Глава 16. Фанни и Схимник. Знакомство

                «Я всегда знал, что люди странные существа,
                Но сегодня с вами особенно интересно».
                ( Макс Фрай)


     Она смотрела вниз. Будто, сквозь чёрное, матовое стекло. Таким чёрным был тот мир, что внизу. Видения, наполняющие собой  матовый экран, сменялись как в калейдоскопе. Черно-белом калейдоскопе, без цвета и смысла.

Внизу ходили люди, с лицами и душами, искажёнными ужасом, всё время ожидающие чего-то страшного: бури, цунами, конца света, апокалипсических всадников на чёрных, вздыбленных конях… Она читала их мысли. И всё же, то была просто обычная улица обычного серого города.

     Где-то, пока ещё вдалеке отсюда, рвались снаряды. Остовы домов, чёрные и уродливые, тоже были вдали. Здесь была площадь, а рядом - сквер с молодыми деревцами. Эту площадь перегораживали искорёженные снарядами бэтээры, перевёрнутые легковые машины, опрокинутый грузовик...

     И вот, как реликтовое ископаемое, как грозный монстр дочеловеческой эпохи, по ближайшей улице, сотрясая стены близлежащих домов, сюда пополз танк.

- Не смотри. Тебе не надо туда смотреть, - раздался голос за её спиной.

- Я не могу… Я всё равно знаю, чувствую, что всё это есть, - слёзы навернулись на глазах. - Там.

- Ты прошла уже свой путь земной юдоли. И обрела право больше никогда не воплощаться… Забудь об этом. Забудь навсегда. Ты можешь увидеть другие миры, прекрасные, как весенние цветы. А можешь познать Вселенную, открывающую тебе свои тайны. Ты теперь – крылатая сущность, и радость бытия может стать твоею навсегда. Только, выбери иную дорогу, иную судьбу, иной мир. У тебя уже есть право такого выбора.

- Нет. Я чувствую только чужое горе, боль и страдания. И, быть может, я смогу облегчить их… Там. Хотя бы, для одного человека, взрослого или ребёнка… И я должна, я обязана им помочь.

- Думаешь, они будут тебе благодарны? Люди – существа, которые не ценят ничего. Они потребуют ещё больше внимания и ещё большей траты сил, и обвинят тебя во всех смертных грехах, ибо нельзя быть хорошей для всех. И вообще – нельзя быть хорошей - там, - теперь она увидела перед собой указательный палец, направленный вниз, в проём реальности. Туда, где как раз проплывало видение: протестовавшая против произвола женщина была сбита танком, который, продолжая переть вперёд, зацепил её краем, сбил, наехал ей на ноги… Хруст, крики, стоны и плач. Кровь на асфальте. Что-то кричащие и бегущие люди. Лицо, бескровное, бледное, немое от ужаса…

- Я не хочу благодарности. Я хочу просто кому-то облегчить участь. Помочь, хоть чем-нибудь.

- Ты не сможешь помочь. Каждый достоин того, чтобы самостоятельно пройти путь скорби. Нельзя выпить чужую чашу.

- И всё же, я… Я должна идти - туда.

- Нет. Не должна. Все твои долги уже оплачены. И ты теперь – моя ученица. Ты стоишь на ветви совсем иного пути, в иной реальности. И я могу повести тебя по новым дорогам, тайн великих и миров прекрасных, и ты сможешь увидеть иные планеты, иные измерения. Ты многое поймёшь, и уже никогда не захочешь обратно. Туда...

 Но, если ты выберешь вновь путь смертной, то… Можешь утратить даже то, что уже получила. Ты непременно допустишь ошибки и промахи, которые неизбежны в этом мире. Будучи нищей, нельзя быть праведной; живя среди волчьей стаи, нельзя не испытать злость, не перенять свирепых законов и правил игры; живя в аду, нельзя не испытывать мук, - между тем, даже банальное уныние – это грех… Уныние, вызванное душевными муками, разрастается как штормовые волны, что заливают и затопляют подлунный мир. И ты вновь и вновь погрязаешь в том мире. Но зачем тебе вновь и вновь проходить этот путь?

- Но я… Не могу иначе, - сказав это, она быстро шагнула в распростёртую у её ног бездну, которая, поглотив её, тут же захлопнулась; и чёрный проем тут же растворился в молочно-белой мгле.

