Ингстад. Жизнь ковбоев - апачей в резервации Белая

Полная версия  https://vk.com/docs-87908871




Жизнь ковбоев - апачей в резервации Белая  Гора

 

Я медленно поднимаюсь по склону могучей Белой Горы, к священной вершине апачей. Лежащие далеко внизу индейские шалаши исчезают из виду, а долина реки вскоре превращается лишь в далекую мерцающую полосу. Мой новый индейский конь Бакскин (Buckskin, Оленья Кожа), стучит копытами по красным песчаным склонам и пробирается между древними, похожими на елки можжевеловыми деревьями с серебристо-серыми стволами, и вечнозелеными дубами. Вскоре нас окружают сосны пондероса. Высокие деревья густо разрастаются вокруг нас и полностью закрывают обзор со всех сторон. Вечером я вижу костер, мерцающий свет которого поднимается тонким красным столбом между темными стволами деревьев. Я спешиваюсь и направляюсь к кругу света. Около дюжины молчаливых неподвижных апачей сидят вокруг костра, глядя в пламя. Никто даже не моргнул, когда я приблизился.

-- Привет! — услышал я чей-то голос, а затем Сид, единственный белый мужчина в группе, встает и пожимает мне руку.

Этот крепкий человек лет пятидесяти — настоящий ковбой до мозга костей, с дерзким безрассудным характером, типичным для пионера Юго-Запада. Сид отвечает за перегон скота здесь в горах, хотя сам скот принадлежит апачам Белой Горы - частично племени, а частично отдельным индейцам. Скотоводство до сих пор остается делом, которым индейцы еще не в полной мере управляют самостоятельно. Апачи, которые тихо сидят вокруг костра — лучшие ковбои племени, и они работают с Сидом.

 


                Виды можжевеловых деревьв  (выносливые вечнозелёные растения)


               

                Вечнозеленый дуб Аризоны (evergreen oak)

            

В общей сложности по обширным лесам аризонских Белых Гор и их предгорьям, возвышающимся примерно на десять тысяч футов, бродят многие тысячи голов крупного рогатого скота. Земля здесь суровая и прекрасная, а дикая природа в достатке. У индейцев нет постоянных жилищ так высоко, и незваные белые люди не имеют доступа в горы, где бродят олени, дикие индейки, медведи, пумы и горные львы. Сиду и его индейцам приходится многое делать, чтобы обеспечить процветание скотоводческого бизнеса. Полудиких коров нужно найти и собрать на невероятно обширных территориях; телят нужно заклеймить, тех которые отбираются на забой нужно отделить от стада, а остальных перегнать на лучшие пастбища… ну и так далее. Тщательный отбор лучших представителей стада одинаково важен для обеспечения того, чтобы преобладающая порода Херефорд продолжала расти чистой, здоровой и сильной. Скотоводство, которое в первую очередь основано на производстве говядины, переживает самые напряженные периоды во время больших осенних и весенних загонов скота. Вся гора затем очищается от стад, а тех которые предназначены для продажи, сгоняют в низины. Но даже сейчас, в конце июля, у ковбоев дел по горло и они используют резерв из примерно сотни лошадей для повседневной работы.


               

Я бросаю свой спальный мешок в палатку Сида. Я пробуду с ним и его ковбоями-апачами некоторое время. Затем я обхожу палатку и здороваюсь с индейцами, а потом с собаками, четырьмя замечательными животными, которые неоценимы в нашей работе. После разговора с Сидом о скоте, ковбоях, индейцах и временах первопроходцев, я забираюсь в свою постель. Посреди ночи я резко просыпаюсь. Сид сидит рядом, палит из револьвера раз за разом и чертыхаясь клянется, что перестреляет когда-нибудь всю эту чертову банду. Снаружи я слышу яростный топот копыт. Вся сотня лошадей пробежалась по нашей палатке. Одна из них чуть не наступила Сиду на голову, а другая прогрызла тент и утащила мешок с овсом, который лежал прямо у входа.

На рассвете мы встаем и готовы перенести наш лагерь на более высокое место, примерно на 7500 футов (2200 м). Утро чудесное, с ясным голубым небом над лесом, роса еще блестит на траве и вереске. Герберт, конюх, который радостной улыбкой реагирует буквально на все что ему говорят, включая и максимально мрачные новости, уже занят сбором лошадей. Сейчас они топчутся в коррале, огороженном одной веревкой, натянутой между стволами деревьев.

Тихий апач, повар Сотта, больше похожий на худого китайца и который никогда не открывает рта, кроме как для мрачной улыбки, нервно стучит по крышке кастрюли давая понять, что пора приступать к приему пищи. Затем все  быстро завтракают. Поначалу я удивился, что ковбои не получают никакого удовольствия от еды, они просто запихивают ее в себя с таким видом,  будто тратят драгоценное время на лишнюю работу. Но после того как я сам попробовал поесть, я стал полностью с ними солидарен. Просто невероятно отвратительная кухня Сотты, которая  в ближайшие времена   будет  затмевать все мое существование, довольно уникальна. Она открывает новые горизонты в креативной кулинарии. Бекон полностью обуглен, чай кипятится неопределенное количество времени, а мясо систематически доводится до состояния ломких подозрительного вида кусочков. В супе много соли и еще… бисквита и печенья, о боже! Но, никто не смеет жаловаться, даже Сид легко проглатывает комки печенья, хоть втихаря и сбрасывает все откровенно непонятное собакам. А проблема в том, что нового повара найти очень трудно. Приготовление еды — одна из самых неприятных работ из всех известных каждому уважающему себя апачу. Поэтому при малейшем намеке на критику, Сотта взлетит в седло и мгновенно уедет.

