Глава 13. Михаил. Сны воспоминаний

 «Всё было чуждым, как во сне,
Мне кажется с тех пор,
Что жизнь моя приснилась мне
И снится до сих пор».
( Сергей Калугин)

Он вновь и вновь вставал, бродил по кабинету. Давно здесь не был: можно сказать, целую вечность.   И сегодня здесь Михаил оказался почти случайно: из-за Фанни. Она на время вдруг так ослабла после прохождения... Можно сказать, лечения. Точнее, избавления от внедрённого ей вируса – метки теней. Метка та была быстро уничтожена: нужная для этого аппаратура здесь имелась. Он недавно и сюда её доставил, и здесь установил.

Но метка, поставленная на уничтожение её носителя - вещь серьёзная. Такого человека начинают угнетать, не брать на работу, всячески издеваться и даже нападать случайные прохожие, с целью убить и покалечить. Те, кто сильно заражён тенями, чуют эту метку, как бык красную тряпку. У них появляется спонтанная агрессия и неприязнь к человеку, носителю метки. Подобные метки ставят другие, сильно заражённые тенями люди, полностью им подчинённые - носители теней, когда чувствуют, можно сказать, нюхом того человека, который теням не подчиняется, который им полностью чужд, не такой, как все, а потому представляет для них скрытую угрозу. Даже, если он не предпринимает против них абсолютно ничего, а просто существует.

 Метка с Фанни была снята. Но, как побочный эффект, Фанни испытывала теперь состояние, похожее на простуду. Вирус теней - и есть вирус... Даже, если это не сильная подсадка на мозг, а всего лишь слабая метка на ауре. В последствии его уничтожения, девушку теперь знобило, её одолевал кашель, у неё болело горло и голова, и даже поднялась температура. Вначале вызванная с вахты сотрудница музея отпаивала её травами и мёдом. А потом,  когда Фанни заснула, Михаил всё же перенёс её сюда. В свои тайные, совсем уж личные апартаменты.

 В этом пространстве была возможность затаиться какое угодно, неопределённое время. Здесь, в нетронутом виде, ещё с очень давних времён, оставался только его рабочий кабинет и небольшая спальня. Ещё тогда, очень давно, когда он покидал этот, свой дом несколько столетий,  а точнее,  более трёх с половиной веков тому назад, он так основательно поработал здесь с пространством, что на века скрыл эти комнаты ото всех, сделав их недосягаемыми. Даже для всех будущих хозяев и жильцов, которые чувствовали нечто неопределённое, таинственное и сильное, но не принимали воздействия на них за воздействие этого дома и этого пространства, этой силы, скрытой за ними... Были сокрыты эти комнаты и от будущих не хозяев, вломившихся сюда силой новой власти, и которые абсолютно ничего здесь не почувствовали, и только громили всё вокруг, то, что было так мило сердцу прежних жильцов. Скрывались они и от музейщиков, трепетно сохраняющих, приносящих сюда предметы и вещи, реставрирующих и лелеющих дух и память этого старинного места, прежде всего, как связанного с Набоковыми.

Даже те, кто пускал сюда его самого и его людей, не были в курсе того, что когда-то, многие годы тому назад, он был здесь хозяином, и что здесь есть тайное пространство, принадлежащее только ему. Надеясь, что никто дотошный слишком тщательно не будет здесь докапываться до сути вещей, он устроил здесь одну из баз своего тайного общества, с оборудованием, особо защищёнными средствами связи и с возможностью временного укрытия. Несколько музейщиков были в курсе об этой базе: это были их люди, верные, преданные и проверенные. Свои.
 
Зачем он сделал это тогда, зачем скрыл это пространство - так, как когда-то умел и его учитель, познавший тайну четвёртого пространственного измерения, как и многое другое? Зачем, прежде чем уехать, полагая, что - навсегда? Наверное, всё-таки, он хотел, он мечтал когда-нибудь вернуться в этот город. Надеялся на это. Верил, что вернётся. Хотя бы, через вечность.
 