     Он подумал о том, что вскоре, через несколько месяцев, на земле раздастся крик новорожденной девочки. И вновь тьма и мгла столетий поглотит и отделит от него лучшую его ученицу, самую преданную и верную. А ещё, он представил убийц и насильников, доносителей и дознавателей, подонков и извращенцев – всю ту мразь, которую она неизбежно встретит на своём жизненном пути, в этой юдоли скорби.

 Он представил тягостные будни грязной и неблагодарной работы на чванливых людей, кичащихся собой, и краски той серой безнадёжности, что присущи абсурдной и скорбной земле - словом, весь тот мрак, с которым встретится эта юная душа...

     - Прости. Но я… Тоже не могу иначе, - сказал он, и распахнул вновь ледяное окно вечности. Маленькие снежинки пылью закружились в штормовом ветре, вьюжась и множась, и ураган вскоре вздыбил из небытия огромные волны, и вой бури был подхвачен валторнами бездны, сменяясь гласом нечеловеческим, и тьма повисла над пустошью, и чёрные смерчи тонкими струйками устремились вниз. Силы разрушения набросились на тот безымянный город... Терзая его, будто голодные волки.

  Учитель, даже страшно очарованный тем самым мороком, долго смотрел сверху, как рушатся скалы и дома. И слушал, как этот несправедливый мир стонет и разрушается до самого своего основания.

 Да, он, прежде, во все времена - только лишь созидатель… Теперь - разрушал.

      - Да, я тоже не могу иначе. Ведь, только так… я могу вернуть тебя обратно. Только такой ценой.  И лишь это имеет для меня смысл.
 


                * * *

     Когда она впервые читала эту странную сказку без названия, написанную Схимником, пришёл Михаил. И она отложила не менее странную тетрадь.

    Сейчас эта тетрадь осталась в другой комнате, у неё на столе. А этот странный человек сидел перед нею, и с интересом рассматривал её лицо.

Схимник поправлялся довольно быстро, и уже вскоре после тех неприятных событий, свидетельницей которых стала Фанни, мог самостоятельно передвигаться. Но, ещё некоторое время, она всё ещё оставалась то ли его сиделкой, то ли его компаньонкой: Фанни навещала его каждый день. И сейчас на себе чувствовала, какой пристальный  взгляд может быть у этого странного, совсем не знакомого ей человека.

Внешне, Схимник был похож на мужичка-крестьянина... С мозолистыми красными руками, со взглядом человека, прошедшего Крым и Рим, но не сломленного, и где-то даже весёлого. Небольшого роста, почти неприметный, если бы не смышлёные угольки глаз. Чёрные волосы, уже начинающее молодеть лицо, пристальный взгляд, который выдавал в нём человека страшно независимого, и такого, который обо всём думает совершенно неожиданно, необычно и непредвзято. И при этом, его глаза горят совершенно не сломленным интересом к жизни и к миру вокруг.

Человек, называемый Схимником, сейчас очень внимательно наблюдал даже за тем, как она ставит и включает электрочайник, как размешивает чай маленькой золотистой ложечкой - и как подаёт этот чай ему. Находясь, присутствуя здесь, в его полупустой комнате, Фанни чувствовала себя при этом взгляде - как на сцене, при свете нескольких софитов, направленных на неё. Этот взгляд таких внимательных глаз заставлял её не просто заваривать чай, а  священнодействовать: ей приходилось отдавать себе отчёт в каждом малом движении, так, будто она танцевала странный танец - или же, проводила чайную церемонию.

     Неназываемый дал ей довольно чёткое распоряжение: чтобы она, как только Схимник пойдёт на поправку, как можно чаще заходила к больному. Он был одним из её подопечных. Из новеньких.

 «Это - важно. У тебя с ним уже есть незримый контакт. Постарайся поговорить с ним по душам. Человек этот - сложный; станет ли он нашим - или, выберет совсем другой путь, во многом зависит от того, понравимся ли мы ему. Он многое пережил, и от тебя зависит, быстро ли он восстановится. Медики убрали с него метку теней: те его тоже уже выследили - и зашли так далеко, что почти убили. При снятии этой метки, ему пришлось пройти точно такую же процедуру, как и тебе. Только, ещё более глубокую.

