Детство

«…И был я там, и Он тоже был там, рядом со мною… и мы вместе разглядывали цветы, они такие нежные…» — Фарней Исир, «Таст Минувших дней»



Луч Прота, тонкий и острый, как лезвие только что отточенного серпа, прокрался сквозь щель в ставне и упал прямо на веко мальчика. Он поморщился, повернулся на бок, уткнувшись лицом в грубую шерсть одеяла, но свет был упрям. Он скользил по стене, где вчерашняя игра в тени от лучины оставила причудливые узоры, и наконец, снова нашел его лицо. Спать дальше было невозможно.

Мальчик потянулся, сел на своей короткой лежанке, сложенной из глины и досок и укрытой сеном. Комнатка была крошечной, словно гнездышко, вылепленное птицей под самой крышей. Стены, сбитые из толстых, темных от времени плах, хранили запах старого дерева, дыма и сушеных трав. В углу, на деревянном колышке, висела его рубаха из небеленого льна, а рядом – короткие штаны, подпоясанные тонким ремешком. На полу, утоптанном до глиняной твердости, лежала одна-единственная игрушка – конек, грубо вырезанный отцом из корня хвойника, с гривой, обозначенной зарубками.

Но главным украшением комнаты был свет. Теперь, когда глаза привыкли, мальчик видел, как пылинку пляшут в золотом столбе, пробивающемся сквозь ставню. Они были как живые духи домашнего очага, и он, затаив дыхание, следил за их хороводом. Потом его взгляд упал на маленькое оконце, затянутое промасленным пузырем. Оно было мутным, но через него проступал мир: кусочек неба, окрашенный в нежные цвета утра – от бледного, как льняной холст, у горизонта до лазурного выше.

Он быстро натянул одежду, ощутив прохладу грубой ткани на коже, босыми ногами ступил на прохладный пол и выскользнул из своей каморки в сени.

В большой избе пахло иначе – теплым хлебом, дымком от еще тлеющих в печи углей и чем-то сладковатым, бабушкиным. В центре, за массивным дубовым столом, сидели две женщины. Его мама, склонившись над глиняной миской с зерном, перебирала его длинными, ловкими пальцами. Волосы ее, цвета спелой ржи, были заплетены в одну густую косу и убраны под простой полотняный повой. Лицо, загорелое и гладкое, с легкими лучиками у глаз от постоянной улыбки, было серьезным. Рядом, в темном углу на лавке, пряла кудель бабушка. Она казалась вырезанной из старого, мореного дуба – сгорбленная, в темной поневной юбке и такой же темной рубахе, покрытой вышитым узором по вороту и обшлагам, узором, смысл которого знала только она. Ее лицо было похоже на высохшее зимнее яблоко, но глаза, маленькие и глубоко посаженные, горели живым, острым светом.

— …и сказал, что без благословения Идосов и путь не начнет, — тихо говорила мама, не поднимая головы от зерна. — Уж больно далек Казарид. Три хода Нитры, не меньше. И встречные ветра могут быть.

Бабушка что-то пробормотала в ответ, и веретено в ее руках закружилось быстрее, тонкая серая нить тянулась из пушистой кудели, как паутинка. Мальчик не стал вслушиваться. Мысль о дальнем пути отца заставляла его сердце сжиматься от смешанного чувства гордости и тревоги, но сейчас им владела радость утра. Он пролетел через горницу, как птичка, бросив на ходу: «Да агас ору Окхо-бон!», что значило «Да здравствует утро Великого!», что чаще всего слышал он это от своего отца, и не придавался смыслу этих слов, потому как и сам толком не понимал их значения, и выскочил в открытую дверь, на улицу.

Воздух обдал его свежестью, запахом влажной земли и первой росы. Он босыми пятками побежал по прохладной, утоптанной тропинке прямо в сад. Сад был его царством. Небольшой участок земли за плетнем, который его мама и бабушка лелеяли годами. И сейчас он был в полном, ослепительном цвету. Мальчик замер на краю, затаив дыхание. Вот высокие, статные дремлики, похожие на пурпурные свечи, устремленные к Проту. Их бархатные лепестки были усыпаны мельчайшими капельками росы, которые переливались всеми цветами радуги. Рядом стелился ковер из невестиц – мелких, нежных цветков, белых, как первый снег, с сердцевинкой, похожей на крошечное солнышко. Их аромат был тонким и сладким, он кружил голову. А в тени, у самого плетня, горели синим пламенем окоемы – их темно-синие, почти фиолетовые венчики с ярко-желтой серединой смотрели на мир с тихой, глубокой мудростью. Мелиссы уже начали свой размеренный, деловой гул, перелетая с цветка на цветок, и это гуденье было лучшей музыкой летнего утра.