Этот дом, ставший музеем Набокова, века жил своей собственной жизнью, даже не подозревая, какую тайну в себе хранит. Пока, совсем недавно, всё же не попал в руки «своих» людей... Когда он добрался сюда, то оборудовал часть пространства, как одну из их баз, существующих в этом таинственном городе. Да, он снова  попал сюда. Где жил ещё задолго до Набоковых. И когда-то считал этот дом своим... Тогда этот дом был явно поменьше, и вовсе не в стиле модерн. Впоследствии, иные люди привнесли сюда так много своего... Но и это ему даже понравилось. У дома была своя атмосфера, свой быт, внутренняя и внешняя красота. И своя тайна, по-прежнему скрытая ото всех. Странная, необъяснимая притягательность и сила.

После нового получения доступа к этому дому, он добавил сюда, к своему, на века сокрытому от посторонних глаз, пространству ещё чуть ли не целый этаж и лестницу с лифтом, отгородив их, как служебные помещения, от остального здания, от тех комнат и помещений, что снова стали как бы принадлежать Набоковым. Стали музеем. Ему нравилось это новое соседство, и он гордился им.

 Здание это, в иные времена, после Набоковых, то содержало в себе множество различных контор, то было доходным домом или коммуналкой, то - музеем, то - несколько раз горело... Всё это менялось по нескольку раз, очень стремительно, и все уже запутались, в какой именно последовательности всё это происходило.

 Теперь здесь, у них, кроме прочего, было особое оборудование, предназначенное для обороны от теней. Тени сюда больше не могли проникнуть. Здесь же был обустроен, так сказать, «лазарет»: для новичков. Для таких, как Фанни. Ну и, кроме этого, в этом здании, как и во многих других их домах, была точка выхода в подземные питерские ходы.

Прежде, он хотел, чтобы Фанни получив освобождение от метки теней, попала в Ротонду, где отлежалась бы и поправила здоровье во вполне современных и по-домашнему жилых помещениях, принадлежащих их людям, хотя из другого ведомства. Но, случилось так, как случилось: в Ротонде сейчас было собрание, и очень много прибыло именно туда людей.

А здесь, в других комнатах скрытого этажа было, как в больнице или научном центре. Не очень уютно. И потому, ему захотелось, чтобы Фанни здесь попала… Будто бы, домой. Пускай, пока что, она отдохнёт здесь. А потом, их, конечно же, снова ждала иная, неспокойная жизнь, в которой Фанни предстояло пройти первичное обучение, влиться в ряды своих - и потому, поселиться в таком месте, где нужно будет много общаться и учиться. Там не будет этой вечной тишины и покоя столетий. Там будет снова бурно, и впереди у них - сражение и борьба, обучение и вечное стремление вперёд, а не тихая и спокойная жизнь.

Но только сейчас, здесь покой и тишина. И Фанни уснула прямо в кресле, за столом кабинета. А он...

 В этих двух комнатах, в его старинных личных апартаментах, надёжно укрытых в иное пространство, он так ещё и не бывал подолгу, не жил здесь, когда вернулся в этот город. Как-то не случалось. И потому, теперь он то ли спит, то ли погружается во тьму воспоминаний, слегка прикрыв глаза. Иначе, было бы и невозможно. Невозможно не вспоминать того, что было, когда находишься здесь.  Дом его прежней печали; а теперь - лишь смутных воспоминаний о прожитом, и таком далёком…

Воспоминания пришли тут же, нахлынули лавиной.


Он, Неназываемый, Командир, Граф Д... Сколько имён ещё имеет в настоящем? Довольно много. А в прошлом? Конечно же, ещё больше. Гораздо больше...
   
                * * *

Был ли тот мир более близок его сердцу, чем теперешний? Может быть. В самом начале жизни - несомненно. А потом... И тот, очень старый мир, навсегда стал расколот для него надвое: на жизнь до 1793 года – и жизнь после…

Человеческая история всегда неоднозначна; в ней часто совсем одновременно  протекают абсолютно взаимоисключающие процессы.

Так, и якобы утверждённые свобода, равенство и братство на деле, и для него - прежде всего, явились свободой самых разнузданных чувств, которые стремительно вырвались на волю. Париж тогда потрясла такая тьма суеверий и массовых убийств, что кровью наполнились реки, израненные души - стоном, и только душегубы и грабители почувствовали полную власть, и только толпа, скорая на расправу, главенствовала над честью и совестью.