 Тени тоже не ошибаются, возжелав его уничтожения. Он никогда не будет им подвластен. Но, вовсе не факт, что после всего этого, что с ним произошло, он захочет остаться здесь, с нами, будет в силах это сделать - а не решит, что лучше умирать».

   Он всегда молчал... Только, наблюдал за нею, когда она приходила. Но, сегодня что-то изменилось.

- Фанни, где я? – спросил он вдруг, и это были первые его слова, произнесённые в её присутствии. Однако, он уже знает её имя? Когда-то услышал, узнал его?

- Фанни, эта комната... Она не похожа на больничные покои. А вы - на санитарку, - сказал он, осторожно беря чашку с горячим чаем.
 
- Вы теперь среди друзей. А это место… Мы называем его просто: «дом». Таких «домов» в Питере уже много. И здесь живут только такие люди, которые созвучны нашей общине. Можно сказать, что творческие, интеллигентные. А можно – что беззащитные. Некоторая неформальная организация даёт нам защиту, учит защищаться и спасать таких же,  других… Если их можно ещё спасти.

  - Я ничего и никогда не слышал о такой организации.

  - Официально - и не услышите. Она вне религии, общественных движений, определений и границ. Её как бы и нет вовсе.

  - У этой организации есть название?

  - Названия у неё тоже нет. И потому…её нельзя вычислить и разрушить. И у нас, у многих, давно уже нет тех имён, что значились в первом паспорте.

  - И… Чего вы все хотите?

  - Я не знаю. Я сама только недавно попала сюда.

  - Ну да. Вы же… Так молоды.

  - Я старше вас.

  - Мне шестьдесят два.

  - Мне – сто семнадцать.

  - Не шутите так, Фанни. Отнимите сейчас же от этой цифры сто. А то, вдруг, я поверю?

  - А я и не шучу, - твердо ответила Фанни.

  Схимник внимательно посмотрел в глубину её зрачков.

  - Не надо пока что говорить о вашей организации. Расскажите лучше о себе... Так, что-нибудь, - попросил он.

  И тут она поняла, что, как бы в свою очередь, оказалась, будто на месте Михаэля. Который... тоже пытался ей хоть что-нибудь о себе рассказать... Она тоже прожила на свете больше, чем тот человек, что сидел перед нею. И ещё... Навсегда изменилась, и стала другой. Поверит ли? С чего начать свой рассказ?

   - О себе? – переспросила Фанни, на мгновение отведя взгляд.

  Потом, снова всматриваясь в глубину глаз собеседника, она вдруг, совсем неожиданно,  провалилась  в те воспоминания, что пришли именно сейчас, и довольно неожиданно.

  Отчётливо увидела себя в комнате, в которой жила со своим первым мужем, в компании пришедших к ним гостей…

   Где-то там, на далёком юге, в Донской Автономной Епархии - в одной из частей единой Южнороссии. Это происходило в другом времени и другом пространстве, и будто на другом краю Вселенной… Там, куда она ни за что не захотела бы вернуться.

                *  *  *

Почему-то, те края, где она родилась, никогда не были милыми её сердцу. А так называемый «отчий дом» никогда не был её домом. Будто, она жила в тёмном и мрачном подвале, где-то на отшибе галактики. И только, приехав когда-то, в ранней молодости, учиться в иную страну, в Питер, увидела свет, почувствовала ветер, вдохнула воздух - и простор. И только потом, ещё через некоторые годы, приехав сюда уже изменённой, поняла, что никогда ей, на самом деле, не был действительно нужен маленький уютный домик на природе - как она часто мечтала. Нет, вдруг оказалось, что ей нужен огромный простор большого города: в нём легче было дышать, легче спрятать своё одиночество - и чувствовать только здесь биение его большого, одинокого, не существующего сердца.
 
Нет, не там, на той маленькой кухне их общежития, была её духовная родина. Нет, вовсе в другом месте.

 А тогда, они с мужем жили в тесной комнатёнке, с двумя довольно взрослыми детьми, где вечно собирались в гости, толпились и сообща развлекались какие-нибудь люди. Одни из них были – так, вообще быдло; они вечно дрались, били друг другу морды, воровали мясо из кастрюль. Работая уборщиками или сантехниками в том же вузе... Таких было, к счастью, не очень много: большинство составляли преподаватели, библиотекари и научные работники. Но, дворники, вахтеры и охранники были гораздо заметнее и шумнее. А со временем, их становилось здесь всё больше и больше.