Мальчик осторожно, чтобы не примять стебельки, опустился на колени, погрузившись в созерцание. Он знал каждый цветок, каждый бутон, наблюдал, как за день раскрываются лепестки, как поворачиваются они вслед за путями светил – Прота, золотого и жаркого, и Нитра, серебристого и прохладного.

Взгляд его оторвался от цветов и упал на фигуру у ворот. Отец. Он стоял, опершись на косяк, и проверял длинный, обтянутый кожей лук. Отец был высок и строен, как молодое дерево. Его рубаха из грубого, но добротного холста была подпоясана широким кожаным поясом с медной пряжкой. На ногах – поршни, крепко обвязанные ремнями до колен. Лицо, обветренное и загорелое, с проседью в темной, подстриженной в кружок бороде, было сосредоточено и спокойно. Глаза, серые и ясные, смотрели куда-то вдаль, за пределы сада, туда, где лежала дорога на Казарид. В его позе, в медленных, уверенных движениях, когда он перебирал стрелы в колчане, чувствовалась спокойная сила и решимость человека, знающего свой путь. Мальчик смотрел на него с почтительным восхищением, но не посмел подойти и побеспокоить. Отец был сейчас в ином мире – мире долга, дорог и далеких святынь.

Мальчик снова обратился к цветам. Время текло незаметно, как ручей подо мхом. Тени укоротились, Прота и Нитра, два брата-светила, сошлись почти в зените, один источая щедрое тепло, другой – мягкий, рассеянный свет. Жара становилась ощутимой, и мелиссы притихли.

Мальчик потянулся, чтобы погладить бархатистый лепесток дремлика, и вдруг заметил, что он не один.

Рядом, на самой земле, подставив лицо свету, сидел мужчина. Он появился так тихо, что мальчик не услышал ни шага, ни шороха травы. Мужчина был одет просто, даже беднее, чем любой пахарь в их полисе: посконная рубаха и такие же штаны, темные от дорожной пыли и потертые на коленях. На ногах – простые башмаки, но сплетенные с такой искусностью, какой мальчик еще не видел. Лицо странника было странным. Оно не было старым – на нем не было глубоких морщин от забот, как у бабушки, но и не молодым. Кожа казалась темной и грубой, будто обветренной не одной сотней сезонов, но взгляд… Взгляд его был глубоким и тихим, как вода в лесном омуте, куда не заглядывает солнце. В этих глазах отражалось и небо, и цветы, и сам мальчик, но казалось, что за этим отражением лежат бездны времени – память о первых рассветах, о том, как распускался самый первый цветок, о вкусе первой капли дождя. Его руки, лежавшие на коленях, были сильными, с узловатыми, как корни старого дуба, суставами, но прикосновение их к стебельку невестицы было невесомым, как дуновение ветерка.

Мальчик не испугался. В страннике не было ни угрозы, ни величия. Была лишь глубокая, веками накопленная усталость и нежная, почти невыразимая грусть, смешанная с тихой радостью. Мужчина повернул к нему лицо, и в уголках его глаз легла тень улыбки, легкая.

Мальчик улыбнулся ему в ответ, широко и доверчиво. И подвинулся, освобождая место среди стебельков и цветов. Странник кивнул, с благодарностью, будто ему предложили место не на земле, а на княжеском пиру, и медленно опустился рядом. Он прилег на бок, подперев голову рукой, и его взгляд слился с взглядом мальчика, устремившись к синему окоему.

Они лежали так рядом, ребенок и гость, чье дыхание, казалось, было ровным ритмом самой земли. Они разглядывали прожилки на лепестках, наблюдали, как ползет по листу букашка, как дрожит от тяжести нектара тычинка. И о чем-то говорили. Говорили тихо, так тихо, что даже мелисс, пролетевший мимо, заглушал их слова своим басовитым жужжанием. Мальчик жестикулировал, показывая на самые красивые бутоны, а мужчина кивал, и в его бездонных глазах вспыхивали искорки понимания, будто он впервые видел это чудо, и в то же время узнавал в нем что-то давно и глубоко забытое.

А над ними, в вышине, медленно плыли по небесному океану два светила, Прота и Нитра, заливая сад, цветы и двух лежащих в траве собеседников – одного, чья жизнь была впереди, и другого, кто помнил, как начиналась сама жизнь – немеркнущим, вневременным светом.

12.25.20.06.6838 г.

22.10.17.12.8908 г.


03.02.2026