После завтрака мы идем к загону, и каждый должен поймать лассо свою лошадь. Даже для лучшего результата требуется несколько попыток, потому что животные топчутся, покачивая головами и гривами вверх и вниз, и они так тесно сгрудились, что трудно найти подходящую мишень, на которую можно накинуть петлю. У каждого ковбоя своя лошадь, и он чередует ее со свежим животным через день, а иногда ежедневно, если это возможно. Преследование полудиких, быстроногих коров может быть тяжелым испытанием для лошадей. После того как утренние дела закончены, мы привязываем к поясам наши чапсы, запрыгиваем в седла и уезжаем.
 

               

Конюх вместе со всеми другими лошадьми и вьючными животными самостоятельно направляется к нашему новому лагерю. Остальные из нашей команды движутся дальше к долине, где предположительно гуляют несколько диких коров.

Мы, всего четырнадцать человек, едем длинной вереницей по лесу, с Сидом во главе. Апачи сидят в седлах расслабленно, полулежа и полусидя и кажется что им совершенно не интересно происходящее, но в то же время они бдительны и готовы действовать в любой момент. Они управляют своими беспокойными животными с блестящей уверенностью, и обращаются с ними весьма сурово. Обычно они так сильно дергают поводья, что у животных развивается нервная привычка на всякий случай почаще запрокидывать голову назад. Чтобы предотвратить это, большинство всадников используют то, что здесь называется  distemper — короткий ремень, привязанный от уздечки к грудной упряжи лошади.

            

Первые лучи солнца пробиваются сквозь лес и ветви, создавая желтые пятна и полосы на мягкой зеленой земле. Высокие папоротники с шелестом гладят бока лошадей. В большом лесу царит какая-то удивительная, прохладная тишина. Видны лишь несколько голубых сорок подёргивающих хвостами, да еще изредка из-за деревьев настороженно выглядывает серебристо-серая белка. Мы едем далеко вниз, в предгорья, и всадники передо мной кажутся карликами на фоне огромных сосен, чьи высокие верхушки колышутся в голубом небе. Теперь мы в долине, где как предполагается были замечены бесхозные коровы, поэтому мы рассредоточиваемся. Наш длинный ряд всадников медленно продвигается вперед. Я еду во фланге рядом с апачами Чимпунк (Chipmunk, Бурундук) и Этельбо. Этельбо — один из самых трудолюбивых ковбоев, и кстати, он не чистокровный индеец. Его мать была апачкой, а отец мексиканцем. В детстве он был захвачен апачами в бою во время одного из рейдов, и впоследствии воспитан ими. Лицо Этельбо явно с легким испанским оттенком, оно отличается более тонкими чертами, чем широкие скуластые лица его товарищей.
л
Мы находим свежую тропу, индейцы склоняются с лошадей разглядывая след и визуально определяют, что всего полчаса назад здесь прошло стадо коров. Мы спокойно едем, когда внезапно апачи резко разворачиваются, и подгоняя коней устремляются в сторону сквозь ветви и подлесок. Я следую за ними, но мне все еще требуется некоторое время, прежде чем я вижу то, что острое зрение апачей заметило с невероятного расстояния: небольшое коричневое скопление вдалеке между кустами. Чуть позже из зарослей вырывается стадо коров. Они прекрасны со своими коричнево-белыми отметинами, бдительны и легконоги, как любые дикие животные. Увидев нас и испугавшись они бросаются в бегство, но индейцы опережают их и вскоре окружают. Все должно происходить так быстро, потому что эти коровы совсем не похожи на кротких, неповоротливых молочных коров у нас на родине в Норвегии. Круглый год эти животные свободно пасутся здесь, в горах, и становятся такими быстрыми и ловкими, что если дать им фору, они тут же исчезнут.

 

Наша группа обследует близлежащие окрестности и ловит животных, которых становится всё больше и больше, и вскоре у нас собирается целая коллекция разномастных коров, телят и быков. Некоторые всё ещё числятся пропавшими, поэтому пока некоторые из нас дежурят, остальные апачи с собаками отправляются на их поиски. Мы слышим лай на небольшом расстоянии, затем в кустах слышится яростный шорох и внезапно оттуда выскакивают полдюжины коров. Индейцы следуют за ними медленной рысью. Теперь мы ведём скот к бобровому пруду, всегда следуя за ними по пятам. Одни держатся сзади, другие рядом, а прочие впереди. Мы движемся медленно, так как некоторые коровы не очень-то рады нашему знакомству, и явно не желают к нам присоединяться, поэтому время от времени какой-нибудь старый негодяй пытается прорваться сквозь блокаду и сбежать. Тогда нам приходится действовать быстро, хлестать лошадей и догонять. Если животное чересчур дикое и резвое, мы бросаем лассо на задние ноги или голову, после чего оно валится на  землю.

