Процесс. Глава 20. Перед закатом

Я вернулся домой около восьми утра. Светало. Зима, мороз стоял колючий, но к подъезду я подошёл почти не чувствуя холода. Рука автоматически нашла ключ, повернула его в замке. Дверь открылась, впустив меня в тишину.

В прихожей пахло воском и пирогом. Тиканье часов на стене звучало громко, нарочито. Я снял шинель, фуражку, повесил на вешалку. Движения замедленные, тягучие. Я прошёл в спальню, не раздеваясь. Не снял даже сапоги. Упал на кровать лицом в подушку. Заснул мгновенно, как будто кто-то вырубил меня ударом по голове.

---

Проснулся от того, что в глаза бил жёлтый, косой свет. Уже день, но не утро. Я лежал, глядя в потолок. Мысли не шли, в голове был густой, тяжёлый туман, как после долгой пьянки, только без головной боли. Просто пустота и усталость, въевшаяся в кости.

Поднялся. Ступил на пол. Снял сапоги, поставил их у кровати. Надел домашние тапочки. Пошёл на кухню.

Нужно было что-то делать. Движение. Действие. Это единственный способ не думать.

Взялся готовить ужин. Методично, с той же сосредоточенностью, с какой вёл допрос. Чистил свёклу и капусту для борща. Движения точные, быстрые, выверенные годами. Резал лук — глаза защекотало, слеза скатилась по щеке. Вытер её тыльной стороной ладони, не прерывая работы.

Поставил мясо с картошкой на сковороду. Мясо – не кости из магазина за углом, а хорошая говядина из спецраспределителя для своих. Шкворчащий звук, запах жареного лука и мяса наполнили кухню — тёплый, живой, домашний запах. Помешивал, пробовал, добавлял соль, перец. В другой кастрюле поставил варить компот из сухофруктов — яблоки, груши, изюм. Анна всегда так делала.

Я стоял у плиты в галифе и расстёгнутой гимнастёрке, и на какое-то мгновение показалось, что всё как раньше. Просто я пришёл с работы пораньше, готовлю ужин для семьи. Иллюзия была такой яркой, что сердце сжалось.

---

Ключ в двери. Голоса.

Я вытер руки о полотенце, вышел из кухни. В прихожей раздевались Анна и Серёжа. Щёки у мальчика раскраснелись от мороза, глаза блестели. Увидев меня, он просиял.

— Папа! Ты дома!

Подбежал, обнял за ноги. Я потрепал его по волосам, почувствовав под ладонью холодные от уличного воздуха пряди.

Анна снимала пальто, смотрела на меня с тревогой, которую пыталась скрыть.

— Костя? Ты дома? Я совсем забыла про ужин!

— Всё уже готово, — сказал я, и голос прозвучал нормально, почти как всегда. — Садись отдыхай. Серёженька, иди руки мой.

Помог сыну снять курточку, размотал шарф. Потом подошёл к Анне, поцеловал в щёку. Её кожа была холодной. Она пахла зимним воздухом и своими духами — лёгкими, едва уловимыми.

— Я волновалась, — сказала она тихо.

— Всё в порядке, — ответил я, и сам почти поверил в это на секунду. — Просто раньше отпустили.

---

За ужином я сидел во главе стола. Застегнул гимнастёрку, но верхнюю пуговицу оставил расстёгнутой. Портупея висела на спинка стула. Дома. Попробовал борщ.

— Аннуша, борщ у меня получился — как у твоей мамы, — сказал я с некоторой похвальбой — И мясо... — повернулся к Серёже, — Ты, богатырь, ешь, силы набирайся.

Мальчик старательно ковырял ложкой, размазывая по тарелке сметану.

— Я всю тарелку съем! — заявил он с важным видом.

Анна улыбнулась, но в глазах у неё оставалась тень.

— Я не знала, что ты так вкусно готовишь.

Пожал плечами.

— Так под твоим руководством. Главное — чтоб семью накормить.

Сказал это просто, но в этих словах была вся моя установка, мой краеугольный камень. Я — добытчик. Защитник. Опора. Даже если добыча — кровавая, а защита — чудовищная. Здесь, за этим столом, это не имело значения. Здесь я просто муж и отец.

После ужина, за чаем, Анна вздохнула.

— Четверть заканчивается. Стопки тетрадей... И вечные проблемы: один списывает, другой вообще ничего не понимает... Хоть ты им таблицу Менделеева на лбу напиши.

Я позволил себе лёгкую, усталую улыбку.

— С нашими подследственными проще. У них один предмет — их преступления. И оценка одна.

