Летописец

Кто я такой ? Я всего лишь скромный летописец. А она — королевская дочь.

Я помню ее с рождения. 
Меня учили писать, я как раз  выводил  свои первые робкие строки скрипучим пером,    когда король, гордый как  сто абиссинских львов, вышел на балкон, высоко над головой  подняв ворох  шелков и кружев,   из глубины которых доносился звонкий плач и  выглядывала крохотная ручка.
Я сидел неподалеку. Я был равнодушен к ликующему реву толпы, меня не трогал всеобщий восторг. Меня не умиляли ни новорожденные сами по себе, ни политические  нюансы, ни  настроения народа. Мое внимание привлекла эта ручка,   мелькающая   в белоснежном облаке . Она заявляла о себе,  неторопливо помахивая, словно подманивая,  загибала  крошечные пальчики, один за одним, уже тогда  не спеша, но настойчиво,   будучи абсолютно уверена в своей власти.
Я  зацепился взглядом за  них и следил за каждым жестом. Вот мизинчик согнулся, вот  безымянный, вот указательный. Словно подзывали меня. Словно манили. Я не мог отвести взгляд, я словно прилип. Вернуться в реальность мне помог подзатыльник. И слова учителя:
-Не отвлекайся, бездарь. Кто ты такой? Ты — бедный мальчишка, а она - королевская дочь!


Я  помню ее   искрящей. Сияющим  лучом света, лет пяти, не больше. Гоняющей по бесчисленным лестницам и коридорам,  вечно убегающей от нянек и мамушек. Стремительным клубком звенящего смеха, рассыпающегося  звонким хохотом, как брызгами по пустынным  залам  дворца. Помню топот свиты, мчащейся за ней вслед,    по бесконечным амфиладам.

Помню себя, спрятавшегося от этого топота за могучую бархатную штору, тяжелую,  непроницаемую, похожую на броню.  Помню стук своего сердца, глухой и   тревожный.  Я не делал ничего плохого, но  мое дело — сидеть и  переписывать,  а не прятаться за шторами.

Помню замершие секунды,  то мгновение, когда я вдруг почувствовал сзади прикосновение к  своей шее,  легкое, словно перышко.   Свой испуг,  свой прыжок наверх от страха или от неожиданности. Помню, обернувшись,  ее лицо близко -близко.  А за мгновение  до этого — запах. Нежный. Сладкий. Бескомпромиссно  волшебный запах зефирок и ванильной карамели.  Едва уловимый,  легкий,  из одних намеков и  обещаний. Так  пахли феи,  должно быть.  И она.

Я, обернувшись тревожно, сразу столкнулся со взглядом. Глаза в глаза. Смешливые, шкодные, близко -близко от моих. Блестящий, искрящийся взгляд, такой же, как и смех. Счастливый, сияющий  беззаботностью и  роскошной возможностью не ограничивать себя ни в чем, даже в шалостях. Я смотрел в это лицо, забыв, кто я.

Все это  было в паре сантиметров от меня. И щечки, с мягкой своей упругостью и  разлитым розовым румянцем по  кремовой сияющей коже, и  крошечный белый пальчик,  прижатый к алым губам. Все лицо  смеялось, и глаза, и  губы, и ямочки на щеках,  и  завитки волос. Беззвучно смеялось, шаловливо.  Все лицо умоляло не выдавать ее. 

Она меня не боялась, она мне доверяла. Первый раз видя  -  бесконечно доверяла.  Все те пять секунд,  которые мы разделили за  гардиной. А потом скользнула между мной и  складками гардины,  словно змейка,  бесшумно, стремительно и рванула по амфиладе в другую сторону.   

Я чувствую ее невесомое прикосновение до сих пор. Я никогда не забуду  прозрачного, почти призрачного касания  ее невесомых юбок. Я до сих пор слышу  обворожительный,  пленяющий запах лета и солнца, ванили, барбадосской розы и мадагаскарских фиалок. До сих пор звенит в ушах моих ее смех, убегающий  вдаль, вглубь ,  теряющийся из виду  где-то  совсем рядом с горизонтом.

Я рисковал всем.   Я не имел права прикасаться к ней,  не мог ни  стоять рядом, ни вдохнуть,   ни  взглянуть на нее,  ни  чувствовать, как  ее ресницы почти касаются моих, как ее  щека пусть на долю мгновений, но прильнула  к моей. Меня бы лишили всего -  службы, содержания,  а может, и жизни,  обнаружь кто-то случайно мою дерзость. И никто бы не стал разбираться, кто первым спрятался за занавеской.
Я готов был заплатить любую цену за эти мгновения.   Кто я? Всего лишь  придворный летописец, а она -  королевская дочь.


