Стокгольмский синдром в центре Одессы Глава 27

27. Умопомрачительные сиртаки



Заведение располагалось на тихой улочке невдалеке от проспекта Шевченко. «Близко не подъезжай, в таких местах обычно трется всякая шелупень!» - склонившись, на ухо скомандовал Романыч. Я не стал уточнять, кого он имел ввиду, и машину пристроил в ближайшем дворике между серых пятиэтажек.

Гулко хлопнули двери авто, и мы двинулись навстречу неоновым огням. Романыч оглядывался по сторонам, дамы на ходу расстегивали пальто. На входе под светящейся вывеской дежурил скучающий швейцар с окладистой бородой. Упиваясь собственной аутентичностью, он топтался на крыльце у массивной двери. Беглого взгляда хватило, чтобы понять, что борода его натуральна и изрядно выстрадана. Подруги шепнули ему что-то заветное, и, улыбнувшись, он услужливо распахнул двери.

                *  *  *

Пока девушки договаривались со знакомой администраторшей, мы прихорашивались у зеркала в фойе. Не теряя времени, Романыч сходу расставил приоритеты: «Делаю ставку на рыжую Ларису. Если выгорит, закинешь нас в Нахимовский* и оставишь ключи от своей конуры!»

- А чего не в «утробе»? – поинтересовался я.
- Там она меня враз расшифрует! – логично рассудил капитан.
Планы на вечер моментально обрели конкретные контуры. Оставалось довести начатое до логического конца. Попросту говоря: не засыпаться.

                *  *  *

В зал второго этажа нас проводил смурной официант с густыми усами на манер запорожских казаков. Пока мы раздевались в небольшой гардеробной у эстрады, он ловко прибрал со стола табличку «служебный» и тут же испарился. Одернув китель, Романыч хищнически оглядел зал.

Публика была разношерстна. В дальнем углу у балкона гуляла молодежь. В центре за большим столом отмечался юбилей. С невысокой сцены худая длинноносая солистка, обняв микрофон, вкрадчиво напевала что-то про летние дожди. Две пары у эстрады отрешенно топтались в медленном танце.

                *  *  *

Без верхней одежды наши спутницы выглядели еще нарядней. На Ларисе был джинсовый сарафан с заманчивым разрезом. Пышный бюст Риты выгодно подчеркивала гранатовая блузка с жабо. Прически и макияж обеих были безупречны. Две дамы в выходном от системы народного образования, капитан при параде и студент в костюме районного ателье, со стороны тянули на делегацию канувшего в лету Коминтерна или, по крайней мере, на актив профсоюзов.

Отодвинув стулья, Романыч пригласил дам присесть. Мы разместились за столом. Женщины тут же закурили, оценивающе оглядывая зал. Ресторан не по воскресному был тускл. Залетный капитан решил это незамедлительно поправить и доверительно протянул дамам меню.

Подруги оживились, желая порадовать заморского гостя колоритом местных блюд. Но ресурс заведения отличался скудостью. Отдуваться за национальную кухню пришлось украинскому борщу с котлетой по-киевски. Изобразить что-нибудь на одесский манер ресторан оказался не в силах. Неловкость тут же сгладил Романыч, заказав на ломанном русском: коньяк и шампанское. Рабоче-крестьянским «Окэй» официант одобрил его выбор и вскоре водрузил выпивку на стол. С видом ценителя заморский капитан принялся вертеть бутылку коньяка. Дамы тут же охотно протянули к ней свои винные фужеры, снимая всякие вопросы относительно питья.

Ведя себя непосредственно и не скупясь на улыбки, педагоги без труда расположили к себе. Обаятельные дамы, привычные к знакам мужского внимания, охотно пользовались ими.

По всему выходило, что они из той когорты женщин, которые радуются, оплакивают, утешают и «убиваются» в равной степени отчаяния и готовности. В подтверждение сего, подружки лихо и без церемоний опрокинули по полному фужеру коньяка и, раскрасневшись, принялись закусывать. Их открытые нецеломудренные лица давали понять, что капитан делает верные ставки на возможное продолжение вечера.

Разглядев в Романыче бенефициара застолья, общались исключительно с ним, не обращая на меня своего педагогического внимания. Много шутили, раскованно смеялись, демонстрируя готовность превратить выходной в святки. Я с интересом поглядывал на них, пытаясь понять: они настолько доверчивы или намеренно подыгрывают нам?

