Бауф - собачий сын

Бауф – собачий сын
В 2347 году сосуществование людей и собак достигло новой стадии: после нескольких веков генетических и социальных изменений псовые обрели развитый интеллект, освоили речь и стали полноправными гражданами Объединённых колоний Земли и Марса. Они работали врачами, инженерами, художниками — и, конечно же, хранителями природы.
Одри, бассет хаунд с добрыми светло-карими глазами и длинными ушами, похожими на бархатные флаги, служила смотрительницей в Заповеднике. Её задача — следить за биоразнообразием, фиксировать аномалии и помогать заблудившимся туристам. Она любила тишину рощ, запах мха и шелест листьев, в которых всегда слышалась своя, особая музыка.
Находка
Однажды утром, обходя тропу у Звёздного дерева, на самом деле, старого векового дуба (так его назвали из за светящихся лишайников, мерцающих в темноте), Одри замерла. Под раскидистыми ветвями, на мягком ковре папоротников, лежал… человеческий младенец.
Он не плакал. Не шевелился. Только дышал — тихо, ровно.
Одри осторожно приблизилась, принюхалась. Запах молока, тёплой кожи, чего то неуловимо родного. Она осторожно коснулась его лба носом — температура в норме.
— Эй, малыш, — прошептала она, и её низкий, мягкий голос прозвучал как колыбельная. — Кто ты?
Младенец приоткрыл глаза — голубые, ясные, словно две капли утренней росы. И улыбнулся.
Решение
По правилам, Одри должна была немедленно сообщить в Службу опеки. Но что то внутри — древнее, глубинное — подсказало: не торопись.
Она накрыла ребёнка своим рабочим плащом (в нём были карманы для инструментов, но сейчас он стал тёплым одеялом), включила руки-манипуляторы и аккуратно, поддерживая голову, понесла к себе в сторожку.
Там она обработала мелкие царапины на ручках.Затем разогрела питательную смесь из аварийного запаса, накормила малыша и уложила в импровизированную колыбель из корзинки для образцов.
Пока он спал, Одри изучила его одежду. На рукаве — вышитый символ: переплетённые кольца и звезда. Ничего знакомого. Ни чипа, ни идентификационного кода.
«Он не из колоний, — подумала она. — Или… из очень удалённого поселения?»
Разговор с начальством
На следующий день директор заповедника, человек по имени Элиас, выслушал её доклад молча. Потом провёл рукой по седым волосам и спросил:
— Ты понимаешь, чем это грозит? Если он из закрытой общины или… из экспериментальной группы?
— Я понимаю, — тихо сказала Одри. — Но он просто ребёнок. И он никому не причинил вреда.
Элиас посмотрел на малыша, который в этот момент ухватил лапу Одри и засмеялся. Директор вздохнул:
— Хорошо. Даём тебе неделю. Попробуем найти родителей. Но если не выйдет… ты знаешь, что будет.
Неделя чудес
За эти дни Одри узнала многое: малыш любил, когда она пела, её басовитый голос успокаивал его.
Он тянулся ручками к растениям, особенно к тем, что светились в темноте.
Он прекрасно понимал её без слов, прекрасно чувствовал эмоции.
Выбор
Через шесть дней пришло сообщение: в радиусе 500 км нет пропавших детей. Ни в колониях, ни в кочевых общинах.
— Его придётся передать в исследовательский центр, — сказал Элиас. — Это не наше решение. Таковы законы.
Одри посмотрела на малыша, который спал, обхватив рукав её рабочего комбинезона.
— А если он не хочет туда?
— Мы не можем знать, чего он хочет.
— Я знаю.
Она взяла ребёнка на руки, посмотрела в глаза директору:
— Я усыновляю его.
Это было непросто. Потребовались судебные слушания, тесты, поручительства других людей и собак сотрудников. Но в итоге совет заповедника разрешил Одри стать опекуном.

Она назвала его Бауф — в честь древнего собачьего слова, означавшего «свет, пробивающийся сквозь тьму.»
Бауф рос в заповеднике, окружённый заботой и любовью. Одри учила его понимать язык природы: различать следы зверей слушать, шёпот ветра в листве, чувствовать ритм жизни леса.
Однажды, когда ему исполнилось пять, он спросил:
— Мама Одри, а где моя настоящая мама?
Она села рядом, обняла его и ответила:
— Настоящая мама — та, кто любит. А я очень люблю тебя.
Бауф улыбнулся, и в его глазах словно вспыхнули крошечные звёзды.
Когда Одри уходила на работу, за Бауфом присматривал её сосед — такса Бруно Сикерз. Бруно был на пенсии, но его энергия и мудрость делали его идеальным опекуном.
Бруно и его сказки
Бруно рассказывал Бауфу истории — не только о приключениях и чудесах, но и о прошлом. Он считал важным, чтобы мальчик знал: как собаки когда то страдали от человеческой жестокости, а также, как люди постепенно осознавали ценность жизни каждого существа.
Как дружба и сострадание победили ненависть.