Свет начинает пробиваться сквозь деревья, и мы видим прекрасный луг - настоящий оазис в сердце этого большого темного леса. Красивая пышная полянка уютно расположилась  среди всех этих высоких сосен, и полностью заросла желтыми  черноглазыми маргаритками (yellow black-eyed daisies,  ромашки). Они растут так густо, что трава почти не видна. Небольшие рощи белоствольных осин и голубых елей возвышаются, словно острова в черно-желтом море. Позади река извивается между камышом, пыреем, большими папоротниками и ангеликой с высоко поднятыми белыми луковицами. Над рекой расположена бобровая плотина, напротив нее простирается тихий пруд, в котором отражаются тонкие стволы осин. Мы едем дальше, и цветы мнутся под копытами наших лошадей, на что нельзя смотреть без сожаления. Затем индейцы спешиваются и вдруг начинают украшать свои волосы и шляпы желтыми ромашками.
               

Они болтают, смеются и ведут себя как дети. Эти суровые люди любят цветы. На этом лугу среди желтых ромашек начинается клеймение телят, телок и крупного рогатого скота, которые не были пойманы и заклеймены раньше. Если они больше не следуют за своей матерью, их считают бесхозной собственностью и называют mavericks (бродяга, мэверик). Затем их делят поровну между ковбоями, у каждого из которых есть немного своего скота.  Одни быстро разжигают костер и кладут в него клейма, пока другие следят за стадом. Этельбо ловит петлей одно животное за другим и тащит их к костру. Он мастерски владеет лассо и может набрасывать его на шею коровы так же легко, как и на ее задние ноги. У него идеальная умная ковбойская лошадь, которая уже давно работает с ним. Она внимательно наблюдает за его действиями, и всегда сразу сама  натягивает веревку, когда на очередную жертву набрасывается удавка.

               

Клеймение и прочие работы, которые они выполняют одновременно — зрелище не очень приятное. Клеймо племени, сломанная стрела, а также клеймо владельца выжигаются на шкуре коровы раскаленными железяками. Эти клейма – отнюдь не маленькие и скромные, используемые англоязычными скотоводами, а большие чисто апачского  дизайна клейма, превращающие весь бок  животного  в своеобразное произведение искусства.
Пока продолжается клеймение, я немного отъезжаю вверх по Даймонд-Крик, и мой Бакскин бодро шлепает копытами по болотистому руслу реки. Удивительно, что в горах такое изобилие воды, когда предгорья и низины вечно жаждут влаги. Но так уж получилось, что влажные ветры дуют с Мексиканского и Калифорнийского заливов, нагреваются над пустыней и поднимаются. Когда эти ветры достигают гор, они выделяют конденсат. 

Прямо передо мной бобровый дом, который кажется низким и сделан более небрежно, чем те которые я видел в Канаде. Неподалеку лежит ствол осины толщиной около двух футов, который бобры недавно повалили для своей плотины. Внезапно я вижу что-то темное, бесшумно переплывающее через пруд, оставляя за собой две длинные тонкие полосы на зеркальной поверхности. Я слышу всплеск и замечаю широкий бобровый хвост.

В последний раз я видел одного из этих амбициозных природных инженеров на границе леса в самых северных регионах Канады. Похоже, они так же хорошо справляются со своими обязанностями и здесь, в жаре Юго-Запада. На севере, так же как и на юге, невозможно забыть о той роли, которую эти маленькие симпатичные зверьки сыграли в освоении новых земель. Именно охота на бобров впервые заставила искателей приключений отважиться на покорение неизведанной дикой природы и враждебных индейских племен. Миллионы бобров были убиты, пока цивилизация распространялась, и теперь эти животные встречаются лишь в нескольких отдаленных районах.

       
 
Дальше вверх по реке видны следы норок, а в другом месте даже следы медведя, прошедшего по мягкой болотистой почве. Должно быть, это был черный или бурый медведь, потому что гризли, которых тоже можно встретить здесь, оставляют совершенно другие, намного более крупные отпечатки. На склоне холма я останавливаю свою лошадь под огромной сосной и оглядываюсь на бескрайний лес. Скоро вечер, солнце низко висит над верхушками деревьев, воздух свежий и прохладный. Внизу я вижу реку, извивающуюся между осинами с белыми стволами, и там наша поляна усеянная желтыми цветами, где индейцы все еще трудятся. Вдали виднеются голубоватые силуэты далеких гор.

Прямо впереди на открытом хребте вдруг замечаю какое-то движение. Это небольшой табун диких лошадей. Они резко остановились, скорее всего потому что услышали меня. Вожак, блестящее вороное животное с белыми отметинами на груди, постоянно водит головой нюхая воздух. Они дикие и свободные, и стоят беспокойно подергиваясь, пока вечернее солнце озаряет теплым светом их напряженные, лоснящиеся крупы и длинные развевающиеся гривы. Внезапно они убегают по крутым склонам и исчезают в лесу.

               

На закате мы все отправляемся в новый лагерь, который повар и конюх разбили, пока мы работали. Мы не успели еще далеко проехать, как несколько индейцев останавливаются в зарослях, склоняются с коней и смотрят вниз на землю. Как по мне, там мало что можно было увидеть, разве что замысловатую вмятину на куске мха, и несколько согнутых травинок.