 Та революция стала волной безжалостных, кровавых событий, совершенно неоправданных и жестоких. Она  сделала всё для того, чтобы полностью истребить веру. Перевернуть до омерзения душу, истребить совесть и любое сочувствие. Отныне можно было предаваться любым страстям, любой чёрной магии - и вместе с тем, давалась дорога так называемой науке. С последней вступили в соглашение, сделав её выше нравственности. И, впрочем, даже ей дали свободу лишь на время: только до тех пор, пока не воцарился настоящий господин: власть денег. 

      Именно с тех пор, как он знал, именно с  эпохи спровоцированной так называемыми «нео-тамплиерами» революции, мир начал переворачиваться вверх ногами. Вряд ли даже сами «вольные каменщики», масоны, иллюминаты и прочие, среди которых было и немало хороших, толковых и умных людей, не любящих затхлость и косность – представляли себе все масштабы грядущих бедствий, кровавость будущих трагедий…

Началось всё с чёрных месс. С пожеланий зла королевской семье. С отравлений, увлечения ядами, гаданиями и порчей. Этим занимались «верхи» тайных объединений, сокрытые тайной от более низших членов, рядовых масонов, иллюминатов и прочих. Для которых, как ширма настоящих действий, выдвигались и провозглашались идеи будущей свободы, равенства и братства. И которые вылились в так называемую революцию: время расправ и казней. Не останавливаясь, работала гильотина. Лавина одержателей - тех, которые среди своих отныне получили наименование теней, их вирусов и лазутчиков, а другими словами, те, кого знающие, идущие прежде, учителя называли младшими и старшими демонами, приглашёнными сюда, через ритуалы, их адептами - хлынули в этот мир страшным потоком. Ибо, для них наступил настоящий пир.

Положение вещей, понятия о мире - с тех пор начали в корне меняться, и в человеческих мозгах случился окончательный и безумный переворот. Старые пороки тогда превратились в добродетели – и наоборот. Напрасно предупреждали людей брахманы Индии, что при заданном направлении истории миром в конце времён станут править шудры; напрасно предостерегали евреи, пророча апокалипсис. Напрасно христиане учили мир добру и любви…

А теперь, Кали-юга наступила уже окончательно, вошла в полнокровное русло. Апокалипсис достиг расцвета. Миром правят бездари. Гордыня нынче почитается как «лидерские качества», и такие «настоящие лидеры» у нас в почёте. Скупость и алчность слывут бережливостью, предпринимательской жилкой и торговой смекалкой. Высокомерие и гнев считаются приличествующими людям военным и начальствующим. Невоздержанность и роскошь стали атрибутами всячески поощряемыми, слывут залогом прекрасного душевного и физического здоровья. Гламурные журналы высоко ценят лень, праздность, скудоумие и любвеобильность медиа-особ всех полов. Ну, а коварство и ложь нынче зовутся проявлениями проницательности, сноровки и житейского ума.

Колесо человеческой истории перевернулось – и чёрное сделалось белым. И наоборот. Человеколюбие нынче слывёт слабостью и неумением постоять за себя, простота, искренность – качествами «лохов», целомудрие – дуростью и не контактностью, скромность – неумением подать себя, а честность – глупостью и отсутствием практичности…

И тогда, после революционного 1793 года, он впервые оказался совершенно один в новом, меняющемся мире, когда колесо истории сделало свой первый поворот - из тех, которые он видел после, когда оно бешено вращалось, всё в одном и том же направлении.

 Уже гораздо позже, когда он, уже как Михаил Валицкий, побывал в России, он и купил этот дом в Петербурге. Он прибыл сюда внешне спокойным и состоятельным графом - но, так и не вошедшим в равновесие, не пришедшим в себя человеком. Этот дом, впоследствии ставший домом Набоковых, он приобрёл не первым в Петербурге: сперва поселился во дворце Юсуповой. Сомнительная слава польского графа Монте-Кристо, неожиданно разбогатевшего человека, с огромным состоянием, преследовала его здесь, в России. Он стал изображать из себя кутилу, которому вполне нравится такое положение вещей, покупать предметы роскоши и веселиться напропалую.

