки, крепостные, к которым пришли господа».

«Не помню, во время которого акта я зашла в уборную бенефициантки, и застала её вдвоем с Чеховым. Она не то виновато, не то с состраданием смотрела на него своими выпуклыми глазами и даже ручками не вертела. Антон Павлович сидел, чуть склонив голову, прядка волос сползла ему на лоб, пенсне криво держалось на переносье... Они молчали. Я тоже молча стала около них. Так прошло несколько секунд. Вдруг Чехов сорвался с места и быстро вышел», — написала актриса М. М. Читау.

Лидия Алексеевна Авилова — писательница, с которой Антон Павлович Чехов поддерживал дружеские отношения, вспоминала:   
«У вешалок возбуждение ещё не улеглось. И там смеялись. Громко ругали автора и передавали друг другу:
— Слышали? Сбежал! Говорят, прямо на вокзал, в Москву.
— Во фраке?! Приготовился выходить на вызовы! Ха, ха...
Но я слышала тоже, как одна дама сказала своему спутнику:
— Ужасно жаль! Такой симпатичный, талантливый... И ведь он ещё так молод... Ведь он ещё очень молод».

Издатель, театральный критик и драматург А. С. Суворин занёс в свой дневник: 
«17 октября 1896. Сегодня "Чайка" в Александринском театре. Пьеса не имела успеха. Публика невнимательная, не слушающая, кашляющая, разговаривающая, скучающая. Я давно не видал такого представления. Чехов был удручён. В первом часу ночи приехала к нам его сестра, спрашивая, где он. Она беспокоилась. Мы послали в театр, к Потапенко, к Левкеевой (у неё собирались артисты на ужин — пьеса шла в её бенефис за 25-летнюю службу). Нигде его не было. Он пришел в 2 ч. Я пошёл к нему, спрашиваю, где вы были? "Я ходил по улицам, сидел. Не мог же я плюнуть на это представление... Если я проживу ещё 700 лет, то и тогда не отдам на театр ни одной пьесы. Будет. В этой области мне неудача". Завтра в 3 ч. хочет ехать. "Пожалуйста, не останавливайте меня. Я не могу слушать все эти разговоры"».

                «О спектакле — больше ни слова!»

«Было уже за полночь, — вспоминает Мария Павловна, — а Антон Павлович всё не появлялся. Наконец звонит из редакции "Нового времени" старший брат Александр и спрашивает: — Где Антоний, нет ли его у тебя? У Суворина его тоже нет! Я забеспокоилась ещё больше и попросила Александра попытаться разыскать его. Спустя некоторое время я сама позвонила Александру Павловичу. Антона Павловича нигде не нашли: ни в театре, ни у Потапенко, ни у Левкеевой, где собирались на ужин актёры. Тогда уже во втором часу ночи я сама поехала к Сувориным. Помню, как, войдя в огромную квартиру Сувориных, я ощутила состояние потерянности. В квартире было темно, и лишь далеко, далеко в глубине через анфиладу комнат в открытые двери светился огонёк. Я пошла на этот огонёк. Там я увидела Анну Ивановну, жену Суворина, сидевшую в одиночестве, с распущенными волосами. Вся обстановка, темнота, пустая квартира — всё это ещё более удручающе подействовало на моё настроение. — Анна Ивановна, где может быть брат? — обратилась я к ней. Желая, видимо, развлечь и успокоить меня, она начала болтать о пустяках, об артистах, о писателях. Через некоторое время появился сам Суворин и начал говорить мне о тех изменениях и переделках, которые, по его мнению, нужно сделать в пьесе, чтобы в дальнейшем она имела успех. Но я совсем не расположена была слушать об этом и только просила разыскать брата. Затем Суворин куда-то ушёл и вскоре же вернулся весёлым. — Ну, можете успокоиться. Братец ваш уже дома, лежит под одеялом, только никого не хочет видеть и со мной не пожелал разговаривать. Гулял, говорит, по улицам. Я облегченно вздохнула и уехала к себе в гостиницу.<...>
На другой день, приехав к Сувориным, я брата уже не застала. Он утром, ни с кем в доме не простившись, уехал товарно-пассажирским поездом домой в Москву, а мне от него была лишь передана следующая записочка: "Я уезжаю в Мелихово; буду там завтра во втором часу дня. Вчерашнее происшествие не поразило и не очень огорчило меня, потому что я уже был подготовлен к нему репетициями, — и чувствую я себя не особенно скверно. Когда приедешь в Мелихово, привези с собой Лику". Суворину он тоже оставил прощальную записку, заканчивавшуюся словами: "Никогда я не буду ни писать пьес, ни ставить". В полночь того же, дня и я уехала домой. В Мелихове брат встретил меня словами: "О спектакле — больше ни слова!"»