Шутка вышла горькой. Анна посмотрела на меня, поняла. Быстро перевела разговор.

— А книжку я новую дочитала. Караваевой, «Лена из Журавлиной рощи».

— И как, понравилось? — спросил я, делая вид, что мне интересно.

— Очень! — её лицо оживилось. — Про нашу молодость, про комсомол, про первую любовь и выбор пути... Честно, тепло. Не как эти ура-патриотические агитки. Настоящие люди. Тебе бы понравилось.

Кивнул.

— Принеси почитать. На досуге.

Сказал «на досуге», зная, что досуга у меня нет и не будет. Это был просто жест. Попытка остаться с ней на одной, человеческой территории, пока ещё было возможно.

---

Потом была игра с Серёжей. Как всегда, перед сном он просил немного поиграть. Мы сели на ковёр в его комнате. Он достал своих солдатиков — оловянных, с отбитой краской, доставшихся ещё от меня.

— Давай, пап, как тогда! — сказал он, расставляя фигурки. — Ты — красные, я — белые!

Я взял нескольких «красных» солдат. Мы построили из книг крепость. Серёжа азартно водил своими «белыми» по ковру, изображая атаку.

— Бам-бам-бам! — он стучал солдатиком по «стене». — Твоя крепость падает!

— Не так быстро, генерал, — сказал я, двигая своих. — У красных есть резервы.

— Какие резервы?

Я взял ещё двух солдатиков, поставил сбоку.

— Вот. Скрытный манёвр. Заходят с фланга.

Он прищурился, изучая поле «боя». Потом его лицо озарилось.

— А у меня есть казаки! — он схватил другую фигурку, изображавшую всадника. — Они быстро! Тра-та-та!

Он «проскакал» казаком по моему флангу, опрокидывая солдатиков. Я изобразил поражение.

— Молодец, сынок. Отличный манёвр. Белые победили.

Он засмеялся, довольный. Потом вдруг стал серьёзным.

— Пап, а на войне... тоже так играют? С манёврами?

Я замер на секунду. Потом осторожно сказал:

— На войне — не игра. Там по-настоящему. Но да, манёвры важны. И смекалка.

— А ты бы победил на войне?

Вопрос простой, детский. Но он повис в воздухе. Я бы победил? Я, который сейчас ведёт свою войну в кабинетах на Лубянке? Победил ли я?

— Старался бы, — ответил я уклончиво. — Чтобы защитить тебя и маму.

Он кивнул, как будто это был исчерпывающий ответ. Потом зевнул.

— Пора спать, командир, — сказал я мягко. — Завтра новые сражения.

Уложил его, накрыл одеялом. Сел на край кровати, взял книжку сказок. Тот самый сборник, который читал ему уже сто раз.

— «В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, и было у него три сына. Младшего звали Иван-царевич...»

Читал выразительно, мягким голосом, которого никто на Лубянке не слышал. Серёжа слушал, заворожённый, его глаза постепенно закрывались. Когда я дочитал до места, где царевич пускает стрелу, он уже почти спал.

Я погладил его по голове, поправил одеяло.

— Спи, богатырь. Вырастешь — свою царевну найдёшь.

Погасил свет, вышел на цыпочках. Дверь в его комнату прикрыл, оставив щель.

В прихожей уже ждала Анна. Я надевал форму. Она помогала мне молча — поправила воротник кителя, проверила, ровно ли висит портупея.

— Опять на всю ночь? — спросила она тихо, не глядя мне в глаза.

Кивнул.

— Процесс. Скоро всё кончится.

Сказал это, как говорил уже много раз. И каждый раз эта фраза звучала всё более фальшиво, всё более безнадёжно.

Надел фуражку, поправил перед зеркалом. Отражение — бледное, подтянутое, непроницаемое лицо чекиста. Домашний Костя, только что игравший с сыном в солдатики, исчез. Растворился.

Повернулся, поцеловал Анну. Долго, крепко, пытаясь впитать её тепло, её запах, сам факт её существования.

— Не жди, — прошептал ей на ухо. — Ложись.

Открыл дверь. В квартиру ворвался холодный ночной воздух. Я вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком.

Спускался по лестнице, и шаги мои звучали чётко, неумолимо — тот самый «лубянский» шаг. Шаг обратно в ночь. Навстречу очередному допросу, очередному «врагу», очередному кусочку той стены, которую я сам и возводил вокруг себя и вокруг них.

А вверху, за закрытой дверью, оставались они. Весь мой смысл. И вся моя обречённость.