Именно в Петербурге случайные, таинственные встречи заставили его вновь поверить в то, что он, всё же, ещё жив: не только дышит, но думает и чувствует. Именно здесь он впервые зажил какой-то мистической, тайной и эфемерной, двойственной жизнью под прикрытием маски фата и любимца женщин. Таким для него всегда был и оставался Петербург: таинственным, полным знаков и символов, мистическим городом. Здесь он впервые осознал, что уже вышел за какую-то грань, перешёл некий Рубикон. Что он уже отличен от большинства других, и даже при жизни – принадлежит только Вечности. А не миру так называемых людей, которого он больше не понимает, которому абсолютно не верит - и который теперь его больше почти не касается.

В противовес этому внутреннему состоянию, именно здесь он снова втянулся в светскую жизнь; бывал на балах и приёмах, и даже стрелялся на дуэли… Странные о нём ходили здесь слухи и мифы. Но и они были бы довольно справедливы и правдивы: по сравнению с тем его образом, что сотворили так называемые «историки нового поколения». Историки того постреволюционного времени в России, для которого все люди, существующие в прошлом при определённом достатке и положении, являлись праздными буржуями. Хотя, уже и дореволюционный Крестовский… был так на них похож.

К счастью, Михаилу было абсолютно всё равно, как его описывали «потомки». Чудеснее всего показалась ему статья,  на которую он, уже как Неназываемый, случайно наткнулся в интернете. О том, как он, граф Валицкий, осенью 1793 года появился в Париже, в самый разгар якобинского террора, для того… чтобы за бесценок купить там вещи, вынесенные из дворцов: картины, скульптуры, золото, вазы и даже мебель…Скупал, в общем, всё подряд: крохобор, типа. Для этого, мол, и приехал.

Да уж… Помнил он те времена... До сих пор, помнил. Такое не забыть, даже через сто веков.

 Не только антикварные вещи, но и человеческая жизнь тогда полностью утратила всяческую ценность. Ещё в большем объёме, чем любые вещи… Хотя, и вещи выбрасывали из дворцов и гостиниц, и непременно ломали. Впрочем, власти не позволяли никому, в том числе беднякам, ничего забирать, использовать оттуда хоть гвоздик... Это расценивалось ими, как воровство. А то, что нельзя забрать - естественно было испортить, чтобы не доставалось уже никому.

 В январе казнили Людовика.  В октябре – Марию Антуанетту. И даже «друг народа» Марат был заколот в ванной, кажется,  в  июле. И до него добралась судьба, под видом Шарлоты Корде. На улицах распевали «Са ира» и Марсельезу, откровенно предаваясь при этом разврату, разбою, массово совершая совершенно бессмысленные и спонтанные уличные убийства. Не переставая, работала гильотина. Вот она, во всей красе, полная власть Коммуны...

Власть черни,  воплотившая все народные чаяния. Власть кровожадности, дремучей злобы, кривой, нечеловеческой воли. Кровь, в полном смысле этих слов, лилась рекой. Реки крови текли по улице, без всяческого художественного преувеличения: улицы и площади были мокрыми от неё. Птицы не пели. Лошади и коровы падали в обморок, приближаясь к общественным местам зрелищных казней. В то время, как присутствующие там люди ликовали... Казалось, весь мир померк и упал в пропасть, именно в тот самый год. Люди изменились настолько, что больше людьми и не являлись. И тьма нависла навсегда, предопределив будущность всего этого мира.

Значит, он поехал туда, чтобы пройтись, погулять по Парижу? Мило. А также, чтобы вывезти старый хлам, распродаваемый с аукциона. Да, приятная была прогулка для аристократа… Учитывая, что предметы роскоши из дворца отнюдь не продавали: их массово предавали полному уничтожению. Интересно, на какой ближайший кол посадили бы человека, который предложил бы за них цену? И что сделали бы с ним, выявив как аристократа?

     Воспоминания вновь нахлынули волной - теперь, услужливо преподнося только лишь один, случайно вырванный ими,  эпизод... Потому, что тогда, в Париже, он действительно был. И даже, кое-что действительно вывез оттуда. Отнюдь, конечно, не с аукциона, каковых тогда и не было вовсе.


