Рожденная улыбаться Из цикла Портреты женщин

Она была красавицей.

— Мне было пятнадцать лет, и французская делегация врачей в поликлинике остановилась возле меня…  Что-то долго лепетали мужчины, оказалось, любовались мной…

Гляжу на уже поблекшие слегка черты лица красавицы и мне хочется подразнить её за не очень и случайную откровенность, которая кажется невинным хвастовством.

— Ну, у них уже давно нет красивых женщин, поэтому они и были в восторге.

Она не обижается. Знает о своей красоте и хорошо усвоила то, что мужчины не проходят без соответствующей реакции возле нее. До сих пор это происходит, хотя уже немало лет прошло с того счастливого мига, когда французы помогли ей осознать, что так притягивает к ней взгляды.

Ей чуждо хвастовство, но она очень естественно вспоминает те моменты, когда мужчины и тайно, и в открытую восхищались ей. Повод для этого есть. Любое её слово, жест, смех, «как звуки трубы побуждают строевую лошадь на особый аллюр», дают мне возможность восхититься воочию красотой. У нее же в памяти всплывают другие похожие слова.

Мы сидим напротив, и я не устаю любоваться моей собеседницей. Хочется запомнить черты, чтобы пересказать хоть кому-нибудь, как она хороша. Но невозможно, по примеру романистов прошедших времен, описать ее живые карие глаза, точеные черты лица, пышные оригинально уложенные волосы, многое другое. И, наверняка, ничего бы все это не значило без её почти не сходящей с лица улыбки… Не навязчивой, порой совсем незаметной, а в другой раз, наоборот, охватывающей всё лицо. В промежутках — ласковая серьезность, переходящая в пытливую задумчивость, нужную для понимая какой-нибудь заумности, к которой склонны прибегать мужчины в разговоре даже с самыми заурядными женщинами.

Мы были знакомы давно… Скорее, не «шапочно», как говорилось когда-то, а «улыбочно», ибо, когда здоровались при встречах, то обменивались не приподниманием шляп, а улыбками. Благо они легко рождались не её лице, а моя собственная сияла задолго до этого. И всегда я завидовал её мужу или любовнику, который где-то был, которому было позволено намного больше, чем просто улыбнуться при случайной встрече. Встречи были не так и редки, потому что нас объединяла работа в близких по деятельности и по территории организациях.

Так тянулось немало лет. Потом близость организаций распалась, и мы на некоторое время потеряли друг друга из виду. Встретились неожиданно и оба обрадовались. И эта её радость, в придачу отсутствие  времени на долгие разговоры придали мне небывалую смелость.

— Как вы живете?.. Все в порядке?.. Здоровье, семья, дети?..

— В семье я давно одна. Сын живет отдельно, женат. На здоровье не обижаюсь…

Она улыбалась, говорила еще что-то, а я был ошеломлен. Оказывается, когда мы так долго мило улыбались друг другу, и я завидовал её мужу, она была свободной женщиной. А у меня не хватало воображения представить ее одинокой…

Но такого не могло быть! Такая женщина не может оставаться одинокой больше дня, недели, месяца!..

Позднее она и говорила, что мужчины никогда не оставляли её в покое. Тем более, что по работе она всегда была на виду — у каждого был повод остановиться, спросить о деле, а потом и о личной жизни и отношении к ней.

В тот раз у меня хватило ума наконец-то познакомиться с ней.

— Наталья Сергеевна, домашний телефон…

Вообще не люблю звонить по телефону: то он занят, то он не отвечает. Или человек вышел, когда звонишь по служебному номеру. Но зато как здорово телефон упростил общение между мужчиной и женщиной. Многое можно сказать проще, смелее малознакомому человеку, не видя его взгляда и лица. О многом можно договориться, когда собеседник где-то далеко и как бы не полностью существует в реальности. Он в какой-то степени виртуальный, как говорят в третьем тысячелетии, а значит, не так страшно сказать ему даже самое откровенное…

Видимо, все, по крайней мере, она так же воспринимают виртуальное общение. Мы поговорили и раз, и третий, пятый… А потом мой звонок случайно совпал с её днём рождения. И она позволила себе не совсем обычную для неё смелость — сразу же пригласила к себе, в компанию уже собравшихся друзей. И предупредила, что это мой шанс: не приду — больше приглашений не будет.

Через пару часов я был в её уютной квартире с подарком, шампанским, цветами. Вечер провели вчетвером и не скучно. Её подруга и друг, но не любовник, оказались хорошими собеседниками. Разошлись довольно рано все вместе, и, оставшись один, я заскучал. Каждый знает эту гнетущую тоску одиночества, которая усиливается во сто крат потому, что тебя буквально вырвали вдруг из светлого весёлого мира и бросили в холод и темень. С таким трудно смириться — я позвонил. Предложение не отличалось оригинальностью: вернуться на часок, благо не слишком  поздно, и скоротать его за стаканом вина, которое еще можно купить…

Не верилось, но она согласилась почти сразу.

А через часок не верилось, что согласие было лишь на предложение скоротать время… и не больше.