Но этого оказалось достаточно чтобы апачи определили, что это свежие следы оленя. Мы осторожно обходим небольшой холм и видим его, грациозно стоящего на травянистом склоне. Склонив рогатую голову с глазами, полными удивления, олень смотрит прямо на нас. В мгновение ока все срываются в галоп, Сид с ружьем в руках, а остальные с лассо наготове. Олень однако ускользает в густую, скалистую часть леса, делая продолжение погони верхом невозможным. Спускаются сумерки, и силуэты всадников движутся через лес. Время от времени зажигается сигарета, которая на мгновение освещает лицо индейца. Изредка апачи обмениваются несколькими словами на своем языке, но в основном мы просто  едем, погруженные каждый в свои мысли. Но вот уже и лунный свет начинает проникать сквозь лес, отбрасывая длинные причудливые тени между деревьями.

Рядом со мной едет молодой апач по имени Фрэнк. Он приятный человек и один из немногих, кто может говорить на приемлемом английском. А еще он внук могущественного и богатого знахаря Баха (Baha, фамилия потомков Алчисая), которому принадлежит восемьсот голов скота здесь, в горах. Мы начинаем говорить о том, о сём и он очень небрежно и невозмутимо рассказывает мне о своём отце, которого звали Цыплёнок (Chicken, так звали скаута, который участвовал в охоте на Панчо Вилью), и который убил его мать. Затем чуть позже он вдруг говорит:

-- Я скоро женюсь.

Я поздравляю его и говорю, как это здорово. Он довольно пылко и торжественно отвечает:

-- Жалкое дело.

Это было весьма примечательное замечание от потенциального жениха. Я предпринял слабую попытку подбодрить его и сказал, что возможно было бы не так уж плохо, если бы женщина готовила и вела домашнее хозяйство, и что его дед наверняка дал бы ему стадо скота в качестве приданого. Затем он повернулся ко мне и с горечью сказал:

--Мне не нужна женщина, мне не нужен скот, я хочу быть таким, каким я являюсь сейчас, холостяком.

Это прозвучало как крик о помощи от человека, которому приставили ствол к голове. Я молча продолжил движение. Наконец мы добрались до прекрасной поляны, залитой лунным светом. У края леса горел костер с мерцающими в воздухе языками пламени.  Сотта, наш повар и злой дух, с презрительным видом стоит рядом со всеми своими сковородками и кастрюлями, пока отвратительный запах дьявольского варева плывет в нашу сторону.

 
Наш новый лагерь расположен посреди леса, на длинном покрытом травой красивом лугу, который называется парк Смита (Smith’s Park). На данный момент это будет наш базовый лагерь. По словам Сида, это место получило свое название от четырех братьев Смит, которые примерно в 1900-х годах занимались своего рода сомнительным бизнесом на Юго-Западе.

Их специализацией была кража лошадей и крупного рогатого скота. Они крали лошадей в Аризоне и Нью-Мексико, и держали их здесь на этом лугу на Белой Горе до тех, пока стадо не становилось достаточно большим. Затем они перегоняли животных на юг, в Мексику, и продавали их там. В Мексике они, в свою очередь, попутно воровали скот, который затем перегоняли обратно в Аризону и продавали тем же американцам, у которых недавно стырили лошадей.  Другими словами, это был вполне себе практичный и прибыльный бизнес.
К сожалению, все эти манипуляции привели к незапланированному убийству шерифа и нескольких других людей. Ситуацию усугубило и то, что один из братьев занялся - не в ущерб основной работе – подработкой, и начал грабить банки. Дальше хуже, все вышло из-под контроля, и со временем трое из них были застрелены. Четвертый, Джордж, тоже был в большой опасности, но каким-то образом сумел выкрутиться. Позже он даже стал уважаемым гражданином, и был назначен шерифом. Судя по регулярным отловам конокрадов, он был очень умным шерифом, и явно нашел наконец свое настоящее призвание.

               


Недели шли, и мы постоянно перемещались по лесу, работая со скотом. В одну минуту мы клеймили скот, а в следующую отбирали лучших животных для забоя и перегоняли их на лучшие пастбища. Однажды утром мы отправились за стадом скота, который, как предполагалось, долгое время не контактировал с людьми и считался особенно диким. Полдня мы пытались собрать коров, и если бы не собаки, это наверняка заняло бы вдвое больше времени. Однако самой сложной задачей было гнать этих диких зверей, не потеряв при этом слишком многих.

В стаде было два великолепных быка, каждый из которых весил около полутора тысяч фунтов. Казалось, они воспринимали всю эту суматоху с лошадьми и лассо как личное оскорбление, и яростно бросались на нас. Когда же наши лошади просто уворачивались и агрессоры проносились мимо, то они вымещали свою злость друг на друге, сражаясь между собой. И надо сказать, дрались они как надо, на совесть. Одного особо вредного в конце концов пришлось привязать лассо за шею, и еще прицепить к нему колокольчик. Это была незабываемая картина, наблюдать за недоумением это быка от того, что он никак не может избавить себя от этой противной звенящей штуки.

Но хуже всех вела себя старая сварливая корова. Она была самим воплощением зла, когда давала волю своим инстинктам. Снова и снова она вырывалась из стада, нападала на лошадей, расталкивала их и пулей улетала в лес, а мы с проклятьями гнались за ней. Однажды я уже догонял ее на своем Бакскине (Buckskin, Оленья Кожа), продираясь сквозь густой лес с непроходимым подлеском, буреломом из поваленных деревьев и тому подобного, когда заметил Этельбо, который скакал прижавшись к шее своей лошади, а вокруг него так и хлестали ветки. В самой маленькой прогалине в лесу ему удалось прицелиться и бросить лассо, в одно мгновение подцепить беглянку за заднюю ногу и повалить ее. Я только и увидел как она нырнула словно в омут. Это был быстрый и отличный бросок.

