Как в пору поспевающих трав...

***
Как в пору поспевающих трав, в июньскую, до одури цветастую, не хватает мне мочи стерпеть не побывать на своём родительском хуторе, совсем заброшенном, но от этого не ставшем для меня менее дорогим, так и к концу Филиппова поста. С приближением Рождества, а следом за ним Святок, невыносимо тянет меня в этот захолустный, под завяз заваленный снегами – ни путей, ни дорог – срединный русский уголок.
 И вот же какое дело! Покуда не навещу его, не надышусь сосновым духом, до мушек в глазах не насмотрюсь на дали, раскинувшиеся под сакральными, всегда уносящими меня в Голубиную Русь небесами, не обрету покой. Думаю, не только оттого, что первый вдох-выдох мой случился именно на этой земле, но ещё оттого, что родилась я в зимнюю пору. Моё это время, не смотри, стынь порой случается такая, что птица мёрзнет на лету. Правда, в последние годы погоды заметно потеплели, оевропеились, так сказать. Как бы там ни было, всегда жду и знаю: зима себя всё равно покажет. И обязательно начнёт манить меня домой и в морозы, и в оттепель своим светом, своими былыми, теми, что во веки веков не сможет забыть моя душа, лаской и нежностью. А до той поры затеет, не унять, сниться и сниться, из ночи в ночь…

Взять хотя бы нынешнюю… Не успела и глаз, как следует, сомкнуть, а уж полетеееееела! В валенки нырь, мамину шалку пуховую - на голову, отцов полушубок - на плечи и за порог. По скрипучим от мороза половицами из сенец - на крыльцо. Спускаюсь по переметённым порожкам, а там!..
Воздухи настолько тихи, что диву даёшься: кажется, слышишь, как на подворье, на крыше построек, в саду, толкаясь и наваливаясь друг на дружку, перешёптываются ещё крупные, но уже редкие хлопья. Целые сутки хутор находился в плену снегопада. Думалось, и конца ему не будет, прям-таки вселенский снегопадище. Но, видимо, действительно, дай только час, всему приходит конец. Снеги угомонились, небушко расчистилось, опорожнило свои пуховые запасы, значит, и выкатилась – шаньга шаньгою - изрядно пропечённая по краям луна.  И навалилась тишайшая тишь. Лишь иногда к шёпоту последних снежинок добавится чей-то грудной тяжёлых вздох. Это «высреливает», отряхивается не стерпевший тяжести неподъёмных снегов лапник престарелых отцовских елей.
Пробьёшь лопатой, протопчешь валенками по новине стёжку за калитку. Выглянешь на улочку: от нашего крайнего дома до другого хуторского конца под лупастой лунищей всё, как на ладони, видать – кипенные подворья, кипенные крыши, кипенный просёлок, кипенные дерева. И над всей этой белой пушистостью хрустальные, свежайшие воздухи. А там, ещё выше, ещё небеснее – жгучие до рези в глазах золотистые россыпи. И явственно так, словно нарочно, прямо над нашим хутором, во всю свою стать лежит себе, не шелохнется, прегромаднейший Млечный путь. У нас его кто Соломенной дорогой, кто Гусиным путём кличет.
Взойдёшь на него, и не удержать – проблукаешь по поднебесному просёлку, дивясь оттуда, с верхов, беспредельности Божьего хозяйства, может статься, до самых третьих петухов.