 Пребывая на общей кухне, интеллигенты всегда старались кого-нибудь здесь из себя изобразить: ценителей искусства, православных христиан, великих эзотериков, поэтов, музыкантов… Хотя, на общей кухне это смотрелось довольно-таки смешно.

 А молодёжь, в том числе, студенты, часто приходили в гости к её старшему сыну, поскольку жили они совсем рядом с институтом. При этом, «религиозно ушибленные» или просто «православные», каковыми молодые люди себя нарекали, легко совмещали свой «духовный поиск» со слушанием ужасающего рэпа и курением конопли.

Одни пели под гитару странные песни, навроде «Марихуана моя» или «Да будет свет, сказал шахтёр – и не вернулся из забоя», совмещая их  с рассуждениями о русском космизме и русских ведах, не понятно из каких пластов общего сознания вылезшими наружу. Другие - тусовались с портретом Че Гевары на майках, серпом и молотом, Лениным и Сталиным, и ратовали за новый бунт низов и свержение верхов. А третьи чередовали свои «жизненные» философские размышления  о необходимости всемирного либерализма - с рассказами о собственных зарубежных  поездках, в основном - в Израиль, Турцию или Египет…

 «Не поехали мы на эти пирамиды: чего там смотреть? А в отеле мы так нажрались! И валялись потом на пляжике! В волнах прибоя...» Кто-то из этой «золотой молодёжи» побывал даже в Париже, в Лувре... И заключил, что и там смотреть нечего: «Срамота одна, все на картинах - голые; одета была только Мона Лиза, и та - какая-то старая уже».

   Фанни никогда не понимала этакого коктейля из христианства, ограниченного только лишь чтением молитв перед принятием пищи и намеренно показательными походами в храм - вкупе с одновременным слушанием русского рэпа; этой смеси икон со Сталиным и веками не умирающего, хотя и порядком затхлого русского космизма, вкупе с  идей о вселенском коммунизме, подкреплённых чем-нибудь психоделическим, с транквилизаторами на закуску.

   Впрочем, Фанни никогда не любила толпы…

И среди молодёжи, и среди людей своего возраста, и особенно в интернете, она выделяла как бы две группы.

 Первые говорили о том, что на русской земле всегда было плохо. Во все времена. Это, мол, часть страны мрака, произвола, земля изгоев. И ничего хорошего, ни культуры, ни науки, ни искусства - там никогда не было. Хорошо, мол, что юг от её отделился. Вот, казаки - это такие славные люди. Кавказские народы - хуже, но тоже ничего. И с ними надо объединяться и, вкупе с христианством, и ещё показать миру, и прежде всего, Западу, Кузькину мать. Но, в отличие от этих молодых людей, Фанни всё-таки в какой-то мере изучала историю. И отнюдь не могла забыть ни русских мыслителей и учёных, ни русских художников и писателей, ни даже достижений советской науки и космонавтики. Южнороссия, несомненно, в какой-то мере тоже была наследницей России. Хотя, находилась на отшибе. На краю. И даже, признать Россией ни Дон, ни Краснодарский край - глубоко в душе, Фанни не могла. С Россией она повстречалась позже. Той, которая теперь тоже так и не называлась, объединяя Архангельск, Вологду, Петербург, Новгород - и прилегающие к ним земли.

Другие её знакомые заявляли, что всё в России сейчас замечательно. В Южнороссии - тоже, а если не нравится - уезжайте. Валите отсюда. Замечательно здесь и обнищание населения, и отсутствие работы, и ужасающее образование и медицина... Не замечали они ничего такого: для них, всё было прекрасно, и все они грелись на солнышке на Канарах, настоящих или воображаемых, и стучали по клавишам компьютера, с воздыханием о русских берёзках и превознося замечательность и ленинских, и сталинских, и ельцинских, и прочих времён, и даже восхваляя правление чекистов и последующие лагеря с тюрьмами, и возжелав скорого и нового включения Южнороссии в Московию.