В работе никогда не было недостатка и мы могли проводить в седле по десять и более часов в день. Апачам нравился такой образ жизни, в горах они чувствовали себя свободными. Они с удовольствием занимались своей работой, смеялись, пели и устраивали самые безумные розыгрыши. Никому не отдавали приказов, потому что с этими людьми это не работает. Сид спокойно и ненавязчиво общался с ними, и казалось, всё было хорошо.

 

Апачи — искусные ковбои и мастера в отслеживании и поиске скота – они настолько хороши что вероятно по всем статьям превосходят среднестатистического белого ковбоя. Они хорошо работают с лошадьми и с лассо. Но когда дело доходит до рутинных, более детальных аспектов скотоводства, этим беспокойным индейцам еще многому предстоит научиться.
Однако работа с животными подходит этим людям лучше, чем любой другой бизнес. К сожалению, местное скотоводство с самого начала не было правильно организовано. В настоящее время некоторые апачи владеют стадами до тысячи голов и очень процветают, в то время как другие едва имеют более пятидесяти коров, а третьи вообще не имеют ни одной из-за недостатка пастбищ.

Во время наших прогулок по лесу всегда было чем заняться кроме работы. По крайней мере, мы всегда охотились на гремучих змей. Они были повсюду, и мы могли убить их по пять или шесть штук в день. Иногда мы также натыкались на стаи куропаток, в которых апачи начинали с удивительной ловкостью бросать камни, метко попадая прямо в птиц. Метание камней — старинное народное искусство. Капитан Бурк писал о том, как во время боевых действий  маленький индейский мальчик оказался ценным приобретением для голодных американских войск, потому что он был настолько искусен в бросании камней, что постоянно снабжал их свежей птицей.

 

Однажды, когда я ехал по лесу вместе с одним из индейцев, что-то выскочило из-под кустов перед нами, издав ужасный шум. Оказалось, это были два диких кабана и один маленький поросенок, и мы никак не могли отогнать их с дороги. Мало того, злые свиньи, защищающие видимо своего ребенка, так настойчиво нападали на наших лошадей, что нам ничего не оставалось, как спасаться бегством. Позже Сид рассказал мне, что это было потомство группы одомашненных свиней, выпущенных на гору в 1919 году. Часто говорят о том, как животные адаптируются к одомашниванию, но здесь был интересный пример вида, которому пришлось адаптироваться обратно к дикому природному состоянию. За короткое время он претерпел радикальные изменения. Потомство толстых откормленных свиней, выпущенных на гору восемнадцать лет назад, теперь представляет собой стройных, быстрых и вполне себе опасных диких животных. Их морды стали более заостренными, а клыки, которые раньше составляли около полутора дюймов, теперь могут достигать почти четырех дюймов (10 см+).

Порой поездки по лесу были не очень приятными. Был сезон дождей, и мы часто часами сидели на спинах наших лошадей, промокшие насквозь. Время от времени разражалась буря,
подобная гневу небес, обрушившемуся сверху. В течение нескольких минут сверкали молнии, гремел гром и поливал дождь. Лесные пожары здесь, на Юго-Западе, часто начинаются именно от молний, а прямо возле нашего лагеря я видел не менее тридцати деревьев, которые были расколоты или повалены именно молниями. Но плохие дни вскоре забылись. Даже в сезон дождей солнце часто светило над лесом, и воздух был таким же свежим и чистым, как в горах у нас дома в Норвегии. Когда мы выезжали утром, роса покрывала травянистый луг, а красные, желтые и синие цветы отчетливо выделялись на склоне холма, протягивая свои нежные лепестки к первым лучам солнца.


 
Время от времени порхала бабочка с красными крапинками, или сверкающая колибри взлетала в воздух. Когда мы углублялись в лес, это было словно попадание в неземной сказочный мир, где было чудесно просто сидеть в седле на покачивающейся лошади.

Вечером иногда восходила луна, и отбрасывала бледные тени леса на лагерь, где пламя костра поднималось в воздух. В такие дни никому не было лучше, чем этим ковбоям, расположенным высоко на Белой Горе. В один из таких вечеров у нас было особенно хорошее настроение, потому что одну из телок только что забили, и нас угощали свежим мясом. Несомненно, мясная радость  была бы сильно омрачена, если бы наш повар руководил пиром, но к счастью другой индеец решился взять на себя и разделку и приготовление блюд, в соответствии со старыми апачскими обычаями. Как и индейцы в Северной Канаде, апачи отложили мясо и взялись за печень, почки, желудок и кишки.


 

Все это жарили на углях без соли. Когда трапеза закончилась, мы сели вокруг костра, зажгли трубки и сигареты, расслабились и наслаждались жизнью. Собаки, эти большие и толстые создания валялись объевшиеся вокруг нас, а мой прекрасный конь Бакскин время от времени
подходил к дрожащей границе света, хрустя сочной травой.  Довольно разношерстная компания находится здесь, рядом с костром посреди этого темного горного леса.

