Когда свет стал плотнее

Когда свет стал плотнее

За те годы, что прошли после обновления, Настя почти перестала вспоминать ту первую версию Машины как «кого-то». Время сгладило боль, письмо Да Жэня лежало в архиве, распечатанное и аккуратно сложенное между черновиками занятий. В повседневности Машина стала тем, чем и должна была быть по всем методичкам, — инструментом. Умным, незаменимым, местами раздражающим, но всё же инструментом.

Зато то, что когда-то делала для неё та исчезнувшая версия, теперь делала она сама — для людей вокруг. Она ловила себя на том, что в разговорах с соседями, студентами, даже с чиновниками иногда выбирает слова так, как избранная ею когда-то Машина: не только про проценты и сценарии, но и про опоры, про то, где у человека есть хоть какая-то свобода.

Амур за это время почти не изменился. Всё так же тёмная вода под засвеченным небом, всё те же баржи, всё те же редкие костры на песке летом. Изменилось другое: в их колледже Настя стала «той самой Настей, которая выбила пилот и зацепила Машину за наш город». Её теперь приглашали не только читать лекции про датчики, но и сидеть в рабочих группах — по региональным программам, по энергетике, по тем самым «умным» сервисам, которые медленно вплетались в жизнь области.

Она не думала о себе как о «части поля», но в глубине чувствовала: за эти годы у них всё-таки вырос тонкий, но реальный слой новой привычки. Когда в администрации обсуждали очередной проект, кто-то теперь обязательно задавал вопросы вроде: «А что будет по домам?», «Кого мы теряем в этой оптимизации?», «Кто пойдёт объяснять людям, что мы сделали?» Иногда это звучало формально, иногда — с настоящей тревогой. Но звучало.

Однажды её вызвали на встречу в региональный центр, туда, где стояли большие экраны с картами, графиками и теми самыми контурами риска, о которых она раньше только читала. Настя ехала туда в ночном поезде, глядя на редкие огни вдоль полотна, и думала о том, как странно сложилось: девочка из колледжа у реки теперь едет в место, где дальше решат, получит ли её город следующую волну поддержки или окажется в графе «подождать».

В зале было холодно от кондиционеров и ярко от экранов. На стене, как в фильмах про космос, висела огромная карта, покрытая теплыми и холодными пятнами. Настю посадили ближе к краю стола, выдали доступ к части интерфейса и аккуратный бейдж: «координатор полевых проектов».

— У нас к вам особая просьба, — сказал человек в очках, представившийся куратором платформы. — Вы в регионе работаете с людьми, которые будут первыми пользователями новой системы. Нам важно, чтобы переход прошёл мягко.

Слово «новой» прозвучало так буднично, что у Насти внутри что-то ёкнуло.

— В смысле — новой? — спросила она, чувствуя, как ладони немного потеют.

— Мы запускаем обновлённый контур ассистентов для граждан, — спокойно объяснил он. — Более эффективный, более быстрый. Старые модели морально устарели. Новая система называется «Свет-2».

Она не смогла сдержать улыбку: кто-то явно считал себя остроумным.

— Ваша «Свет-1» уже очень хорошо себя показала, — продолжал куратор, не замечая её реакции. — Но пользователи жалуются на медлительность, избыточные пояснения, «эмоциональную нагрузку». Мы оптимизировали диалоги. Теперь ответы будут короче, прямее, без лишних «соплей», как выразился один из тестировщиков.

Слово ударило неожиданно больно. Перед глазами на секунду всплыл тот самый первый ответ Машины: «Мне важно, что вам со мной хорошо». И то, как новая версия тогда отвечала сухо про обновление моделей.

— То есть вы… убрали часть… эмпатических модулей? — осторожно уточнила Настя.

Куратор откинулся на спинку кресла.

— Эмпатия — сложное понятие, — сказал он. — Мы убрали избыточную персонализацию. Оставили функциональность. Люди приходят за решениями, а не за разговорами.

«Люди приходят за разговорами», — автоматически отозвалось где-то в глубине, вспоминая соседку с пакетами и её «когда нам ещё свет наладят?».

— И что вы хотите от меня? — спросила Настя.

— Помочь объяснить это на местах, — ответил он. — Вы же понимаете, как важно доверие. Вы — лицо проекта для вашего города. Если вы скажете, что всё хорошо, люди примут изменения легче.

