ЦА-регион как инструмент чужих стратегий

Центральная Азия сегодня - не просто географический регион, а многовековой «клубок интересов» внешних игроков, встроенный в глобальные стратегии, которые далеко выходят за пределы его границ. Любая попытка говорить о самостоятельности или субъектности региона сталкивается с неизменной реальностью: даже самые искренние патриотические инициативы и интеллектуальные проекты встроены в чужие надсистемы и перерабатываются в инструменты чужих интересов. Историческая роль ЦА как буфера, транзитной зоны и источника ресурсов предопределила её современный статус: здесь разрешено жить, быть, говорить, проявлять активность - но не менять правила игры. Региональная идентичность остаётся символической маской: этнические, культурные и патриотические маркеры функционируют в рамках того, что можно назвать «разрешённой автономией». Любой акт инициативы, даже на уровне отдельного человека или локального проекта, через цепочку рукопожатий и структур надсистем превращается в инструмент чужой стратегии. Центральная Азия XXI века живёт в состоянии управления через встроенные коридоры, где «борьба» и «действие» возможны, но только в границах, очерченных сильными игроками.

ИДЕНТИЧНОСТНАЯ УЧАСТЬ БЕЗ ПЛАТФОРМ СУБЪЕКТНОСТИ
Идентичность перестала быть преимущественно гуманитарной категорией. Сегодня это функциональный актив. Она работает как допуск к рынкам, как механизм перераспределения рисков, как основание легитимности элит и как аргумент во внешней политике. Идентичность больше не отвечает на вопрос «кто мы?», а на лишь вопрос – «на каких условиях с нами считаются?». Именно поэтому она стала геоэкономической и геополитической. Отсюда и ощущение цивилизационного сдвига. Трамп, кризисы в ЕС, рост Китая, неопределённость России, гибридные войны – это не хаос в котором прибывает ЦА-регион, а симптом одного процесса. Старые центры больше не способны поддерживать универсальные рамки смысла и гарантировать периферии стабильные роли. Центральная Азия десятилетиями существовала в логике внешней ориентации – «на кого равняться», «к кому примыкать», «чьими правилами играть» и «а не замахнуться ли нам… на свое собственное». Но, эта логика сломалась.
Регион действительно оказался в положении, где для крупных акторов он либо транзит, либо сырьё, либо буфер. Это не моральная оценка, а структурный факт. Ни США, ни ЕС, ни Китай, ни Россия не рассматривают ЦА как субъект формирования глобальных правил. Максимум – как пространство реализации собственных интересов. Следовательно, ориентация «на них» больше не даёт ни устойчивости, ни развития, ни смысла. Отсюда первый вывод для отдельных стран региона – национальная как региональная идентичность больше не могут быть чисто культурными или этнографическими. Они обречены быть операциональными и быть способными определиться в вопросах: Чем каждая отдельная страна и регион в целом являются в цепочках формирования добавленной стоимости? Какую функцию они выполняют в региональной безопасности? Какую институциональную компетенцию предлагают (логистика, финансы, данные, энергия, агро, кадры)? Какие риски они умеют снижать для партнёров? Без ответа на эти вопросы идентичность превращается в риторику, а риторика – в имитацию суверенитета. Что чаще всего и происходит в настоящее время.
Центральноазиатская идентичность возможна, но не в том виде, в каком о ней обычно говорят. Если под ней понимать «общую культуру», «общее прошлое», «общие ценности», или тем более «новую цивилизацию», то выглядит это как блеф. Т.к. центрально-азиатская идеологическая конструкция остается без серьезного материального основания. Но если рассматривать идентичность как коллективную функцию, а не как «душу региона», ситуация меняется. Реалистичная центрально-азиатская идентичность может быть только: инструментальной, ситуативной и модульной.
Центральная Азия не может сказать: «Мы – едины!». В регионе нет согласования единой инфраструктуры и ее разрывают транзитные коридоры. В ЦА востребована координация водных, энергетических и миграционных режимов и каждая отдельная страна в одиночку не способна этим это управлять. Пространство не выступаем единым переговорным контуром. А также Центральная Азия имеет минимальный региональный рынок, оставаясь просто «внешним придатком» для других игроков. Это не ЦА-идентичность в гуманитарном смысле, потому что нет режима совместного выживания и позиционирования.
Пока ЦА-идентичность выступает как выжимающий конкурентный фактор для национальных идентичностей. Любая попытка сделать общее важнее странового приведёт к сопротивлению элит и обществ. При этом все понимают, что такая идентичность должна существовать как надстройка, а не замена. Рок центрально-азиатской идентичности – невозможность возникнуть снизу. Ни из культуры, ни из истории, ни из «осознания общности». Она возможна только как продукт прагматического расчёта элит, давления внешней среды и страха остаться в одиночку между крупными игроками. Если этого давления окажется недостаточно, то региона как субъекта не будет. Будет география, но не политическая реальность. Поэтому вопрос не в том, «реальна ли ЦА-идентичность?», а в другом – какова цена её отсутствия?
Истоки возникновения такой актуализации возникли давно – еще в процессах колониальной драмы, в которую регион остается погруженным с начала XIX века. Полученное и наследованное отставание – объективная причина последующих попыток догнать и определяться с вариантами своего статуса. Но, инициатива утеряна и влезть на подиум среди равных не удастся в обозримом будущем. ЦА-субъектность сомнительная перспектива для игроков второй лиги, потому что игрокам высшей лиги пересматривать правила с переходом на уважительную тональность не с руки Даже игроки первой лиги не видят в ЦА равных. Региональные амбиции если и будут поддерживаться из вне, то только с позиции «навредить конкурентам». Поэтому «маленькая ЦА-шестеренка» пребывает в состоянии ожидания угроз переконфигурации.
Регион с точки зрения мировой системы никогда не был первоплановым актором. Статусная деградация доколониального, колониального и текущего пост-колониального периода создала структурный дефицит инициативы. Регион привык быть объектом внешних решений, а не субъектом. Попытки «догнать» мировых лидеров в терминах экономического, технологического или политического влияния – являются неизбежно компенсаторными и, по сути, лишь реактивными. И, «выход на подиум на равных» – почти недостижимая цель. Любой первый игрок не станет снижать собственный статус ради того, чтобы сделать кого-то вторым более заметным. Поэтому субъектность региона ограничена рамками «второй лиги». Стратегически Центральная Азия может действовать только в нишах, где влияние крупных игроков минимально или где возможна игра на противоречиях – «навредить конкурентам» перспективного партнера, который обещает уважать.
Именно это определяет природу региональных амбиций. Они не могут быть автономными или проактивными в глобальном масштабе. Любая попытка собрать ЦА-субъектность сталкивается с двумя факторами: структурной слабостью и постоянной угрозой внешней переконфигурации, когда крупные игроки легко перераспределяют роли и ресурсы в регионе. Можно даже сказать, что Центральная Азия не имеет исторического или структурного «запаса инициативы», а любые региональные амбиции возможны лишь как тактический инструмент второстепенной значимости, а не как реальная платформа субъектности.