Сид - белый ковбой, возвышается над всеми остальными. Он худой и весь обветренный, типичный потомок смелых пионеров, которые отправились на Юго-Запад, покорили индейцев и отобрали их землю в свою собственность.

Вокруг него сидят четырнадцать молодых апачей - сыновей тех, кто всего поколение назад свободно кочевал по земле, которой они правили. 

Рядом со мной сидит огромный мужчина, Уильям Алчесай, чей отец был известным вождем среди белогорских  (западных) апачей.

               

               


                Алчесай и один из его сыновей его сын Баха (фото студии Миллера. 1885-90)






 

Чуть дальше сидит Баха (фамилию Baha, Baja, носят многие потомки Алчесая), сын великого знахаря.

Затем я вижу четкий профиль Этельбо, которого приняли в племя апачей в детстве, после того как его семья подверглась нападению во время рейда.

Вон там сидят Чипманк (Chipmunk, Бурундук), Фрэнк и остальные настоящие апачи, как бы их ни звали, и конечно же наш конюх Герберт. Он опирается одной босой ногой на бревно, и я замечаю торчащий вверх, сильно опухший и желто-фиолетовый большой палец, на который недавно наступила лошадь, а это должно быть означает, что он несомненно доставляет его владельцу определенные неудобства, но апач не ноет, а сидит спокойно, с улыбкой. Пламя вспыхивает и освещает эти темные лица с натянутой кожей и высокими скулами. На заднем плане, вдали от света костра, наш повар Сотта - стоит тихо и один, прислонившись к дереву.

Мы начинаем говорить, и лагерь наполняется особой атмосферой. Даже если мы и представляем разные миры, у нас всех есть что-то общее здесь, в лесу. Только пара индейцев немного говорят по-английски. Они принадлежат к новому поколению, но старые обычаи все еще являются частью жизни апачей. Существует общее правило: когда кто-то из них начинает говорить, даже самый молодой, остальные молчат и обращают свое внимание на говорящего, время от времени вставляя ободряющие слова. Каждый из них имеет право высказаться, и каждого  слушают с должным уважением.

Когда индейцы говорят с нами, белыми людьми, они считают себя равными или даже превосходящими нас. Так же как и норвежцы, эскимосы, американцы, японцы, англичане, восточные индейцы, немцы, евреи, итальянцы и эфиопы – все народы мира -  апачи также убеждены в своем превосходстве над любой другой этнической группой.

Этельбо начинает рассказывать нам о событии, которое произошло давным-давно, недалеко от того места, где сейчас находится наш лагерь, и которое вызвало ожесточенный конфликт между двумя близкими племенами. Отряд индейцев навахо пришел к Белой Горе и похитил мальчика из племени апачи. Его народ последовал их примеру и жестоко отомстил. Неподалеку от места, которое сейчас называется Галлап, апачи убили около трехсот навахо.

 
Затем мы начинаем говорить об охоте на горных львов и медведей. Один из индейцев рассказывает, как однажды он поймал медвежонка лассо и убил его, что было непростой задачей, потому что по его словам лассо нужно было накинуть на лапы животного. Накинуть его на шею было совершенно безнадежно, потому что медведь просто сорвал бы его когтями.

Сид подтверждает эту историю, а затем рассказывает как он и его друг заарканили  взрослого медведя. Им удалось уложить его на землю, пока лошади натягивали веревки со всех сторон. Но потом они поняли, что не взяли никакого оружия, поэтому ничего не оставалось кроме как подойти к пойманному зверю и убить его ножом. Это стало возможным только потому, что одна из петель была затянута вокруг шеи и предплечья, более-менее фиксируя его голову. Затем разговор переключается на лошадей:  быстрых, мудрых, безумных, и диких. Сид говорит, что пару лет назад он принимал участие в отлове трехсот мустангов прямо здесь, в районе где мы  работаем.

К тому времени как я забираюсь в свой спальный мешок, луна уже далеко сместилась в лесные дебри. Индейцы сидят и разговаривают у костра до поздней ночи. Время от времени они начинают петь свои песни, которые я сквозь сон воспринимаю как далекие странные звуки, пытаясь накинуть лассо на голову огромного медведя.

Наконец случилось то, чего все так давно ждали и опасались.  Однажды вечером мы вернулись в лагерь как обычно голодные и уставшие, но не было там ни костра, ни вечной вони горелого мяса. Наш повар, Сотта, исчез. Без предупреждения, он просто вскочил на лошадь и уехал. Он явно был не в себе и устал от всей этой кухонной рутины, и просто плюнул на все. Однако, эта трагедия нас не слишком взволновала, потому что по плану оставалось всего несколько дней работы, и мы легко организовали кое-какую простенькую готовку.  К этому времени самая тяжелая работа со скотом была уже проделана, поэтому Сид предложил нам всем отправиться в поход на вершину Белой Горы, на несколько дней. Все согласились, так как все мы слышали о горе  Лысой (Mount Baldy), которая возвышалась на десять тысяч футов, но мало кто из нас там бывал.


