Широкая масленица. Ступень 2 я. Пролог

 1050 - 1099
   … Арина с малолетства любила с подругой Агашей, приткнувшись в уголке в потай, обмирая сердцем, пересказывать друг дружке былички всякие, о временах старопрежних, от старых бабок услышанные, от своих и чужих.
   Говорила-то чаще Ариша, Агафья боле ахала, охала, да крестилась испуганно. А подруге не сказывала, что после таких посиделок в церкву бегала, грех замаливала неведомый.
   Иной раз притыкался к ним Макарка-сколотыш, Гаврилин приёмыш. Его не гнали, парнишка тоже находил, что порассказать – и про часовню Леонтьевскую, кровью заповеданную, и про белый камень на окраине жальника, на могилке ведьминой.
   Про тот камень чего-чего не наплёл Макарка: и что лежать на нём мягко, как на перине, и тепло как на печке, даже в зимнюю стужу; и если на нём ночь переночевать – сбудется самое заветное желание.
   Верили, не верили подруги парнишке, а слушали с замиранием его побаски. Трусиха Агаша опять всё ахала да крестилась; Ариша тайком себе думала, как бы проверить, не брешет ли Макарка? Но не было у неё своих заветных желаний. Заветка появилась позже…
 
   Как-то в грибную пору забрели подруги к самой окраине Кураньей моховины; время к полудню, а грибов чуть донца в лукошках прикрыты. Агафья уперлась: дальше не пойду, назад вернёмся. Устроилась отдохнуть на широком, поваленном стволе лиственницы. Арину точно кто поманивал идти по тропке, что едва проглядывала меж травы и кочек… Остановилась у кривой чёрной сосны; дальше  быть болоту…
    А поляны такой здесь прежде не было. И избушки этой покосившейся не было тоже… Дверь на одной петле болтается, поскрипывает, под стрехой пучки травы, сухой и свежей, развешаны, окошек за травой не видать; да есть ли они?
   То ли из зарослей, то ли из треснувшего ствола дуба вышла высокая прямая старуха, села на подгнившее  крылечко…
   - Что ж застыла, красавица? Аль напугала я тебя?
   - здравствуй, баушка. А я и не боюсь ничуть. Как же звать мне тебя?
   - на что тебе имя моё? Я и сама его едва припомню. Прежде, кажись, Весеницей звали, а нынче хоть Студеницей зови…
   - Что за жерехи у тебя дивные, Весеница? То лазоревым светят, а то алым…
   - То от супруга дар, как суженой назвал…
   - а что за травка у тебя? Я такой не видала прежде.
   - ты, девица, ещё много чего не видала в жизни… Глянь - это вот разрыв-трава, это нечуй-ветер, вот одолень, и плакун-трава. Ещё много всяких травок есть на свете. Ты другой раз-от приходи одна – расскажу о них, всё растолкую, какая для какой пользы. Теперь ты уж путь сюда не забудешь. А сейчас ступай, подруга тебя заждалась…
    - А как же мне выйти, я и тропинки теперь не найду…
   - как не найти – ты оглянись…
   Обернулась Арина – тропинка стелилась ей под ноги ровная, натоптанная, будто десяток человек прошли по ней враз. А в конце тропы, вдали, ясно видно, как на стволе сидит  Агаша и машет ей рукой. Так весело побежала к ней Ариша и даже не оглянулась на бабкину поляну, и не удивилась что лукошко её полно грибов…

   Старуха не брала с Арины клятвы такой, чтобы никому о ней не сказать ни слова. Но  к Весенице Ариша одна бегала, и никто о том  не ведал. И никто кроме Арины о той бабке не слыхал. Хотелось больно Арине поделиться своей тайной с подругой, но чуть пыталась завести речь с Агашей  – точно кто кляп на язык навешивал, или сама Агафья находила чего порассказать забавного, и Арина скоро забывала, о чём говорить хотела.
   Мать Ариши как-то меж ягодниц толковала про те места, о том, что и ходить не стоит в такую-то даль, мол, малина там по ручью редка, да и мелковата. Ариша пытала её, -  не живёт ли там кто, не встречали ль кого. Мать только дивилась таким расспросам – кому там обитать-то кроме лешака…
   От Весеницы получила Арина всякое ведовство и знание о травах, о допрежней жизни на Руси, как гуляли в Новолетье, провожали Масленицу-комоедицу, свадьбы играли, обряжали покойных. И не было лучше того времени, когда не знали в Беловодье ни церкви, ни попа.
   После гостеванья у бабки снились ей костры купальные, венки по реке плывущие, суженый венок ей на голову надевал…  И стало ей сниться, что суженый тот – Макарка…
   В игрищах, коль надо парня выбрать, так она к Макарушке, прочих как и не видала… А он редко в забавы ходил, - как подрос, к древоделам определился в ватагу. Потом и вовсе ушёл в Киев…