       ***

     - Прогнило всё, до самых основ. Аж душок пошёл… А им всё казалось, что ничем не пахнет. Для них, революция – будто, совсем внезапно наступила. Села им на хвост, и прищемила его. Да, она явилась – и смела их всех; тех, кто сидел на золоте и жировал, проедал добро народное… Всех  – на помойку истории, - молодой француз, что сидел, в жалком сюртучишке, у самого окна, пробормотал эту фразу отчаянно, но тихо, себе под нос. Но потом вдруг вскочил, и заорал во весь голос:

     - Да здравствует революция! Свобода! Франция!

     Его крик подхватили, размножили многократно. Рядом сидящий, ещё более молодой его товарищ, посмотрел на друга с уважением. Плеснул ему в стакан немного красного вина из стоящей на столе бутылки; сам тоже выпил, не закусывая.

     Где-то поблизости хором затянули «Са ира», всё более воодушевляясь, и к концу вовсе вопили во всю ивановскую:

 - Аристократа верёвка найдёт.
Дело пойдёт, дело пойдёт!
Аристократов повесит народ,
А не повесит, то разорвёт,
Не разорвёт так уж сожжёт.
Дело пойдёт, дело пойдёт!

Дело пойдёт, дело пойдёт!
Нет ни дворян, нет ни попов,
Дело пойдёт, дело пойдёт!
Равенства взлёт, равенства взлёт…

   Песню подхватили и в противоположном углу кабака:

- Дело пойдёт, Дело пойдёт!
Аристократа верёвка найдёт.
Дело пойдёт, дело пойдёт,
Аристократов повесит народ,
И не взирая на их пол,
В каждый их зад загоним мы кол.

«Вот уж…Чистая поэзия», - горестно подумал переодетый граф, волею необходимости посетивший этот придорожный, уличный кабак.

     - Каблуки сбейте или отломайте. Не в почёте ныне каблуки в Париже. И наденьте фригийский колпак, - послышался шёпот неподалёку. За соседний столик только что присели двое. Возможно, господа; один – переодетый в простого матроса, другой – в дорожном костюме; явно издалека.

     Мимо прошли, закрывая обзор, ещё двое.

     - Дело вовсе не в новизне и не в поступательном движении истории. Всё уже было когда-то: мятежи, бунт, демократия… Если вспомнить античную историю…, - говорил один из них, по виду – бывший библиотекарь или архивариус, с воспалёнными, красными глазками, чуть-чуть сутуловатый.

     - К черту античную историю! И вообще - историю, - возразил ему его собутыльник.

- К черту, аббат!

- Для меня теперь – лишь Руссо кумир. С его точки зрения, каждое время должно осмыслить мир заново, с нуля. Руссо о чём толкует? Не надо человеку никакого воспитания! Назад, к природному естеству…

Они прошли мимо. От смрада, гари, винных паров графу внезапно стало дурно.

«Вот оно, пресловутое природное естество», - отметил он про себя, глядя на бардак вокруг.

- Именем Революции, в Париже карты запрещены, - гаркнул где-то сзади бравый молодчик. Здоровенный детина, он опрокинул затем стол, на котором самые весёлые дамы заведения уже танцевали новый, модный танец, высоко задирая ноги и обнажая полный обзор собственных чулок. Девки полетели на пол, разбрызгивая вино и разбивая посуду на соседнем столике.

     Раздался грохот и визг; а затем, кто-то из картёжников влепил мрачному бунтарю с его огромными кулаками всё же не слабую затрещину, а ещё несколько человек оттащили пьяного в дальний, пустой угол. Окружающие забрали расстроенных дам к себе на колени, а опрокинутый стол водрузили на прежнее место.

     Мрачный старик с бесцветными, уксусными глазами, подняв с пола несколько упавших нераспечатанных колод, преспокойно и безэмоционально кинул их на водворённый обратно стол.

     - Окстись, дурень! – кто-то хлопал по щекам деревенского детину где-то уже в углу, у дальних столиков. – Зря только рвение своё проявил; по пустому силы не трать, ещё пригодятся. Мы здесь всегда играем колодами, заказанными художнику Делакруа самим Маратом! Это карты, где нет королей. Вместо дам – Свобода, Равенство и Сила…

     - Хороши дамочки? – услышав это, гыкнул кто-то.