С ними Фанни было тоже не по пути. И обе группы, в сущности, были двумя сторонами одной медали. Все выли в голос: не нравится - уезжай! Но первые - потому уезжай, что жизни для тебя здесь не будет, здесь всё плохо. А вторые - предлагали валить отсюда лично ей, потому что вот им-то здесь всё так хорошо - в отличие от  неё, изгоя.
 
При этом, никто не выходил на реальный диалог - и никто отнюдь не пытался, хотя бы советом, помочь другим. В общем, никто не решал проблемы. Для первых они были не решаемы в принципе, для вторых - их не существовало вовсе.

 Людей же, не примкнувших или к первой, или ко второй категории, на просторах интернета вовсе не наблюдалось. А в реальности - всем и всё было пофиг, кроме того, где добыть денег: кому - на пропитание, кому - на шикарное авто или поездку за дальний рубеж.

Теперь ей было ясно, что тени тогда только начинали проверять, какая именно установка в той среде больше придётся по вкусу местному населению. На что они клюнут... Они и пасли всю эту паству.

Некоторые клюнули на «жёсткую руку». И Ленин вкупе со Сталиным в их головах, которые «навели бы сейчас порядок», с лёгкостью одержали победу и над православием, и над коноплёй. Они всё продолжали превозносить ещё времена СССР, приятного для них во всех отношениях, хотя та эпоха давно уже стала жутчайшим анахронизмом, навсегда канув в Лету. Другие… Зашли ещё дальше в глубину прошлого. И верили в православие на Дону, патриархат и величие домостроя. А также, возрождение горских народов, с гибридом у них почему-то ислама и христианства. Третьи сегодня примыкали к одним, а на завтра - смакуя диаметрально противоположные взгляды.
 В конце концов, возрождать здесь, на юге, решили и казачество, и Аланию, и горские народы… Всё это вкупе. На этих, одних из самых отсталых экономически и самых экологически грязных территориях бывшего СНГ, вспыхнул жутчайший бунт, он выразился ненавистью русских ко всему русскому. Местные теперь осознавали себя кто скифами, кто аланами, кто казаками… Казалось бы, на ровном месте, возникла чудовищная неприязнь к Москве и Питеру, желание «самим обустроить свою жизнь», хотя они и без того, и так, уже давно были предоставлены сами себе.
К тому времени, Фанни, к её счастью и облегчению, уже покинула эти места, вернулась в Питер, где училась когда-то, и только издали, посредством интернета, наблюдала те странные, продолжительные метаморфозы.
Вначале вчерашние мальчики и девочки, подростки конца девяностых годов двадцать первого — начала нулевых годов двадцать второго века, из числа знакомых её старшего сына, с их нирваной, коноплёй, Лениным, Сталиным, Че Геварой и православием — только, уже выросшие, взрослые и возмужавшие, были иногда встречаемы ею там, на просторах всё возрастающей и независимой нейросети и интернета.
 Они «воевали» сначала именно здесь. И, скорее всего, именно здесь и заварили всю эту страшную похлёбку. С ужасом, она обнаруживала их в социальных сетях: теперь уже взрослые, они смотрели на неё с аватарок, довольно-таки узнаваемые — но совершенно другие. Это были мужчины, одетые в берцы и в камуфляж, женщины в мини-юбках и высоких сапогах, с музейными автоматами Калашникова и «лимонками»…
Они призывали, «назло прогнившей Европе» возродить «Великую Сарматию» на юге России, создать там «милитаристско-идейное, молодое государство»… «Мифотворчество, как завещал нам наш великий земляк Лосев, началось здесь, на Юге», — с апломбом заявлял некий «мультимедийный журналист и писатель Юга России», по фамилии Фронтовой. И Фанни с удивлением узнавала в нем молодого парнишку — пономаря, который в конце девяностых слушал рок и носил чёрные майки с перевёрнутой пентаграммой, пятиконечной звёздой или с Че Геварой…
Всё течёт, всё меняется.
И вот уже совсем взрослый, тот самый «парнишка» возглавляет молодёжные ряды казачества, ополченцев «Великого войска Донского» и призывает их «расширить границы великой Скифо-Алании до её истинных размеров, завоевать территорию от Южной Осетии, через Кубань, Дон и Украину, до Запада, заканчивая Великобританией»… Осуществить «Сарматский ренессанс», значит… Отвоевать исторические земли древних скифов. А, самое главное — начать собственное, православное и языческое возрождение этой самой Скифо-Алании, прежде всего, на просторах Дона и Кубани, и создать новую и великую духовность, которую потом следует как углубить, так и расширить территориально.
Этот «крестовый поход детей» почти сразу остановили, сперва ограничив милитаристское влияние «Сарматского ренессанса» пределами захваченных ими бывшей Ростовской области и некоторых земель Южнороссии: Краснодарского края, Чечни и Адыгеи. В продолжение войны с Западом, на данных территориях временно возникала Донская республика… А потом, последовала её капитуляция, и так называемая «гуманитарная помощь» местному населению от других стран, вместе с тотальным контролем над соблюдением прав человека со стороны независимых наблюдателей и с введением туда международных войск наблюдения, после чего всё вернулась на круги своя, и Донская Автономная Епархия вернулась в прежние границы, также имея снова лишь своё автономное правление, и только лишь находясь в составе Южнороссии, части которой снова перестали входить в состав временно созданной милитаристской Донской республики.

