Антихрист. Глава шестая

6..
Мы не встречались с Ермолиным до самого июля, так как он был занят сразу на двух работах, в Доме пионеров и в Доме культуры, и не смог прийти даже на наш выпускной вечер.
А в конце июля мы отправились к нему домой попрощаться. Костя Руднев ехал в Москву поступать на исторический факультет МГУ, Коля Маслов решил стать студентом института физкультуры имени Лесгафта в Ленинграде, а я выбрал институт иностранных языков в городе Горьком. Шансы для поступления у нас были почти стопроцентными: мы с Костей окончили школу с золотой медалью, а Маслов был уже чемпионом области по боксу и членом юношеской сборной РСФСР.
- Ну, что же, дети, дай Бог вам удачи, - грустно сказал Ермолин со слезами на глазах.
- Перестаньте называть нас детьми, Евгений Петрович! – вскинулся Маслов. – У нас разница в возрасте всего девять лет! Какие мы вам дети!
- Хорошо, - мирно согласился Ермолин. – Тогда выходит, что мы друзья. Какие сейчас стали большой редкостью. То, что вы сделали для меня, это для меня не просто счастье. Не знаю, выжил бы я вообще, если бы не вы.
Мне хотелось ему возразить, но мне показалось, что он готов расплакаться, и я промолчал.
А следующая наша встреча произошла аж через восемь лет.
Так получилось, что я не смог приехать в родной город ни во время учёбы в институте, ни после его окончания.
После первых двух курсов я работал в студенческом стройотряде, затем увлёкся альпинизмом и провел каникулы на Памире.
Ну, а потом случилась любовь, и на четвертом курсе я женился на однокурснице Тане.
И на работу нас с ней распределили на бывшие целинные земли Казахстана, в Кустанайскую область. Так как и Таня, и я были преподавателями английского языка, в одной школе мы работать не могли и нас направили в районный центр, где было две средних школы, и поселили в отличной квартире со всеми удобствами. А когда у нас родился сын Женька, то нам без всяких хлопот выделили место в детском садике.
Не подумайте, что мы назвали сына Женькой в честь Ермолина. Просто любимым литературным героем моей жены бвл небезызвестный вам Евгений Онегин, и она, не спросив меня, дала ему это имя.
Мы отработали в Кустанайской области положенных три года, потом перед нами встал вопрос: где мы поселимся на постоянное место жительства, на её или на моей родине.
Таня была родом из Ростовской области, и мы решили так; сначала едем к ней в станицу Семикаракорскую, а потом ко мне.
Где Женьке больше понравится, там и осядем.
На берегу Дона днем нас донимала жара, а ночью съедали комары. Поэтому, когда мы приехали в наш тихий городок с умеренным климатом и без ночных кошмаров, Женька предпочел жить на моей родине.
Я думаю, что большую роль при принятии такого решения сыграло и то, что первый же день после нашего приезда мой отец взял его с собой на работу и прокатил на маневровом паровозе.
И придя домой, сын решительно заявил, что жить будет только у нас, а, когда вырастет, то станет машинистом.
- Так ведь они вечно грязные, как трубочисты, - попыталась отговорить его бабушка, то есть, моя мама.
- А разве у вас нету ванной? – резонно возразил ей внук.
А вскоре к нам нагрянули гости: в отпуск приехал из Москвы доцент МГУ Константин Руднев и проездом на первенство России по боксу заскочил на три денёчка чемпион Ленинградской области Николай Маслов.
И именно он, после бурных объятий и несвязных речей, предложил:
- А теперь айда к Антихристу. Я его сто лет не видал и, честно говоря, соскучился.
И мы втроём отправились на улицу Чехова к дому №37.
Еще издали мы заметили, что жилище нашего друга заметно преобразилось: стены были обшиты ярко-голубой вагонкой, а крыша покрыта ослепительно белым шифером.
- Неплохое сочетание, - сказал Костя.
- Я бы выбрал для крыши что-нибудь поярче, - неуверенно прогундосил наш боксёр.
- Красный, например, - насмешливо подколол его доцент, и я понял, что мои друзья ничуть не изменились с тех пор, когда мы учились в школе, и по каждому поводу будут спорить до хрипоты.
Во дворе обновлённого дома были разбиты клумбы с яркими цветами, а в глубине виднелись грядки, на которых произрастали зелёные огурцы и красные помидоры.
- Неужто Петрович женился? – удивленно сказал Коля. – Здесь явно видна женская рука.
- Или поднаторевшая мужская, - ответил ему Костя.
Входная дверь была тоже новая, массивная и надежная, и я вспоминаю, как во время первого нашего визита в этот дом на стук Маслова вышел Ермолин, дверь рухнула, и он неуклюже пытался одной рукой удержать прогнившие доски.
А сейчас не надо даже стучать, так как на стене сразу бросается в глаза ярко - красная кнопка звонка. Я нажимаю ее, и мы слышим, как за стеной звучит чудесная и задорная музыка: куплеты Эскамильо из оперы «Кармен».



- Тореадор, смелее в бой! – подхватывает Маслов и хохочет.
- А тогда там звучала Третья симфония Моцарта, - грустно говорит Костя. – Интересно, сохранился ли тот старый патефон с пластинкой…
А в это время Маслов, не отрывая руки, жмёт на кнопку звонка. Потом смотрит на посиневший от напряжения палец и кричит:
- Евгений Петрович, вы спите, что ли?! Сколько можно дрыхнуть?!