     - А десятку бубен я зову Вольтерчик, - сообщил всем средних лет, слегка седеющий мужчина с военной выправкой.

     - Сыграем в штоф! Кто составит мне партию? – проорал здоровяк с пышными усами.

     - Здравствуйте, граф, - тем временем, подошёл незаметно посланник, и присел рядом с Неназываемым. Это, наконец, явился тот, кого Михаил здесь и ожидал. А кто бы ещё, хотя и совсем тихо, назвал его графом?

- Без титулов, пожалуйста.

- Ах, да... Простите.

После некоторой паузы, посланник продолжил, уже погромче, в упор, прямо, уставясь на Михаила:

- Играете сегодня?

 Этот человек, как бы без определённого возраста, в абсолютно невзрачной, но добротной и чистой одежде, был ему не знаком. Неназываемый мельком осмотрел его, не зная, стоит ли доверять нынешнему собеседнику, и тот ли он, за кого себя выдаёт.

- Нет, милейший. Что-то нынче не расположен, - ответил он ему довольно резко. - Да и выигрыши мои слегка… М-м… Преувеличены молвой.

- Не думаю. Играете вы знатно. Кстати, зачем вы в Париже? - последнюю фразу посланник произнёс очень тихо.

- Об этом поговорим после, - ответил ему граф.

- Думаю, что я в курсе. Но, знаете ли, эпоха отчаянных приключений, совершаемых инкогнито, людьми знатными и талантливыми… Как мне кажется, подошла к концу. И скоро мы больше не встретимся с этим явлением, - так же тихо, проронил посланник.

- Почему?

- Во-первых... Колесить по всей Европе и даже за её пределами - станет не безопасно. Труднее всего будет пересекать границу. Даже господам, -  последние слова он произнёс и вовсе шёпотом, совсем приблизив лицо к его уху. – А во-вторых… Слишком много становится бандитов и грабителей. С ними не договоришься. И они не вступают в тайные общества, служащие на благо людям. А ещё, теперь именно воры и бандиты хорошо закрепляются в этом мире; потому, они и получат вскоре власть и все должностные полномочия. Непременно получат.

- Ну… Зато, теперь будут свобода, равенство, братство, - криво усмехнувшись, заметил Неназываемый.

- Знаете, они уже переросли в разбой на улицах, осквернение кладбищ, надругательство над могилами и чёрные мессы… Если не играете, граф, то нам пора уходить. Ваш стакан уже пуст.

- Я ещё не убедился в том, что вы и есть посланник… Назовите имя, которое...

- Не надо вовсе никаких имён. Но я – именно тот, кто вам нужен, - с этими словами, незнакомец незаметно, под столом, передал графу кольцо. Тот внимательно и сурово рассмотрел его - и попытался вернуть владельцу. Кольцо, явно ему знакомое - вне всяких сомнений, было настоящим.

- Не возвращайте его мне, - посланник зажал его руку с кольцом. – Это передали вам. На память. У наших… больше нет никакой надежды на её спасение. Попытки были так неудачны… Они только приблизили казнь. Которая состоится уже скоро, - лицо посланника выражало боль и отчаяние.

- Знаете, что самое страшное в революциях, бунтах, войне? – продолжил он, всё так же тихо.

- Что? - спросил Михаил.

- То, что они убивают веру. Не только в бога, но и в человека. В людей. Втаптывают его в грязь. Цель наших противников – так называемое «равенство». Только, это не означает, что они поднимут слабых до сильных, бедных до богатых, глупых до умных или злобных до сочувствующих… Нет, в точности наоборот: сильных сделают слабыми и беспомощными, бросив их гнить в канавах, умных заставят пахать землю и получать за это гроши, а злобных поставят править. И это означает, что всех нас втопчут в навоз, в грязь… Мы станем равным, безмозглым и тупым стадом. Вот какова их истинная цель. Только так… Можно сделать людей одинаковыми. И показать убийцам, что и  у нас у всех не голубая, а красная, обычная кровь, ни в каких королях и правителях ни на каплю крови нет никакой святости, и всех людей можно резать, как скотину…

- Действительно, друг, нам пора уходить. Кажется, на нас уже обратили внимание…, – остановил граф посланника, который, начав так незаметно, вскоре сильно увлёкся беседой.