   На исходе лета, в Осенины,  дни стояли ясные, сухие. Девушки затеяли игры-хороводы на Поляне, пришли и парни, да Макар с ними. И всё от Ариши не отходил, и так ласково глядел, или так ей уж виделось?
   И всё ждала она, - вот-вот скажет он слова долгожданные… Подружки хихикали – не отдаст тебя тятька за него! Хоть Гаврила и не обидит парня, а всё одно – сирота, сколотыш…
   И вот первый снежок пал, и растаял, а она всё ждала чего-то… И опять день стоял сухой и ясный, как обещая что-то…
   Ждала, пока не столкнулась у своих ворот с Гаврилой.
   - метил, вишь, тебя за Макарку сватать, да он-от по своему рассудил – ушёл ноне по утру в Киев…
   Гаврила говорил ещё что-то про своего племянника, Петра, а она уже ничего не слышала…
   Не заметила, как Гаврила исчез, последний погожий день потемнел, колючим дождиком потёк по золотым листьям кленового её венка… Оскальзываясь в лужах, бежала в Синюю падь, к бабке, будто она непременно остановит, вернёт Макарку!
  На полянке, где стоять бы бабкиной дымовушке, поскользнулась в сырой траве. Поляна была пуста, только погнившие брёвна темнели сквозь беломошье.
   На обломанной ветке кривой сосны поблёскивали бабкины жерехи. И точно голос её услыхала:
«Как уйду, поминок по себе оставлю, не тебе он, береги его, кому передать, потом сама поймёшь...»

   …Много ли бабе ума надо, а  и тем Бог Лукерью обидел. Кому-то горе ума прибавляет да доброты, да не ей. Вместо того, дал господь ей немеряно зависти и обиды. Лушка завидовала всем без меры, и ей завидовали: вон какого парня отхватила! Фадейка в Беловодье не из последних женихов был: работящий, улыбчивый, да собой пригож.  Двор Петра Авдеева не самый богатый, да основательный, род старинный, из тех самых, первопоселенцев.
   Чего хотела она, о чём мечтала? Да кто её о том спрашивал? Сравнивала отецкий неприглядный домишко с другими хоромами в Беловодье, разглядывала чужие ворота, крылечки, оконца. Думала: выдадут за такого, богатого, станет она хозяйкой, большухой в таком дворе. Выбирала, за кого бы пошла сама, кабы её воля была.
   А вышло вовсе не так, как мечталось; отдали замуж, как с рук спихнули,  только бы взяли. Будто и не честью, а токмо по желанию Фадейки. В том и была первая обида неосознанная.
   И что верёвки вить из  мужа не вышло, и свекровь-немоляха ключей не отдала от хозяйства, как первой невестке, старшей ( и с чего решила, что отдадут ей те ключи?), потом и вовсе в другой двор отселили.
   Чем уж она приворожила смышлёного да простецкого Фадейку, старшего сына Арины, только ему и знать. Как встретил её малолеткой по весне у колодца, услыхал смех колокольчиком,  запомнил пухлые губки вишневым колечком, носик пуговкой; так и ждал, пока в возраст войдёт, а отцу сказал: боле никого мне не надо, опричь той Лушки.
   Куда потом делся звонкий смех,  вишневое колечко обиженно сжалось в гузку.
   Лушка знала, что про неё говорили Арине, как не советовали брать за сына. Она же и глуповата, не ленива, да леновата. Одно слово – мезонька,  младшее дитя в семье, балованная, не работница... Нашёптывали Фадейке в уши: что станет Лушка ему одних девок таскать; и вся-то родова их такая - у Савки, отца её,  их пятеро, и ни одного парня. Да мало ль того - мужики- то мрут у них. Как и Савка сам-то уцелел до си? Да кто ему позавидует, когда двор полон баб! Вон старшая-то по осени воротилась из под Мурома с двумя спиногрызами, муромчанина своего в сырой земле оставила...
   Покуда невеста подрастала, через улицу жениху ставили свой двор; там и надорвался Пётр, тягая дубовую лесину. Ещё на свадьбе да влазинах гулял хорошо, а как стихло веселье, так и слёг, и больше уж не поднялся…
   Мать её родная, Савчиха, давно не державшая порядка в своём дворе, перед свадьбой наставляла: будь Арине божаточкой, дочерью приёмной, кланяйся чаще. Тебе бог не дал разума великого, что уж там Фадейка твой, а за Ариной будешь  как за каменной стеной.
   Пока в девках бегала, была она для всех просто Лушка-мезонька; а после свадьбы в улицу вышла, покрасоваться в бабьей нарядной покруте, -  вышитая опоясочка, мужнин подарок свадебный, тонкий стан охватила туго, поделила его плотно надвое; парчовый повойник на круглой головке, покрыт затейливо расшитым убрусом. И покатилось по улице слово, пущенное с усмешкой: трёхтыковка.
   Да как никак, а прожили Фадейка с Лукерьей девять лет без малого, - он с улыбкой, она с обидой. Четверых детишек подращивали, да пятый на подходе. И здесь Лукерья обиду сыскала на мужа: почто парнишка один, а то всё девки…
 