  *  *  *
Странные кадры преподнесла ей память… И ей вовсе не хотелось рассказывать про мрачное общежитие на юге России и его обитателей. Казалось, что эти воспоминания отдавали какой-то духовной плесенью. И православие там, на юге, было не православным, и философия — не философской.
- Я вовсе не прошу вас рассказывать о личной вашей истории… Просто, мне хочется поговорить с вами о личном, зацепиться за что-то, нам обоим близкое, — заметив её неожиданную грусть и неожиданное и мрачное волнение, Схимник сбавил настойчивость, теперь желая сгладить острые углы и даже переменить тему беседы. — К примеру, где вы родились? Здесь, в Питере?
- Нет. В Новочеркасске. Сейчас — это территория Донской Автономной Епархии.
- Надо же, мы с вами - можно сказать, земляки. Я тоже с юга. Из Таганрога. В двадцать девятом, когда эта территория входила в Донскую Республику, в семнадцать лет я был призван «Великой Сарматией» в милитаристские ряды «верной молодёжи», для Великого Похода на Запад…
Жуть! И такой дикий анахронизм... Девушки — в кожаных юбках, юноши — в штанах с лампасами, упасть и отжаться, автомат разобрать на скорость — и всё это ещё в школе… Мои ровесники с первых классов мечтали воевать… Так и отвечали, на вопрос, кем ты хочешь стать, когда вырастешь: «Я хочу умереть на полях сражения»… Понятно: заводы стояли, работать было негде, наука, образование, медицина — всё полностью было развалены; ведь это даже - не Питер, не Москва, где более-менее, жизнь продолжалась… А на окраинах бывшей России — всё прежде всего, и всё так надолго, на страшные десятилетия, полностью пошло прахом. Причём, если то, что творилось где-то за Уралом — было ещё понятно… Большие территории, катастрофически мало людей. Разлив рек, лесные пожары. Потому, там и призвали Китай на помощь, и создали там свободную экономическую зону.
А здесь, на юге? Здесь было всё: земля для возделывания, поля, сады... Но, не хватило ума. И жадность управителей, прежде всего, сосланных сюда, откуда только можно, диктаторов и грязных политиканов и с России, и со всего мира - просто зашкаливала. Там правили рвачи и стервятники. Заводы давно развалились, в прямом смысле этого слова, медицина и образование — отсутствовали, осуществляясь лишь по интернету, которого дома почти ни у кого уже не было. В домах не было даже света, магазины не работали, а по посёлкам и хуторам разъезжали странные, ряженые в одежды девятнадцатого века, казаки с нагайками… Называя себя также аланцами и скифами.
Ну, именно тогда, в две тысячи сто двадцать девятом, я и понял: сейчас - или уже никогда. Звонок прозвенел, пора отсюда бежать. А - куда? Понятное дело, куда-нибудь подальше. Но, за Урал — так там, прежде чем в свободную экономическую зону попасть, общую для России и Китая, поначалу надо миновать «Красный Урал» с Че Геварой и Лениным, на фоне серпа и молота на знамёнах: новые «красные» там тогда стояли, народ подзуживали… В Казахстан — так, тоже не пустили бы, прибили бы на границе, и правы были бы: всякое отребье тогда с наших краёв туда сунулось, да у казахов — к тому же, свои разборки тогда происходили. Осталось мне только двигать в Москву или в Питер. Ну, попёрся через Москву, и помотался изрядно, не только по Московии, но и по всем Российским Интегрированным Штатам. Пока не добрался в Питер, и не осел здесь, добровольно и окончательно.
Границу Донской Республики, во время бегства оттуда, я, понятное дело, пересёк нелегально. Конечно же, потом остался без паспорта и других документов. Был почти вне закона, как, впрочем, и многие такие же. Бомж-гастроарбайтер с личной идентификацией. Ни семьи, ни прописки. Человек третьего сорта. Ни в вуз не поступить, ни на приличную работу устроиться. Так и живу с тех пор. Иногда, грешным делом, даже подумывал: может, зря из Великой Сарматии ушёл. В смысле: из Донской республики… Там — хоть с легальными документами был бы… Даже, с жильём, быть может. А война там уже закончилась. Хотя, где бы я там скрывался от рекрута, в чистом поле?
Однако, попал я из огня, да в полымя. Хотя… Я почему-то полюбил этот город. Называю его: мой Питер… Так, ни один другой город, даже мысленно, не называл никогда. А город, в котором я родился - менее всего «мой»...
- Я - тоже, - тихо сказала Фанни. – Называю этот город - мой Питер. Я здесь когда-то училась, с тех пор и полюбила его, навсегда. Не знаю, как я могла вернуться на юг, как могла ещё много лет прожить - без него. Не южный я человек.