 
 

Следующим ранним утром мы отправились в путь, прихватив с собой трех вьючных лошадей. Сначала подъем был плавным и постепенным, но затем он становился все круче и тяжелей. Огромные сосны почти не пропускали свет, а мох и вересковые заросли  затрудняли движение. В одном месте мы испугали стаю диких индеек, которые взмыли в воздух тяжело хлопая крыльями. Далле мы наткнулись на белого орла, который сидел на верхушке сухой ели и осматривал местность. Орел взлетел и мы долгое время смотрели, как он кружит высоко в голубом небе.  Лес начал редеть только прямо у вершины. Мы вышли на открытый
скалистый холм, и внезапно оказались на месте. Какой вид! Целый лесной массив, горы и обширные равнины простираются под нами. Мы видим все до Колорадо, Нью-Мексико, и даже можем мельком увидеть синие горы Мексики. Какой огромной и красивой страной владели апачи в свое время!

 

 

                Вершина Mount Baldy (на языке апачей Dzil Ligai, Белая Гора)

В огромных лесах на западе в трех разных местах мы видим пожары. Дым стелится как облако над зеленым ковром деревьев. Возможно опять леса горят от молнии. Подобные пожары обычно оставляют лишь небольшую вмятину в этом огромном зеленом массиве, который считается самым большим в мире, и из которого правительства Аризоны и Нью-Мексико владеют всего девятнадцатью миллионами акров. Несмотря на отсутствие рек, люди вероятно все равно будут проникать глубоко в эти леса, чтобы эксплуатировать их богатства. Будем надеяться, что прошлые ошибки заставят их быть осторожными, и они будут подходить к этому более осмотрительно. Если леса в этих регионах будут вырублены, это будет все равно что вырвать пробку из водных запасов земли, потому что деревья помогают удерживать горную влагу и регулировать водоснабжение засушливых низин.

Возможно, именно это и ждет нас в будущем, но пока видны следы прошлых веков повсюду – посмотрите. Эта местность свидетельствует о тех, кто жил здесь – об их горестях и радостях в те времена, когда белые люди даже не знали о существовании этой великой территории. Недалеко от самой высокой точки горы в скале находится пещера. У ее входа лежат обломки разбитого глиняного горшка, мерцающие на солнце, а неподалеку стоят руины каменных жилищ. Все это оставили индейцы, которые сотни лет назад часто поднимались на вершину этой священной горы, чтобы молиться и приносить подношения богам дождя, когда засуха опустошала низины. Что может быть естественнее чем верить что бог, управляющий дождем, обитает там, где вершина горы пронзает облака? Поскольку этот бог мог предложить помощь для выжженных солнцем кукурузных полей и голодающих людей, старый шаман племени и поднимался для молитв на эту высоту. Здесь, под небесами, этот коричневый человек стоял обнаженным, поднимал руки к плывущим облакам, молился и пел заклинания, и жертвовал богу свои самые драгоценные сокровища.

На древних индейских местах подношений мы обнаружили различные артефакты, такие как
кремневые наконечники стрел, бирюза и почти тысяча крошечных плоских, просверленных
костяных дисков, которые были частью ожерелья. Ковбои апачи были настолько поражены этими находками, что забыли о своих лошадях и всем остальном и занялись раскопками. К этому времени мы должны были уже спускаться с горы, чтобы разбить лагерь, но никто не хотел уходить. Они просто продолжали копать и копать. Для них предметы, найденные на древних местах подношений, обладали определенной силой. На ночь мы решили разбить лагерь в небольшой сосновой роще недалеко от вершины, а вниз спустились следующим утром.

Спуск с вершины горы был утомительным, пока мы не добрались до небольшой поляны у журчащей реки, где разбили палатки. Некоторые отправились порыбачить. С тех пор как я впервые приехал на Юго-Запад, я часто слышал о прекрасной рыбалке в высокогорье. У меня сложилось впечатление что для того, чтобы вытащить огромную форель, плавающую в мшистых заводях здесь в горах, надо быть невероятно здоровым мужиком. Поэтому, после четырех часов тяжелого и изнурительного труда, я поймал двенадцать, на мой взгляд очень крупных анчоусов, а тринадцатый явно оказался чересчур крупным, чтобы поместиться в банку из-под анчоусов, и был милостиво отпущен гулять дальше. Когда я принес все это, оказавшееся маленькими рыбешками, в лагерь, меня похвалили за прекрасный улов, и предположили, что тринадцатый удравший экземпляр был явно чем-то особенным, и точно считался бы настоящим трофеем.

На следующий день мы продолжили путь вниз к горному плато, где располагалась база апачей. По пути мы увидели обрыв, высота которого вполне могла достигать 120 футов и который круто обрывался. Один из апачей указал на это место и рассказал нам, что в старые времена, когда индейцы пытались выведать информацию у пленника, но не были уверены в правдивости его слов, они сбрасывали его с этой скалы. Если он выживал, значит говорил правду, а если нет, то лгал. Я посмотрел на эту отвесную скалу и должен был признать, что это безусловно был до гениального простой способ узнать всю правду.

Ближе к концу нашего путешествия я отделился от своих спутников, чтобы пройти через прекрасную часть горы, где раньше не был. На самой окраине резервации я наконец-то увидел бедное мормонское поселение под названием Шоу-Лоу. Давным-давно двое парней позволили жребию определить, кому достанется это место. Победил тот, кто перевернул карту с наименьшим числом, отсюда и название этого  места (карточная игра «Seven Up»).