И принимается лупить по двери кулаком.
На крыльцо соседнего дома выбегает женщина в желтом халате и осыпает нас бранью:
- Хулиганы, вы что творите?! Я сейчас милицию вызову.
- Нам нужен Евгений Петрович Ермолин, - спокойно отвечает ей Костя. - Мы его друзья.
- Друзья так в дом не ломятся, - резонно замечает женщина в халате. - А что касается Евгения Петровича, так он сейчас в школе.
- В какой школе?
- В первой, разумеется. Он там директором. Вы разве не знали? А говорите, что друзья.
Мы бредём по улице Чехова по направлению к нашей школе, и Коля бормочет себе под нос:
- Это надо же! Антихрист – директор школы!
- Перестань называть Ермолина Антихристом! - приказывает ему Костя.
- Извини, сорвалось, - послушно отвечает чемпион.
В здании школы тихо, В коридоре постелен новый линолеум и и трудно дышать от запаха краски. Дверь в кабинет директора открыта нараспашку, видимо для проветривания, и мы видим сидящего за столом Ермолина, а напротив его - юношу, который внимательно и робко выслушивает напутственную речь своего первого в жизни начальства ,
- Это хорошо, что завгороно направил вас именно в нашу школу, - говорит Евгений Петрович. – У нас все учителя начальных классов – женщины. Вы будете первым мужчиной на этом поприще. И я уверен, что дети вас полюбят, и будут гордиться, что у них такой учитель.
Мы заходим в кабинет, и я ожидаю, что директор встретит нас строгим окриком: »Разве вы не видите, что я занят?»
Но Ермолин уже узнал нас, и начинает вставать с кресла, опираясь на свою знаменитую тросточку.
- Ребята, вы откуда? – тяжело выдыхает он и идет, нет, не идет, а бежит нам навстречу.
А вечером мы сидели за круглым столом в гостиной его большого дома, пили чай и слушали Третью симфонию Моцарта, проигрываемую на старом патефоне. Музыка звучала будто издалека, в неё постоянно врывались какие-то потрескиванья и хрипы, но, несмотря на это, Костя был на вершине блаженства.
- Невозможно стало купить иголки для патефона, - пожаловался Ермолин. – Так я научился затачивать старые на наждачной бумаге.
- А, может, вам лучше радиолу купить, чем возиться с такой рухлядью? – деловито, но ненавязчиво посоветовал Маслов – Этому патефону давно пора на свалку.
- Нет, Коля - твердо ответил ему Евгений Петрович. - Эту музыку выкинут на свалку только вместе со мной. Её слушали еще мой дед, мама и отец. Это память о них, а память моя уйдет только после кончины.
Затем он рассказал нам о том. как жил без нас всё это время. Как сразу после окончания института его назначили директором школы, и как поддержал его коллектив учителей, когда он впал в отчаяние, столкнувшись с трудностями руководящей работы. Конечно, ему пришлось отказаться от должности художника - оформителя в Доме культуры, но кружок живописи и ваяния в Доме пионеров он продолжал вести, и вскоре его ученики стали получать премии даже на международных конкурсах.
Потом мы поднялись в мансарду, где нас ожидал еще один сюрприз: напротив трех портретов родителей Ермолина появился ещё один. На нем был изображен лик Иисуса Христа, какой мы можем видеть на иконах. Но чем-то он разительно отличался от всего виденного мною прежде, и я не мог понять, чем.
А помог мне понять это сам художник, сотворивший это чудо.
- Я хотел, чтобы люди увидели на этом портрете не Бога, а Человека, - глухо сказал Ермолин. – Человека, познавшего муки, которые испытали мои родители. И. по-моему, мне это удалось. Он смотрит на них не с жалостью, а с состраданием и поддержкой. Он говорит им: «Ваш внук и сын не отрёкся от вас, как Павка Морозов, он прошел сквозь ад лагерей, унижения, голод и холод, но не признал вас врагами народа. И вы можете гордиться им».
Мы уходили от него в полночь, молча. И лишь на площади, откуда мы должны были разойтись по домам, Маслов задумчиво сказал:
- Во тебе и Антихрист… Кто мог бы подумать, что он станет директором школы, и люди будут уважать его за доброту и мудрость… А какой он художник! Даже я, человек, далекий от искусства, дрогнул, когда увидел его Христа… А они чем-то похожи, Иисус и Евгений Петрович, правда? Глаза у них одинаковые, мученические… А, может, я ошибаюсь? Взялся говорить о том, чего не понимаю? И том, о чем вообще говорить грешно?
- Всё ты правильно говоришь, Маслов, - успокоил его Костя. – Ермолин – человек не от мира сего. И потому мы должны помочь ему решить ещё одну проблему.
- Какую? – удивился я. – По-моему, он в нашей помощи
уже не нуждается.
- Ошибаешься, - уверенно сказал наш знаток человеческих душ. – Мы должны женить его. Не может человек прожить всю жизнь без верной подруги.
- Ну, ты и загнул! – рассмеялся Коля. – Как это можно, взять и женить мужика неизвестно на ком. Да еще такого, как Антихрист!
Ничего у нас не получится с этой затеей…
- Получится! – твердо припечатал Костя, - Нам, ребята, всегда и во всем везёт!