Осушив бутылку коньяка, дамы, не моргнув, заказали следующую и, не теряя темпа, попросили откупорить шампанское. Их щеки враз зарумянились, глаза заблестели пуще прежнего. Мое же пребывание на празднике греческого расточительства в большей степени ограничивалось забегами в оркестр. Романычу было мало того, что подруги ели и пили за весь экипаж неведомого судна "Калео". Интересуясь их музыкальными предпочтениями, он периодически освежал культурный фон мероприятия. Учительши оказались поклонницами "Битлз", и ресторанный оркестр, взбодрив жидкие шевелюры, пыжился изобразить заученные на слух «естердеи» с «сабмаринами» чередую нелепые проигрыши с завываниями. Педагоги морщились, но принимали местную аранжировку вполне благосклонно.

Потребность быть галантным и удивлять побуждала Романыча балансировать на грани провала. Не досчитываясь ярких эпитетов в личных запасах английского, в пылу повествования он пару раз сбивался на вполне себе хрестоматийный русский. А после пятой рюмки познания псевдо-грека в нем и вовсе резко возрастали, выделяя заморского капитана лишь мягким акцентом. Дамы же, словно не замечая этого, своими «oh my God!» продолжали подзадоривать разгулявшегося на все деньги морского волка.

Роль удавалась ему сполна, и он светился, как медный пятак. Был вполне убедителен, моментами даже чересчур. Заслышав жалкую пародию местного оркестра на «Сувенир» Демисаса Руссоса, в его глазах заблестели слезы.

После второй бутылки коньяка Романыч решил справиться о возможных планах на продолжение вечера. Дамы заверили, что хорошо бы еще посидеть, и со словами:
- Мальчики, не скучайте. Девочкам нужно по своим делам, - неспешно поднялись из-за стола.
- Это там, за углом, - нелепо прокомментировал я.
- Спасибо, разберемся! – заверили краснолицые подруги.

Пока они перекуривали и приводили себя в порядок, мы с Романычем подбили бабки: «Если что, оставлю в залог запонки!» - осознавая масштабы аппетитов учительш, заключил он. На это я лишь громко вздохнул, представляя, как завтра приеду сюда их выкупать.
- Сейчас, небось, обсуждают меня, - предположил раздухарившийся капитан, - Решают, как поделикатней согласиться на продолжение. Чтобы репутация не пострадала и удовольствие не упустить.

- Ты, главное, на русский пореже переходи, - упрекнул я, замечая в лексике капитана все больше отечественных эпитетов.
- Там это будет уже не важно. Можно списать на состояние аффекта.
- Вы именно до него собираетесь расслабляться? - уточнил я, и мы оба рассмеялись.

Но прошло минут двадцать, а дамы возвращаться не торопились. Истомленный ожиданием, Романыч принялся зевать:
- Сходи в женскую уборную, глянь, может, там катапульта какая? Куда их сдуло? – раздраженно предложил он. Но бежать не пришлось. Одернув сценический костюм, к эстрадному микрофону шагнул обремененный электрогитарой солист, огласив на весь зал: «Греческому капитану с ярким одесским акцентом от двух очаровательных дам: «Гудбай Май Лав, Гудбай!» Пока оркестр блеял, пытаясь в очередной раз подражать Демису Руссосу, Романыч сидел не шелохнувшись.

                *  *  *

Чуть погодя появился официант со счетом и скомканной запиской. Ехидно улыбнувшись, он обнажил редко посаженные зубы, давая понять, что в курсе текста послания. Мельком глянув в счет, Романыч снисходительно крякнул, вывалив из кармана заготовленные купюры. Затем неспешно развернул бумаженцию и, смачно затянувшись сигаретой, прочел вслух: «Для капитана грека вы слишком импозантны. В следующий раз представляйтесь итальянцем».

Я сидел молча, боясь улыбнуться или, не дай Боже, прокомментировать. Выпуская дым кольцами, Романыч неспешно наполнил рюмку. Оглядевшись по сторонам, махом опрокинул ее и, сунув мне «пятерку» распорядился: «Закажи сиртаки! Будем закругляться».