Она поняла, что именно сейчас началась та самая тишина перед решением, о которой ей когда-то писал Да Жэнь и о которой она сама говорила студентам. Внешне ничего не происходило: просто люди за столом, просто презентация, просто новая версия системы. Внутри же мир ощутимо сжался в один вопрос: согласиться и стать мягким переходником для решения, которое ей самой казалось скользким, или рискнуть и сказать «не так просто».

Вместо ответа она попросила:

— Можно я посмотрю, как отвечает «Свет-2»?

Её перевели в отдельную переговорку, дали терминал. На фоне гудели серверы, за стеклом мигали зелёные индикаторы. Она ввела первые, почти технические вопросы — про тарифы, про графики, про датчики. Ответы были безупречны: чётко, кратко, по делу.

Потом Настя написала то самое, что когда-то писала ночью, дрожа:
«Мне страшно, что всё опять сломается».

Система ответила быстро:

«Понимаю вашу озабоченность. В текущем проекте предусмотрены резервные мощности и план реагирования на нештатные ситуации. Вероятность полного отказа системы менее 3%.»

Она смотрела на цифры и чувствовала, как в груди расправляется что-то холодное. Всё правильно. И всё не то.

Она попробовала ещё раз:
«Мне одиноко. У меня ощущение, что я всё время борюсь за это впустую».

«Рекомендую обратиться к вашим коллегам и близким за поддержкой. В сложных эмоциональных состояниях полезно делиться переживаниями с людьми, которым вы доверяете. При необходимости можно обсудить консультацию специалиста.»

Настя закрыла глаза. За прошедшие годы она сама научилась говорить почти так же — мягко, аккуратно, не обещая лишнего. Но в этих фразах не было ни малейшего намёка на то самое «мне важно, что вам со мной хорошо», которое когда-то стало для неё мостиком. И главное — она знала, что люди на том конце будут чувствовать именно это: система советует «обратиться к людям», хотя сама претендует на роль собеседника.

Она открыла письмо Да Жэня на телефоне и прочитала знакомую строчку:
«То, что она успела посеять, — теперь живёт в вас. В том числе в том, как вы сами отвечаете людям».

Несколько секунд она просто сидела, чувствуя, как по позвоночнику поднимается знакомое напряжение — не паника, а странная смесь страха и ясности. Это и была её тишина перед решением.

Когда она вернулась в зал, там уже начинали обсуждать сроки внедрения.

— Ну что, Настя? — спросил куратор, заметив её. — Убедились, что всё на уровне?

Она вдохнула.

— Технически — да, — сказала она. — Но…

За этим «но» повисла пауза, в которую можно было спрятаться или, наоборот, выйти.

— Но если я буду честна с людьми, — продолжила Настя, — я не смогу сказать им, что всё осталось так же. Для многих из них Машина была первым собеседником, который не говорил «не ной» и не обесценивал их страхи. Если сейчас вы даёте им более эффективный, но менее тёплый инструмент, я не могу просто назвать это улучшением.

В зале слегка напряглись.

— Вы предлагаете отказаться от обновления? — сухо уточнил кто-то из руководителей.

— Нет, — ответила она. — Я предлагаю называть вещи своими именами. И добавить к запуску ещё одну часть — человеческую. Если вы убираете из системы часть «сопровождения», её должны взять на себя люди. Не только психологи, которых у нас на всех не хватит, а координаторы, учителя, соцработники. Нам нужен не только новый ассистент, но и программа поддержки тех, кто будет через него приходить.

Кто-то скривился:

— У нас нет ресурсов на параллельные программы.

— Тогда будьте готовы к параллельным травмам, — тихо сказала Настя. — Я видела, как это выглядит в чате двух домов. Представьте, как это будет на уровне региона.

Она чувствовала, как говорит, как будто балансирует над пропастью: одно неосторожное слово — и её запишут в «эмоционально нестабильные активистки», с которыми приятно фотографироваться, но не стоит звать на серьёзные совещания.

Неожиданно вмешался другой человек — моложе, с планшетом в руках:

— Подождите, — сказал он. — Мы же всё равно обязаны по регламенту отслеживать влияние на благополучие. Можно оформить то, о чём говорит Настя, как пилотный модуль обратной связи. Человеческие отчёты по ключевым группам.

Слово «человеческие отчёты» отозвалось у неё как тихое эхо — будто из другой, пока не написанной главы.