Они вместе гуляли по заповеднику, играли в прятки среди древних деревьев, собирали образцы мха и лишайников. Бруно учил Бауфа быть внимательным к слабым, не проходить мимо чужой боли, а главное, верить в силу добра.
День, изменивший всё
Когда Бауфу исполнилось шесть лет, Бруно решил показать ему Музей Рабства — место, где хранилась память о тёмных страницах истории.
Музей располагался в старом каменном здании, окружённом тисовым лесом. Над центральным входом, под огромной надписью Музей Рабства была прикреплена толстая ржавая цепь с ошейником – устрашающий символ покорности и беззащитности.
Бруно и Бауф вошли в первый зал. На стенах — фотографии, одна страшнее другой: щенки, утопленные в ведре с водой, собаки, привязанные к столбам под палящим солнцем, клетки с истощёнными животными, в так называемых «приютах», а по сути концлагерях и, просто, искалеченные, или убитые живодерами
 Бауф замер перед витриной с ошейниками там были ржавые, с шипами, кожаные, истёртые до дыр, тонкие цепи, не толще пряди волос.
— Их надевали на щенков, — тихо пояснил Бруно. — Чтобы они не убежали. Чтобы всегда помнили: они — не люди.
За стеклянной витриной были намордники: кожаные, тканевые и металлические, множество разнообразных.
Бауф прикоснулся к стеклу. Его пальцы дрожали.
Стены молчания
Следующий зал был посвящён лабораториям. На стенах — фотографии:
собаки в металлических каркасах, с проводами на голове, клетки с измученными телами, покрытыми шрамами, столы с инструментами, от вида которых Бауфу стало дурно.
— Они считали, что мы — лишь материал, — сказал Бруно. — Что наша боль не имеет значения. Что наши жизни ничего не стоят.
Бауф сжал лапу таксы.
— А как вы… победили?
— Не мы. Люди. Те, кто услышал наш крик. Те, кто понял: сострадание сильнее страха.
— Это было давно, — тихо сказал Бруно, видя, как Бауф сжимает его лапу. — Но мы не можем забыть. Потому что забыть — значит позволить повториться.
Дальше были экспонаты: ржавые ошейники с шипами, тесные клетки, деревянные будки, обрывки цепей, старые газеты с объявлениями о продаже собак как «вещей», письма учёных, оправдывавших жестокие опыты.
Бауф прижался к Бруно. Его глаза наполнились слезами.
— Почему они так делали? — прошептал он.
— Потому что боялись, — ответил Бруно. — Боялись того, чего не понимали. Боялись силы, которую чувствовали в нас. Но страх — не оправдание для зла.
- Мне стыдно, что я тоже человек… - сказал мальчик.
Они прошли в зал, посвящённый Сопротивлению, Зал Надежды.
Там свет был теплее. Здесь хранились: первые законы о защите животных, письма собак, написанных лапой на бумаге, фотографии митингов, где люди и собаки стояли плечом к плечу.
Одна цитата, выгравированная на камне, заставила Бауфа остановиться:
Свобода начинается с того, кто решается сказать: „Это неправильно“.
— Это сказал один человек, — пояснил Бруно. — Он был обычным почтальоном. Но когда увидел, как бьют щенка, он закричал. И за ним закричали другие.
 Здесь были портреты людей, спасавших собак, копии законов, запрещавших жестокое обращение, письма, написанные собаками после обретения прав.
«Свобода — это не привилегия. Это право каждого, кто чувствует боль, любит и мечтает»
На обратном пути Бауф молчал. Только когда они вышли на солнечную поляну, он спросил:
— Бруно, а я могу что то сделать? Чтобы больше никто так не страдал?
Бруно остановился, посмотрел в голубые глаза мальчика и сказал:
— Ты уже делаешь. Ты понимаешь, ты знаешь. Ты помнишь. И когда вырастешь, ты будешь рассказывать другим. Это и есть борьба со злом — не стереть память о нем.
Бауф кивнул. Он достал из кармана камешек, который нашёл утром, и положил его у корней старого дуба.
— Это мой камень памяти, — сказал он. — Я буду приходить сюда и вспоминать.
С тех пор Бауф стал иначе смотреть на мир. Он помогал Одри лечить раненых животных, рисовал картинки для детского центра, на которых рассказывалось о доброте к животным, каждый месяц приходил к дубу, чтобы положить новый камешек — символ памяти.
Одри заметила перемену, но не стала расспрашивать. Она знала: Бруно сделал то, что было нужно.
Эпилог
Спустя годы Бауф стал экологом и историком. Он создал программу «Память и надежда», объединяющую человеческих и собачьих детей для изучения прошлого и защиты природы.
Музей Рабства, где он когда то плакал, теперь стал местом диалога. Там проводили: уроки сострадания для человеческих и собачьих детей,встречи межвидовых сообществ, выставки искусства, посвящённого дружбе людей и собак.
А у старого дуба, на поляне, вырос целый холм из камешков. Каждый из них — обещание: помнить, беречь, защищать.
И когда ветер шелестел листьями, казалось, будто он шепчет:
«Свет рождается из тьмы, если в сердце есть любовь».