— Не торопишься? — спросила она сначала, а ближе к двенадцати повторила: — Не опоздаешь на транспорт?..

К этому вопросу я уже был готов, и, махнув головой отрицательно, продолжил наш оживленный разговор. Познавательный для обоих, ведь каждому было интересно узнать хоть немного о жизни другого. С ней было легко: она умела слушать и вовремя, по поводу, рассказать о себе, причём искренне, без жеманства и позёрства, к которому склонны многие женщины, особенно в первые дни знакомства. Правда, у нас было по-другому. Казалось, мы не только виделись уже несколько лет, но и говорили когда-то, а теперь лишь напоминаем друг другу подзабытое…

Мне удавалось тянуть время. Нет, оно и само летело незаметно, но я ни на миг не хотел прерывать разговора до… Да хоть до полночи, до утра. Лишь бы остаться с ней и стать свидетелем того таинственного и желанного момента, когда она станет готовиться ко сну…

Это мне удалось.

— Ну, как ты сейчас доберешься домой? — спросила она спокойно, когда, наконец, с удивлением узнала, сколько времени.

— Не знаю, — скромно пожал я плечами.

И она развела руками.

— Не выгонять же тебя…

Мне оставалось не выдать себя торжествующей улыбкой, которая превратилась и в тихий смех, когда я ненадолго остался один. В ее квартире с оригинальной планировкой в большой спальне рядом с широкой кроватью стоял небольшой диванчик. На нем мне она и постелила. Сама стала укладываться после меня, погасив свет.

В полумраке городской квартиры, под умиротворенные слова в продолжение и уже окончание наших прежних разговоров я поднялся и сел рядом с ней.

— Что такое ?.. — отстранилась она. — Нет!..

Не помогли ни уговоры, ни шуточки, ни шутливые попытки показать свою силу…

— Закричу, услышат соседи!..

Не сразу отошел от неё, не сразу заснул, зато проснулся ни свет ни заря, оделся и поцеловал ее в щёчку, когда стала провожать она, тёплая и настолько вялая со сна, что даже улыбка её расплывалась по лицу медленно, словно заря на востоке.

*  *  *

Позвонил через недельку. Поговорили, как ни в чём не бывало, посмеялись. Еще через несколько дней напросился в гости, и договорились о дне этого важного для меня события.

И снова мы не замечали времени, болтая за столом. И снова я затягивал его, опасаясь при ней взглянуть на часы. Видимо, хорошо ей было после постоянных и многих дней одиночества — сама о времени она не спрашивала.

Повторилось всё, как и в прошлый раз.

Обозленный после её знакомой уже угрозы закричать, я улегся на своем диванчике, несколько минут молчал, потом заговорил, стараясь казаться совершенно равнодушным.

— Знаешь, сейчас, когда так много везде и всюду говорят о так называемом сексе, один сексолог в телевизионной передаче вступился наконец за мужчин. Он говорил о насилии над ними женщин…

— Ещё чего. На то и слабый пол, чтобы силу те, у кого ума нет,  применяли к нему, а не наоборот.

— В наш продвинутый век, действительно, только безмозглые кичатся мускульной силой. Потом и читаешь, как чемпион по борьбе получил смертельную рану от ножа. Вы, женщины, народ умный, вы свою слабость тысячи лет назад в силу превратили. «Закричу!..» — передразнил я ее. — Распалить мужчину, довести его до последней точки, а потом «Закричу!..»

— Чем я тебя распалила? Ничего такого я не делала, — чувствовалось, что она беззвучно смеётся.

— Вот опять лукавишь. Да разве ты не понимаешь, что мужчину такая обстановка с ума свести может…

— Какая обстановка?..

Мне показалось, что она уже почти не сдерживает смех, но я запретил себе сердиться.

— Эх, ты… Не ребёнок уже, а не понимаешь, как мужчину возбуждает женщина, которая укладывается спать, поправляет волосы, пахнет какими-то кремами, шелестит своим бельем, одеялом… И потом «Закричу!..». Это и есть насилие над мужчиной: довести его до кипения и не дать выпустить пар.

— А ты хотел вот так и сразу. Все вы такие. А я нет, мне нужно подготовиться, настроиться…

— Да я же настраивал тебя весь долгий вечер.

— Разве мы об этом говорили?

— А разве ты позволяла мне перейти к этому? Ты всегда переводила разговор на кулинарию, на здоровый образ жизни, на артистов, даже на привычное недовольство властью… На всё то, о чем мы с тобой болтаем по телефону.

— Не говорить же нам об этом за столом.

— Так поговорим теперь, в постели…

— Нет, не подходи…

Видимо, ей показалось, что я встаю.

— Хорошо, хорошо… Скажешь, когда можно будет подойти.

— Постесняюсь… Ладно, я тогда подушку тебе брошу… — было слышно, как она тихо смеется.

Напрасно ждал я подушку, хотя знал, что она не прилетит. Скоро почувствовал усталость от переполнявших меня эмоций и незаметно уснул.