    - Пойдёмте… Действительно, нам пора, - ответил тот, встал и потянул за собой графа.

На улице, под тёмным небом, на котором уже зажглись самые яркие звёзды, они поспешно завернули за угол, и быстро зашли, минуя окна, и держась подальше от них, в непроницаемо-чёрную тень деревьев. Оттуда они видели, как мимо прошли незнакомцы,  явно устремляясь в погоню. Переждав некоторое время, граф и посланник отправились в совершенно противоположном направлении. Осторожно миновав стороной прежний кабак, они вскоре свернули на тихую улицу, и, поплутав немного по городу, убедились, что слежки за ними нет.

   - У вас можно остановиться, на несколько дней? – спросил граф своего спутника.

   - Да, можно. Но это было бы слишком рискованно. Я нахожусь под подозрением некоторых, небезызвестных вам, лиц. Потому, лучше уезжайте, сегодня же. На этот счёт, мы всё подготовили. Переждите только эту ночь. В одном надёжном месте. Есть ещё у нас один тайный схрон. Ночью в Париже  особенно опасно. Я знаю, граф, что вы смелый человек - но зачем рисковать, если в этом нет смысла… Наша нынешняя золотая молодёжь гуляет все ночи напролёт по всем кладбищам города, устраивая танцы и пирушки на могилах, и даже... Людские жертвоприношения. Людей здесь они хватают в любое время суток, и по малейшему поводу. А если прознают, что вы – иностранец… Любой иностранец – сразу же в расход идёт, без всяких вопросов. Потому, дождитесь утра, и поезжайте. Мы купили проездные документы у одного из сподвижников покойного Марата; дали ему взятку. Сказали, что будут вывезены какие-никакие собственные наши антикварные вещи и картины… Ведь здесь, сейчас, ничего не имеет цены. В общем, вам надо с обозом и вещами как можно скорей выехать за пределы Парижа… Я знаю о вашей миссии. Она - немало важна для нас всех. Потому, завтра утром, в определённом месте, вас встретят и проводят. До самой границы.

  - Значит, она… Что-нибудь ещё передала мне? Кроме кольца…
  - Да. То, что будет в этом обозе. Она знает, что вы - человек чести. Она просила, ради всего святого, чтобы вы не пытались самой ей помочь. Это всё погубит. От вас нужно просто вывезти всё, что ей так дорого, и что до сих пор имеет ценность. Чтобы не всё попало в грязные руки. И это - самое большее, что сейчас вы сможете сделать для её семьи.

  - И… Это - действительно, всё?

  - И ещё… Не сейчас, а чуть позже… Она просила вас применить все силы, все тайные пружины, всю дипломатию – и спасти её дочь. На спасение сына у неё надежды уже нет. Но дочь, если той удастся выжить, увезти нужно будет тайно; раздобыть ей совершенно другие документы, спрятать где-нибудь, у надёжных людей. Быть может, даже в России.

Михаил в сотый раз подумал о том, что эта женщина, о которой шла тогда речь и которая ему всегда нравилась и была приятной в общении, никогда не была талантливым правителем или же умнейшей королевой…

     Но, не была она и монстром. Лишь женщиной, прекрасной и слабой, и так не вовремя и не за того человека вышедшей замуж. Но, кто ж тогда мог предположить, что ждёт супругу этого короля? Ответить за недостатки всех предыдущих правлений почему-то выпало именно на её долю, эта тяжесть легла именно на эти тонкие плечи и прекрасную голову, как и на голову её несчастного мужа. Она навсегда осталась в истории под именем глупой и бездарной дамы, далёкой от народа и ненавидящей его. Потому, что историю всегда пишут победители, не стесняясь врать, оправдывая себя, и гнусно лицемерить. Но, не такой была напрасно оболганная и оклеветанная Мария Антуанетта, прекрасно образованная и очень милая. Просто, из неё навсегда сделали пугало, для собственного оправдания своих кровавых убийств. Ведь историю всегда пишут победители, не всегда, но нередко являясь, к тому же,  палачами.
 