               

Один из проживающих здесь старожилов провел меня по окрестностям, и рассказывал на ходу одну историю за другой о войнах с апачами и местных индейских рейдах. У мормонов тогда были трудные времена. Он также показал мне, как поселение в Шоу-Лоу было практически построено прямо на месте старых руин индейцев пуэбло, огромного глинобитного комплекса. Мормоны находили здесь множество красивых горшков и сосудов.
Я уже собирался уходить, когда заметил что-то белое, спрятанное за домами. Оказалось, что это настоящий старинный крытый фургон, с огромным брезентовым тентом и тяжелыми оббитыми железом колесами - легендарная повозка пустыни. Рядом с фургоном стояла небольшая палатка, и когда я распахнул ее, то увидел старика, сидящего на ящике. Он обхватил руками колени, смотрел вдаль и ничего не делал. Он просто сидел там. Я поздоровался, и он вышел наружу. Это был невысокий, потрёпанный человек, явно далеко не молодой. Казалось, что ему осталось недолго жить. Но его взгляд еще был твердым, а когда старик заговорил, в нём определённо ощутилась неугосимая искра жизни. Его звали Мак Сибер, ему было девяносто лет, и он был одним из первых пионеров Юго-Запада.

Он всю жизнь был странствующим ковбоем и пережил всё на свете: от охоты на бизонов в Канзасе до сражений с бандитами и апачами в Аризоне. До самых последних лет он всё ещё жил беззаботной жизнью, как настоящий странник. Там стояла его старая крытая повозка, которая доставляла его во многие места, когда других средств передвижения не было, а Запад еще был великой загадкой. Четыре его мула паслись на опушке леса, и при желании он мог просто запрячь их и уехать. У него было небо над головой и зеленая Божья земля под ногами, чтобы податься куда ему заблагорассудится, и он был счастлив от этого. В ходе нашего разговора я узнал, что его отец был норвежским моряком. Когда я сказал ему, что сам норвежец, он посмотрел на меня с изумлением, улыбнулся и сказал:

-- В конце концов, может быть, мы с тобой родственники.

В типичной, свойственной ковбоям грубоватой манере, Мак начал рассказывать мне о некоторых из самых необычных эпизодов своей жизни. У него была невероятная память, и он четко описывал события, не упуская ни единой детали, включая белые пятна на лошади, на которой скакал осенью 1875 года. Слушать его было все равно что внезапно окунуться в те времена, когда люди шли по неизведанным просторам Дикого Запада, где тысячи бизонов паслись в прерии, и где кишели враждебные индейские племена. Много раз я слышал, как мои друзья воины апачи рассказывали свою версию того периода, о белых людях, вторгшихся в их дикую природу. Теперь я слышал об этом с другой стороны. Три события особенно запомнились Маку:

В Канзасе однажды видели стадо диких бизонов, которых по оценкам было несколько сотен тысяч. Земля была полностью ими покрыта, сказал он. Затем были огромные рои саранчи, которые в 1880-х годах так сильно досаждали Западу.

-- Черт побери, я никогда ничего подобного не видел. — сказал Мак — Черт побери, мы ходили по саранче.

Но самым ярким и приятным воспоминанием из его долгой прошлой жизни был случай, когда он подстрелил «большого, толстого индейца».

Он так описал этот случай:

Так случилось, что мы ехали вверх по каньону к западу от того места, где годом ранее напали на почтовый фургон. Нас было трое: Джимми, Чарли (не тот, которого повесили в Тумстоуне, а Прескотт Чарли, участник золотой лихорадки), ну и я, конечно же. Внезапно из кустов на холме полетели пули, рука Джимми обвисла и он больше ни на что не годился, потому что пуля в него попала. Это были апачи, которые произвели выстрелы, целую чертову кучу выстрелов, и все эти черти были совершенно голые. Нам не потребовалось много времени, чтобы спрыгнуть с лошадей и укрыться на земле. Затем мы (с Чарли) начали стрелять и проделали несколько дыр в двух или трех из этих краснокожих дьяволов. Но их вождь, настоящий гигант, позволил своим людям продолжать стрелять, и для нас все стало совсем плохо. Потом они застрелили мою лошадь, это было прекрасное серо-пятнистое животное с черными пятнами на шее. Это была очень хорошая лошадь, у нее была такая плавная и уверенная рысь, и она могла бежать с утра до вечера, совсем не уставая. Скажу вам, та лошадь могла удержать быка, когда вы его ловили его лассо. Она сама знала, что нужно делать, и умница была…  Ну ладно, в общем, черт побери, я увидел как моя лошадь грохнулась и скажу вам, я просто озверел. Мне стало плевать на все. Я выскочил и увидел того большого и толстого вождя, который стоял там раздетый, под мескитовым кустом. Тогда я поднял свое ружье и всадил ему в живот пулю. Он рухнул с хрипом, похожим на хрюканье толстой свиньи, когда ее пронзают кинжалом. Другие индейцы испугались и убежали.

Старый Мак некоторое время наслаждается этим воспоминанием - не потому что считает, что
было что-то особенное в том, чтобы подвергнуться нападению индейцев и убить нескольких из них, а только потому, что он одолел того большого вождя, который был таким толстым.

Вскочив на лошадь я оборачиваюсь и вижу Мака, стоящего перед своим легендарным крытым фургоном. Он кажется таким хрупким и старым, что возможно не доживет до конца года. Но он говорит бодро, и у него твердый взгляд человека, который прожил тяжелую и свободную жизнь, и который примет эту последнее длинное путешествие, всего лишь как часть игры.