Я помню ее  летящей.
Скачущей в  поле, вздрагивающем волнами  травы   под безжалостными  копытами, вздрагивающие  пышные юбки, бьющиеся  над крупом красавца коня. Пару метров фаты, приколотых к шляпе,  едва успевающих за хозяйкой.  Ее грацию, ее тонкий, дивный, силуэт. Гибкий и сильный.  Нежные  руки, держащие  повод,   бесстрастное лицо, открытое ветру.

Я помню ее свиту, оберегающую ее. Чем взрослее она становилась - тем   больше было количество фрейлин. Тем сильнее ее опекали, надежнее охраняли,  не подпускали никого даже приблизиться. Почти невозможно  было даже взглянуть  вблизи,  не то что  прикоснуться.
Она осталась такой же дерзкой, намного сдержаннее уже, но, безусловно  той же смелой  и отважной — самой собой.

И  однажды, в чистом поле, она решила повторить свою старую дворцовую шутку.  В этот раз розыгрыш не задался. Лошадь   понесла. Свита попадала в обморок. Кто-то рванул  за госпожой, кто-то за помощью. Но королевский скакун был   на то и королевским.
 
Я оказался ближе всех.  Случайно гуляя   в роще, ничего не планируя, никого не  выслеживая. 
Я просто был удачливее многих профессионалов, охраняющих ее покой и безопасность. Мне удалось   рвануть наперерез, догнать и остановить коня. Как раз во время. За мгновение до того момента, когда она,  от пережитого страха  потеряла сознание и упала прямо в мои объятья.
 
У меня пыла пара минут. Ощутить ее в своих руках. Нежную,    живую, трепещущую. Увидеть вблизи  губы, похожие на лук ангела,  кожу,   с прожилками бледно-голубых вен  на висках, локон, выбившийся из-под шляпы. 

Я видит бог, не хотел, я был вынужден  взять ее руку и вернуть кисть, положив безвольную кисть на грудь. Хрупкую, узкую, прекрасную кисть в  тонкой кожаной перчатке. 

Она дышала невесомостью и  невероятностью,   легкостью,   удивительной чистотой. Не физической — какой- то  почти мифической.

Через пару секунд ее ресницы вздрогнули,  она порывисто вдохнула и открыла глаза.  Встретилась с моим взглядом, почти как тогда, за  портьерой. И, ничуть не испугавшись,  сделала еще один вдох. Облизала губы,   поднялась с моей помощью. Села в седло, оправляя одежду.
Ничего не сказала. Только взглянула еще раз и едва заметно улыбнулась. 
Ничего не сказала. Слишком много народу уже подбежало, окружило нас, оттеснило меня.
Ничего.. только, оглянулась еще раз на прощанье  и одарила меня взглядом. Взглядом, похожим на выстрел и взмахом ресниц. И  едва заметным дрожанием уголков губ. И едва заметным  кивком — на пару миллиметров, не больше амплитудой.
И ни слова.
Кто я, чтобы дарить мне слова? Я всего лишь  безымянный летописец. А она -  дочь короля.


Я помню ее   на корабле.
По пути через море, на коротком перегоне, вполне безопасном обычно, мы, к сожалению, попали в шторм. Ей нельзя было выходить без сопровождения, какого черта  она оказалась на  палубе одна - не понятно. Не просто одна, но и чертовски не вовремя:   корабль дернулся, налетев на очередную волну, вздыбился,  над кормой нависла  вспенившаяся толща воды.   Она от удара и от страха выпустила поручни, подлетела, упала... Упала бы, если б я не бросился наперерез.

Схватил, поймав почти на лету. Обнял мокрую,    испуганную, потерявшую на мгновенье  весь свой королевский пафос и лоск.  Измученную рвотой и   головокружением. Пахнущую тиной и  кислятиной морской болезни.  Бледно-синюю, еле живую.
Пара минут была она в моих руках.  Пока не доковыляли до нас ее няньки и фрейлины, сами еле живые. Пока не схватили ее, как сирены, не окружили  и не увлекли в покои. Чтобы больше уже не  дать никому видеть ее слабость.

Но мы обменялись с ней  взглядами. Она — умоляющим. Я- … я...   