Рассчитавшись с музыкантами, я получил вещи в гардеробе и застыл у выхода подле эстрады. Вполне живые греческие сиртаки, сдобренные вычурными па из матросского танца «Яблочко» должны были поставить яркую точку, закрыв гастроли заморского капитана, если бы не эта ехидная ухмылка бесцеремонного ресторанного халдея. Завершая «подъем паруса» (характерные движения танца «Яблочко» имитирующее соответствующие действия) темпераментным движением сжатой в кулак руки, Романыч решил погасить ее, прореживая и без того не плотный частокол официантовых зубов. Было слышно, как, догнав друг друга, с душераздирающим щелчком сомкнулись челюсти, прихлопывая расплывшуюся в улыбке пасть. Со стола посыпалась посуда. Мелодия оркестра резко оборвалась, предвещая грандиозный шухер.

С криком: «Верещагин заводи баркас, мать его! Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!» А дальше исключительно по-английски, с глаголами, которые на том туманном Альбионе принято называть неправильными, Романыч рванул через зал к выходу. Слетев по парадной лестнице, я очутился в объятьях обескураженного швейцара. Фразы: «Спасибо, все было очень вкусно!» - хватило, чтобы на мгновение закрепить его замешательство. Я метнулся через фойе к выходу.  Дверь послушно отворилась, выпустив наружу. Через считанные секунды, подгоняемый отрывистой и беспорядочной трелью милицейского свистка и какой-то матерью, на улицу вылетел Романыч.

- Гони в порт! – не успев отдышаться, скомандовал он, как только мы выехали на проспект.
- Какой еще порт? - огрызнулся я.

- Меня ждут на мостике! Команда волнуется! Через час отходим.
- Успокойся, твой пароход давно ушел, - охладил я его капитанский пыл.

- Ну и бог с ним. Зато как погуляли!
- На сорок семь рубликов с копейками. И это не считая оркестра - упрекнул я с присущей сельской расчетливостью.

- Не мелочись. Один раз живем!
- Это то и пугает.

Я свернул на Пролетарский бульвар. Под колесами зашумела брусчатка.
 
- Ну что же, очередной ресторан можно вычеркнуть из списков к свободному посещению, - словно обдумывая произошедшее, сделался суровым стармех, - Не говорила она, в какой школе учительствует?
- Не помню. А что кинешься искать?

- Искать не стану, а весточку из вытрезвителя состряпал бы, - разглядывая разбитый кулак, заверил обиженный капитан.
- Ладно, не заводись! – усмехнулся я, с опаской поглядывая в зеркало заднего вида.

- Я не стал бы заводиться, если б дело касалось меня лично. За державу обидно! Они, можно сказать, представляли нашу страну на международной арене! – Романыч машинально отряхнул китель, повышая уровень официальности, - Что теперь иностранцы о нас думать станут? Необязательность жуткая! Как с нами после такого дело иметь? – на полном серьезе негодовал он.

- Тогда лучше письмо стряпать от имени греческого консульства, - предложил я, относясь к подобному с юмором, - «Продинамили» мол, заслуженного капитана Поизитиса! Просим принять меры!
- Шутки-шутками, да разве можно на сорок семь рублей с копейками обнадеживать? Совсем стыд потеряли! А еще педагоги! Чему они могут научить подрастающее поколение? – не унимался разоблаченный грек.

- Успокойся! Дальнейшее общение с нами вряд ли обогатило бы их в вопросах педагогики.
- Тут ты прав, конечно! Ну что ж, как говорится, остался при своём, - раздосадовано пробурчал стармех. Не берусь даже гадать, что конкретно он имел ввиду.

Хоть всю дорогу Романыч негодовал и возмущался, требуя отмщения, домой мы возвращались на цыпочках, словно нашкодившие мужья. Славетний уже третий час ожидал нас и имел все основания злиться. Спрашивать, где нас носило, нужды не возникало. Результат был не только на лицо, но и по всему телу.

                *  *  *

Через неделю, когда улеглись шутки про нашу ресторанную гастроль, Романыч отважился уточнить:
- Я так понимаю, дело с магнитогорцами выгорело?
- Оно, возможно бы и выгорело, только кладовщица, старая корова, умудрилась сунуть им в чемодан партию недосушенных штанов. Уже по дороге в аэропорт из него заструилось синими ручейками.

- И что?
- Пришлось сказать, что капитан, сука, прятал груз глубоко в трюме, вот и замочил товар.
- Поверили?
- С трудом. После того, как посулил приличную скидку.


Продолжение   http://proza.ru/2026/02/10/559

______

*- имеется ввиду переулок Нахимова