   …На исходе сырого тёплого лета на торгу среди бела дня, в судорогах пал  человек неведомый, будто б из Ярослава-города, ночевавший у Ульяна Авдеева. Почто приезжал тот человек, про то Ульян толком не знал, да и сказать не успел, - сам убрался к утру, промаявшись ночь.
   Ещё не стих шепоток по Беловодью о грехах Ульяна, а через неделю на погост отправился последний его челядинец…
   В полях дожинали хлеб, а смерть уже шла собирать свою жатву, брела от двора к двору, опустошая их один за другим.
   Никогда Арина не молилась столько, как в эту гнилую осень, отмаливая каждую родную душу у застывших ликов святых. Может, эти мольбы хранили до поры двор Фадейкин.  А Арина осталась зимовать одна в опустевшем доме… Вместе с попом Мелентием ходила она по притихшим улицам, по дворам выхаживала хворых, кого ещё можно было спасти, прибирала покойных, помогала попу вывозить их на погост. Ночами, как из-под спуда, вынималась глубоко спрятанная боль: как там Макар, один, в лесу? Жив ли?
   Где весёлые капустники, где долгожданные свадьбы? Вслед за первым белым снегом -  в раскисшей грязи редкие тележные колеи, цепочки торопливых следов. Только злые колючие дожди, ветер свистит по размокшим улочкам, не пытаясь разогнать тяжёлые тучи, бурлит по серым водам Молосны, обламывает по берегам сухие ветки черёмух…
   …Зима укрыла следы гнилой осени, просинец спрятал скорбные колеи и свежие холмики на погосте…
И было Стретенье; старики, обойдённые Марой, вышли на завалинки; была и Масленица, - откричали детишки веснянки...
   Следующая погребальная дорожка пролегла  для Фадейки...

   ...Полыхнуло перед рассветом, ещё по темну. То ли девка-челядинка затопляя на ночь в печи огонь, не прикрыла заслонку путём, - кто теперь скажет?
   ...Лушка с Фадейкой стояли на талом снегу,  она в домашних опорках, в накинутой на плечи ватолой, он босой, в сырой рубахе, двое малых у него на руках, двое цеплялись за её подол, да одно в брюхе, да вечная обида в её голове, ещё не понятно на кого.  Пламя поднялось высоко, и осело под первым весенним дождём,  вместе с крышей их дома
   Рассвет они встретили у Арины; тут же кстати оказалась и Агафья. Она и подсказала Лукерье, -  в горницы детей не водить, идти до поры в летнюю поварню, пока поп не освятит запустевшее жильё.
   Лушка тихо,  мищечкой, стояла у печи, сложив руки на брюхе, как пришибленная бедой, пока Арина возилась с внуками, а Фадейка готовил баню.
   Не помогли Фадейке ни горячая банька, ни материны зелейные травы, ни слёзные молитвы её перед божьей матерью. Захрипел он к вечеру другого дня, а ночью отпел его поп, накануне освятивший горницу.
  Предсказывали бабки вдовице - будет сынок; да на Красную горку родила Лукерья дочку-сиротинку, Ульяницу, последнюю утеху мамкину, последний укор Фадейке, что вот опять девка, не сын...
   С тем и шагнуло Беловодье в новый, кем-то отсчитанный год и век.