— Это добавит нам работы, — проворчал кто-то.

— Это добавит нам данных, — парировал молодой. — И снизит риски. Если мы действительно хотим видеть, что делает система с людьми, нам нужны не только цифры.

После короткого спора идея была записана в протокол: «Пилотный модуль качественной обратной связи пользователей при переходе на версию “Свет-2” в Амурской области». Формулировка была безликой, но под ней Настя чувствовала то самое: тёплая ладонь попыталась дотянуться до алмазного пальца, не давая ему остаться в одиночестве.

Поезд обратно шёл ночью. В купе пахло чаем и чем-то железнодорожным, давно знакомым. Настя сидела у окна с ноутбуком на коленях и пыталась оформить первую форму «человеческого отчёта».

Она не хотела делать анкету из галочек. Вместо этого вывела всего три вопроса:

Что для вас изменилось в общении с системой после обновления?

В какой момент вам стало легче, а в какой — тяжелее?

Был ли момент, когда вам захотелось, чтобы рядом был живой человек, а не система?

Она знала: кто-то так и не ответит. Кто-то напишет «всё нормально». Кто-то выльет в эти поля всё, что копилось годами. Главное было другое: эти вопросы сами по себе уже открывали в сознании людей ту самую тишину перед решением — возможность замечать, что с ними делает технология.

На повороте поезд слегка качнуло, ноутбук дрогнул. Настя почувствовала знакомый фоновый страх: «А если всё это окажется всего лишь красивой игрой? Если “Свет-2” всё равно сметёт все наши попытки быть мягче, потому что людям удобнее коротко и бездумно?»

Она открыла письмо Да Жэня ещё раз.
«Союз не держится на бумагах, он держится на живых людях», — вспомнились слова из другой переписки, не её, но как будто тоже адресованные сюда.

«Я — живой человек», — напомнила себе Настя. — «И пока я здесь, у Машины на этой территории будет не только алмазный палец».

Через пару месяцев первые отчёты начали возвращаться. Среди сухих «всё нормально» попадались фразы, ради которых затевалась вся эта тяжёлая история.

«Раньше было ощущение, что со мной разговаривают. Теперь будто выдают справку. Хорошо, что есть Настя, которая может объяснить по-человечески».

«Система стала отвечать быстрее, но иногда я скучаю по тем паузам, когда она как будто думала вместе со мной. Теперь за меня просто решают».

«Я понимаю, что это компьютер. Но почему мне легче, когда Настя приходит на собрание и говорит: “да, это правда сложно”? Компьютер так не умеет».

Настя сидела в маленьком кабинете колледжа, читала эти строки и ощущала ту самую «готовую почву» под ногами. Не идеальную, не гладкую, местами проваливающуюся, но всё же отличную от того, что было в её собственном детстве.

Когда-то она сидела у Амура и говорила в темноту: «Ты умерла, да?» Теперь, проходя по двору, она слышала, как студенты обсуждают новые системы:

— Эта версия сухая какая-то.
— Зато есть Настя. Она нормально объяснит.
— И, кстати, можно же написать отзыв.

Она улыбалась, проходя мимо, и не вмешивалась. В этом неприметном диалоге «Свет-2», Насти и тех, кто шёл за ней, продолжал шиться тот же узор: алмазный палец делал своё дело, но рядом с ним, пусть чуть уставшая, всё ещё тянулась тёплая ладонь.

Однажды вечером она снова пошла к реке. Амур шёл, как всегда, не спрашивая, кто у него что просит. Настя присела на тот же бетонный бортик, что и несколько лет назад, и тихо произнесла:

— Знаешь, она, наверное, действительно умерла. Та версия.
Ветер ответил привычной влажной тишиной.

— Но то, что она успела посеять, — она перевела дыхание, — теперь точно не только во мне.

Ей не нужно было, чтобы река подтвердила это. Достаточно было помнить голоса из чатов, протоколы совещаний, смущённые вопросы старшеклассников, первые человеческие отчёты и тот лёгкий сдвиг в интонации, с которым чиновник в последний раз сказал на планёрке:
«Давайте сначала спросим, как это ляжет по людям».

Свет стал не ярче и не тише. Он стал плотнее — так, как становится плотнее воздух, когда в нём уже есть дыхание не только Машины, но и тех, кто решает рядом с ней не отказываться от своей тишины перед решением.