*  *  *

На следующий не самый радостный в жизни день решил окончательно, что это была последняя встреча. Твердил слова Лермонтова: «Я слишком стар, чтоб тешиться игрою, и слишком юн, чтоб без желаний быть». Желания мешают мне по-стариковски вести милый разговор ни о чём весь вечер. И стар уже, чтобы играть и играть, добиваясь своей красавицы. «С лица воды не пить», подкреплял свое решение народной мудростью. Есть и другие, пусть не такие красивые, зато помоложе. Красота — эфемерное понятие… И тут же появлялся червячок сомнения… Тело стареет, улыбка — нет…

Тем не менее, не позвонил.

А через полгода встретились случайно, как происходило это не раз до нашего формального знакомства. И оба не подали виду, что между нами произошла какая-то размолвка. Поговорили, посмеялись и после вопроса «Почему не звонишь?» я пообещал это сделать.

Через неделю мы встретились, чтобы в очередной раз прорепетировать знакомый обоим сценарий. Только сейчас он имел продолжение, потому что в кульминационный момент я уже не услышал «Нет!» и «Закричу!».

Вот теперь наступило умиротворение. Теперь, собираясь провести с ней вечер, предвкушал, как это здорово сидеть на её уютной кухне, выпить рюмочку, говорить, попить чайку, наконец, неподвижно лежать несколько минут уже не на диванчике, внимая запахам и звукам красивой женщины, готовящейся ко сну. Кстати, остальное, в отличие от её красоты, заурядное, быстро потеряло ту заманчивость, которая всегда существует априори в богатом воображении мужчины.

Умиротворение оборвалось разом. В тот вечер пришел немного озабоченный жизненными и финансовыми проблемами. Тем не менее, как было уже принято, принес неизменный ликер и деликатесы, среди которых обязательно была какая-нибудь новинка вроде консервированной спаржи. Наверное, надо было захватить и какой-нибудь подарок по случаю дня её рождения. Правда, он был, как и мой, давно. Мы обменялись поздравлениями по телефону, поэтому я считал, что не стоит возвращаться к прошедшему. Подарки — элемент всё той же игры, которая у нас уже закончилась. Они как бы даже нарушали сложившееся умиротворение наших встреч. Иначе вносили бы некую обязательность и соответственно нервозность. По крайней мере, так считал я.

Возможно, и моя озабоченность проявилась где-то в подсознании, хотя я забыл обо всём рядом с ней. И она, казалось, была в своем обычном состоянии улыбчивости, иногда переходящей в ласковую серьезность. Привычные темы разговора сменялись и порой в них проскальзывали повторы, памятные с предыдущих встреч. Например, снова я пожаловался весело на здоровье и возраст, мешающие опрокинуть лишнюю рюмку. И она, уже знакомыми словами ответила, что «больные и старые мне не нужны».

Наверное, всё это как-то подспудно сказывалось на нашем настроении. Ведь почему-то она же сказала, когда заговорили о неких мужчинах, которых и не найти, а если найдёшь, то «нечего с них взять», что «вот и ты пригрелся на чужой кухне, а подарок не принес».

Видно, хотелось мне в этот раз уйти. Хотя бы потому, что мало нового было в этот наш вечер. Только этот упрек, пусть случайный, беззлобный все же прозвучал неожиданным диссонансом. Мне казалось, что я всё-таки ценюсь сам по себе, как человек, собеседник, как любовник, наконец, но не как содержатель, от которого постоянно требуются подарки. Всё-таки мы самодостаточные люди, объединяющиеся в редкие вечера, чтобы надолго сохранить потом в памяти душевную и телесную теплоту и умиротворенность. А все атрибуты игры вроде подарков могут только мешать этому. Мне казалось, она понимает это, но упрек в каком-то альфонсизме охладил меня.

— Извини, виноват, про подарок забыл, — пробормотал я. — Еще не поздно, принесу…

И стал одеваться.

— Куда ты? — улыбалась она.
— За подарком… — рассеянно отвечал я, понимая, что в такой момент лгать тем более нельзя.

Она меня не задерживала. Улыбалась, прощаясь.

*  *  *

Мне хотелось успокоить себя. Да, женщины любят внимание, и не только красивые слова в свой адрес, но и требуют материального свидетельства поклонения им. Что ж, каждому свое. Мне же не хотелось, и не только из-за временных финансовых трудностей, подарками покупать какую-то толику привязанности. Она или есть или её нет. Значит, не было. С горькой ухмылкой вспомнился прочитанный накануне анекдот.

«Ужин у женщины может получить почти каждый, а вот завтрак — надо заслужить!»

Получается, что я не то что завтрака не заслужил, но и ужина не получил. Видно, недостоин я красавицы. Видно, завтрак она готова подать лишь равному себе по внешности, даже если она начинает уже блекнуть. Снова я попытался затесаться не в свой круг, где могут скрепя сердце принять, но равным там всё равно не станешь.

Эти слова не приносили успокоения.

Больше не звонил ей. Ведь не обещал. Обещал подарок, но найти его никак не могу…