Каков бы ни был король или царь, его кровь, до этих самых пор, была сакральна. Освящена церковью. Об этом знали все. И представляли именно такой порядок вещей, который как на небе, так на земле: кто без царя в голове, тот и без бога в сердце. Потому, им, тем управителям, короля надо было непременно именно убить, а не просто отстранить от власти. Убить жестоко и кроваво. Эта жертва была сакральной, и не имело значения, хорош или плох был король. Его казнь нужна была им, так как намеренно переворачивала мир вверх тормашками, приводя к власти именно самое дно.

Увы, именно такую же, сакральную, жертву принесла потом и Россия… Даже, более того: император Российский, Николай второй, был не только главой огромнейшего государства, но и главой Русской православной церкви... Что вызвало непременный подъём с самого дна, призыв в этот мир, ещё более гнетущего, тёмного, зловещего сброда и всякой дьявольщины.

Франция одумалась: там была реставрация. Но, в России её не было. И, скорее всего, не будет уже никогда... Здесь продолжается и непременно будет продолжаться тот надлом и надрыв, которому нет и не будет конца… Как они все здесь взвыли, когда наследнику Российского императорского дома было разрешено сюда приехать, и когда его венчание прошло в Исаакиевском Соборе!

Но, увы, здесь они победили. На века. Потому что, не спроста всё это было подстроено. Ещё в начале Первой Мировой войны народ, собравшись на Дворцовой площади, забитой до отказа, приветствовал и поддерживал своего императора… Что же случилось потом со всеми? Какие силы вмешались? Несущие добро, равенство и братство? Тогда, где же процветание этой страны, с её вечной и безутешной болью, сплошным ужасом и нервами, сжатыми ежедневно в безутешный комок?

Если бы не развязанная Вильгельмом Первая Мировая, Россия была бы одной из самых процветающих стран. Она шла по пути интенсивного развития экономики. Но, как и во Франции, здесь тоже некие силы решили поиграть в сатанизм, устраивали чёрные мессы, взрывы и террор, погромы несчастных евреев - и подготавливали народ всяческими прокламациями, для массового психоза. Столоверчение, вызов духов умерших, оргии – вся эта разнузданная «свобода» тоже всегда предшествует войнам, революциям и другим стихийным бедствиям, шествуя впереди них. Есть силы, с которыми лучше не заигрывать, да ещё и без всяких знаний в области оккультизма. На подобный зов всегда являются тени... Они овладевают людьми, заражая всё больше сознаний, спуская людей на тот уровень интеллекта и духовного развития, который даже ниже животного – и творят свой чёрный, всесокрушающий пир… И так называемую «революцию» - в том числе.

Война, Первая Мировая, тоже оказалась этим силам на руку. И поощрение Германией таких лидеров, как Ульянов - тоже.

Потом совершались надругательства над храмами, истребление священников и даже просто верующих, зловещие убийства, казни, расправы - и, при этом, демонстрации голых девиц с лозунгом «Долой стыд», пирушки комиссаров и расхищение ими всяческого, другими нажитого добра. Пресловутое равенство и братство здесь дополнилось мифами о земле - крестьянам и мире - народам.

Наверное, все знают, какой последовал мир... И куда выселялись народы. И о том, кому досталась земля.


                * * *

     Именно такие мысли терзали Неназываемого, в то время как он ходил туда-сюда по старому кабинету, вымеряя комнату шагами. Наконец, он присел на стуле, рядом со старым письменным столом, таким ему знакомым, но страшно сказать, насколько забытым. В кресле, за этим столом, уютно устроилась Фанни. Она спала, укрытая пледом.
 
  За окном вьюжила ранняя в этом году, робкая осенняя метель. Но снег пока что не ложился на землю, а таял, едва касаясь её.

      Спать ему не хотелось абсолютно.

  «Надо будет завтра с утра поехать с Фанни к нашим, в Библиотеку. Беата и Библиотекарь с ней уже знакомы. Пусть расскажут ей всё о наших делах, и поедут вместе с ней в будущий её дом, устроят там и покажут, как они живут. Как мы все там живём. А когда Фанни немного освоится и отдохнёт… Наверное, возьму её с собой, в поиск. Думаю, у неё это непременно получится: выискивать и определять наших. Должно получиться» - решил Неназываемый, и всё-таки, намереваясь ненадолго уснуть, отправился в соседнюю комнату.