   Они  оба надолго замолчали. За окном было темно. Шёл дождь.

   - Схимник, - обратилась потом к нему Фанни, тихо, - Можно, я буду вас... так называть?


  - Да. Меня, с некоторых пор, так все друзья называют.

  - Схимник, а что вы там... Такого понаписали, в своей тетради? Той самой, которую нашёл ваш друг… Выброшенной в мусорный контейнер… По которой он вас и разыскал...

  - Вы в курсе этой странной истории?

   - Да. Уже - в курсе.

   - Ничего особенного... Это был - мой черновик. В мусор он попал случайно, кто-то из соседей моих знакомых, на общей кухне, его обнаружил - и выкинул. Когда я забыл его там. Ну, несколько моих сказок там было, и несколько придуманных мною афоризмов. А ещё, стихи, карта фантастической земли, и текущие записи: телефоны, адреса… Но, найдя эту тетрадь, мой друг почему-то понял для себя что-то важное... Важное только сейчас - и только для него. Быть может о том, что он не одинок в этом мире… Что есть ещё кто-то, кто всё-таки ещё думает и даже что-то пишет. Пытается это делать. При этом, это - несомненно, реальный человек: не интел и не бот. И он захотел  меня отыскать... Быть может, вовсе не затем, чтобы отдать назад эту тетрадь. А для того, чтобы убедиться, что я существую. В моей тетради он, поэт, отыскал то, чего ему так не хватало: живого человека.

   - Прочитайте мне что-нибудь из сочинённого вами. Можно, совсем короткое.

   - Я… Не помню ничего наизусть из того, что написал. Но… Я попытаюсь рассказать вам одну из моих сказок. Она очень понравилась ему... Поэту. А он… Был так горд собой, своей «миссией на земле», своими стихами, считал себя исключительным и особенным человеком. Он читал стихи всегда и везде, где только мог. Даже – случайным прохожим. И старательно исчислял  количество написанных им стихов, как скупец считает деньги... В общем, мы  с ним очень и очень разные. То, что я разбрасываю - он пытается хранить... Но всё же, он, несомненно, талантлив. И я, как только окрепну, обязательно его навещу. Это он рассказал вам обо мне?

   - Нет. И… Не ходите туда, к нему. Он… не живёт там больше, - ответила Фанни и опустила глаза. - Расскажите лучше мне свою сказку.

   Схимник помрачнел, и, наверное, всё и сразу понял. Быть может, давно уже догадывался обо всём.

   - Хорошо. Тогда, слушайте, Фанни… Я дарю вам эту сказку, - пробормотал он тихо и грустно.


                ***

     В некотором царстве, в некотором государстве… Или, ещё так, чуть менее сказочно: в очень давние времена… Жил-был один мастер. Он создавал из камня цветы и животных, делал статуэтки людей, скульптуры и барельефы.