Моя жизнь останавливалась, когда она оказывалась в моих руках. Или  наоборот? Моя жизнь и была жизнью только когда она в них оказывалась? Сердце  рвалось к ней сквозь грудную клетку, ломая ребра, продираясь сквозь мышцы,  пытаясь  вырваться из  цепких объхитий легких, туда, на свободу, к ней, к единственному центру вселенной для меня. Я не слышал ни  рева  волн, ни   опасности,  я не чувствовал  ни страха, ни боли. Не видел ни солнца, ни  берегов. Я чувствовал, как пропадаю, когда она оказывалась рядом со мной. Я  распадался на миллионы клеток, каждая из которых рвалась к ней.
 
Мне не нужно было ни   сна, ни пищи. Ни удовольствий, ни наград. Один раз встретившись взглядом с ней, я оказался прикован навсегда невидимыми, вязкими, сладостными путами.
Она как сирена тянула меня,  словно она была моим сердцем,  словно она была самой моей жизнью. И за счастье сделать вдох  одним воздухом  с  ней,  просто почувствовать ее тепло рядом — я был готов отдать жизнь.  А за счастье  просто быть рядом где-то  на расстоянии вытянутой руки — был готов отдать жизнь прямо сейчас. Но это счастье было мне невозможно.
Кто я такой? Я всего лишь летописец. А она...

Моя жизнь закончилась в тот момент, когда ее голову бросили в корзину. По плахе стекал ручей крови. Нестерпимо алой, тошнотворно пряной, с  фырканьем, словно захлебываясь от муки, вырывающейся из  разрубленных  сосудов,   теплой еще, с каждой секундой теряющей силы и напор. Кровь  расплескивалась,металась в поисках выхода,  таящими струями вперед,    мелкими брызгами  врассыпную.  Она была везде -  на штанинах палача, на  почерневшем дереве плахи,  на ее одежде, на моем лице. 

Я бросился вперед, я хотел    поймать ее,  смягчить падение,  я не мог позволить грубым  ветвям   ранить  тонкую нежную кожу, я не мог позволить  рухнуть ее головке  на дно, ударившись о камни мостовой,на которой эта чертова корзина стояла.  Я  интуитивно, я бессознательно протянул руки,ловя ее  на лету, чтобы облегчить хотя бы последние секунды.

Хотя бы то, что было за последними секундами.

Я был равнодушен к ликующему реву толпы, меня не трогал всеобщий восторг.
Я не слышал торжествующих  криков. Не видел   цвета неба над  площадью.
Я  и ее не столько видел, сколько чувствовал, словно и сам умер — в мгновение ока.  Ее тело осталось там — распластанным, поверженным,   на эшафоте. Дрожащие еще тонкие нежные пальчики, бледная кожа,  подрагивающие плечи,  раскинутые в разные стороны, словно распятые  конечности.  Простое платье, исподнее,  тонкой ткани,   последним запечатлевшее тепло ее тела под своим скромными  покровами.

Я держал ее голову в руках,  ошарашенно глядя на любимое лицо. На полузакрытые глаза,  потерявшие блеск в одно мгновенье, на   клочками остриженные волосы,   на выбивающиеся из этих клочков волнистые пряди, нагло, дерзко, словно не повинуясь своим мучителям все равно, хотя бы в этом. На губы,  нежные,  трепетные губы, такие улыбчивые когда-то,  в уголках которых, вместо улыбки запеклась кровь.

Я смотрел на это с ужасом думая, что вот — никто мне ничего не скажет, никто не против, что я прикасаюсь к ней, что смотрю на нее с обожанием и могу смотреть сколько угодно. И прижимать к груди.  И целовать в теплый еще лоб.

Никто ни видит, никто не узнает,   что вместе с этой тонкой шейкой  была обрублена еще одна жизнь, еще одна, пусть и совершенно неосуществимая мечта . Еще одно вдохновение похоронено прямо здесь. Скатилось  по  грубым подмосткам, оставив после себя ручьи   рухнувшего мира, целой вселенной, жившей, пока была жива она,  ни в чем не повинное,  милое, чистое создание. Виноватое только в том, что  родилась в  неподобающее время в неподобающей семье.

Я прижимал ее к себе, чувствуя, как  мое сознание покидает меня. Вслед за моей несбыточной,  уже несуществующей мечтой.  Словно и  по мне  скользнула адское лезвие. Не метясь, так, походя, просто пролетая мимо. Какое ему было дело до меня? Своей цели оно достигло. 
А кто я?
Не фигура, не  персона.  Даже не символ.
Всего лишь безымянный придворный летописец.