Однажды он решил, что сможет уже создать статую какого-нибудь бога. И, если он поставит её в своём селении, то будет всем людям этого селения большое счастье. И даже из других мест люди будут приходить сюда, чтобы помолиться. «Эта статуя должна быть прекрасной! - подумал мастер. - Но, как создать мне статую настолько прекрасную, что, глядя на неё,  люди бы вдохновлялись, и это приносило бы им исцеление, исполнение их мечтаний, веру в чудеса?»

И он пошёл к мудрецу, который жил в горах. Хотел спросить у того, всем известного мудреца, как достичь такой степени вдохновения, чтобы  увидеть прекрасных богов - а потом, запечатлеть их в камне.

     Мудрец медитировал около своей пещеры, когда к нему подошёл мастер. Он вышел из медитации и сказал, что знает, зачем пришёл к нему ваятель.

  «Но, я ничем не могу помочь тебе, поскольку я не бог, и достигаю видения богов очень редко, и не смогу тебе их описать. Тем не менее, я знаю одно: ещё выше в горах, на краю снегов, есть пещера. И там есть статуя, которая приносит всем, кто обратился к ней, исцеление и помощь. Если ты достигнешь этой пещеры и найдёшь вход в неё, то и ты увидишь эту статую. И, возможно, что тогда ты сможешь сотворить её копию в своём селении. И твои близкие и знакомые, живущие в нём, тоже получат тогда связь с божественным», - сказал мудрец мастеру.

Мастер тут же отправился в новый путь, к далёкой вершине. Там, среди снегов, он отыскал пещеру. Он вошёл в неё, и в глубине увидал фигуру в белой длинной одежде. Он подошёл к ней ближе и понял, что статуя была изваяна с таким мастерством, что казалась живой. Каждый изгиб её тела, каждый палец руки, закрытые глаза, одухотворённое лицо, складки её одежды – всё было выполнено с таким непревзойдённым совершенством, и так эта статуя была изумительна, что бедный мастер в экстазе упал перед ней на землю, и взмолился: «О, Великий Скульптор! Прости, что я хотел посягнуть на такое великолепие, достигнуть такого же мастерства в своём созидании, которого добился ты! Мне никогда  не сотворить ничего подобного; я могу лишь молиться, чтобы твоё прекрасное творение жило вечно - и никогда не было разрушенным! Ведь оно... так великолепно!»

   Потом он поднял голову, и вдруг увидел, что статуя открыла глаза и смотрит на него. А из глаз статуи струится свет. Затем, всё: и одежда, и лицо, и волосы статуи, –  утратили белизну и приобрели яркие цвета.

   - Великий Скульптор прощает тебя, о мастер! – сказала статуя. - А я, благодаря тебе, получаю вечное бессмертие! Ведь ты молился обо мне, чтобы я жила вечно; именно ты, попросил об этом моего Бога! – и прекрасная девушка, в которую превратилась статуя, улыбнулась мастеру.

  - Я несколько сотен лет просидела здесь в медитации… Я сижу здесь так давно, что люди стали принимать меня за каменное изваяние, а мои одежды покрылись льдом. Я стала проводником всех молитв приходящих сюда людей, когда они возносят их, непосредственно к Богу. Но, ещё никто и никогда не молился здесь... Обо мне. И о том, чтобы я сама получила бессмертие. Только... ты. Ты молился о том, чтобы я жила вечно… И бессмертие было даровано мне: и только, благодаря твоей молитве. А потому, я покидаю теперь эту пещеру... И становлюсь бессмертной богиней. Великий Скульптор, что создал меня - создал и каждое живое творение. И он, без сомнения, великий Мастер, которого не превзойти никому. И всё же, ты… Несомненно, станешь великолепным скульптором: потому, что у тебя чувствительное и любящее сердце.

   Сказав так, она коснулась пальцем лба  мастера, и он почувствовал жар прикосновения.

  - Помни меня. И знай, что силу творчества никогда не получить ни от каменной статуи, ни от других земных изваяний, ни даже по воле богов... Её передают... Только, от сердца к сердцу, - сказала богиня. - И сила сотворения, идущая от Великого Скульптора, сейчас, посредством моего сердца и моей любви - передаётся тебе.