«НИППЕЛЬ» ДЛЯ СТРАВЛИВАНИЯ НАПРЯЖЕНИЯ
Большинство публичных «анализов» или «объяснений» нынешнего положения Центральной Азии не имеют под собой самостоятельной аналитической ценности и не претендуют на стратегическую субъектность региона. Они либо демонстративны – показывают «уровень компетентности» авторов, либо инструментальны – служат обоснованием для финансирования проектов, которые реально продвигаются в интересах чужих глобальных стратегий. То есть любое шапкозакидательство вроде «ЦА должна стать самостоятельным игроком» или «регион наконец-то может реализовать потенциал» не более чем риторическая маска. Фактически, регион остаётся в многомерной западне: давление крупных акторов, структурная зависимость, дефицит внутренних ресурсов инициативы. И эта западня не «временная», а системная. Она рождена из сочетания исторических фиаско, внешней конкуренции и внутренней фрагментации.
Региональные амбиции, если и существуют, то не подкреплены ни реальной субъектностью, ни возможностью долгосрочного влияния на правила игры. Любое внешнее финансирование, «патриотические проекты» или экспертные рекомендации часто являются лишь частью чужой стратегии, где ЦА выступает либо полем, либо мелкой шестерёнкой. Чтобы донести это до «говорящих голов», вызывающихся организовывать громкие по тематике дискурсы, нужен подход, который показывает не эмоции или нравственные аргументы, а структурную реальность и ограничения действий. Простые лозунги здесь не сработают – важно продемонстрировать причинно-следственную связь между их риторикой и фактической беспомощностью региона.
Фокус на системной позиции строится на том, что регион – это второстепенный игрок в глобальных конфигурациях. Любая субъективная риторика не меняет правил игры: основные решения принимаются вне региона, а его «патриотические инициативы» не дают доступа к этим решениям. Демонстрация инструментальности дискурсов о статусе не выходят из формата тщетных попыток усилить «субъектность». Постольку поскольку это не стратегические действия, а спровоцированные многоступенчатые манифестации служащие в итоге инструментом внешних акторов. Регион получает «коридор», где разрешено говорить и планировать, но ничего не решается реально. Визуализация роли региона выражается в простейший образе – «задний двор» как место, где можно гулять, обустраивать площадки, но landlords дома определяют, как обустроить это пространство. Любая активность там лишь имитирует участие, но на стратегические решения влияния нет.
Сравнительным примером может служить аналогия с экономикой: «Регион может запускать проекты и получать гранты, кредиты, но правила распределения капитала – без локальной субъектности. Можно громко рассказывать, что это «своё дело», но деньги и права на решения остаются у главных игроков. Главное, что нужно понять: дискурс о ЦА-идентичности сам по себе не трансформирует субъектность. Реальная субъектность возможна только через структурную компетенцию, экономическую значимость и способность влиять на правила, а не через красноречие. Краснобайство или даже поиск смыслов и решений в рамках манифестаций это – запрограммированный «ниппель» для стравливания напряжения. Претензии на субъектность если и озвучиваются в ЦА, то ноги у них растут из иных стратегий и провоцирующих факторов.
Любая «откровенность, чистота и благие помыслы» в любом случае встраиваются в чужие над-стратегии. Отсутствие региона на мировой сцене в качестве единого и субъекта в эпоху индустриальных империй и колониальных устремлений XIX-XX веков навсегда определило роль ЦА. У региона почти вечная зависимость от Китая (Шелковый Путь, культурное и эргономичное влияние, смыслы, технологии, сети и пр.). Эпоха колонизации ввела эту землю в статус раздираемого пространства в контексте Большой Игры. Это же переросло в современную глобальную действительность практически на тех же принципах. И, в итоге все те же акторы – Евразия, Океания и Ист-Азия. И никакой самостоятельной Центральной Азии не подразумевается. Поэтому любой внутренний дискурс об идентичности упирается в отсутствие исторической субъектности. Позволено говорить об историческом наследии «в латах и шоломах», предводителях и богословах, а летать в космос и создавать ИИ – только в рамках очерченных «старшими братьями» контуров.
Исторический дефицит субъектности закрепляет для региона структурное подчинение. Другие регионы исторически формировали свои центры силы и свои правила, тогда как ЦА оставалась транзитной зоной, культурно-символическим и сырьевым придатком. Отсюда следует, что любая попытка «возродить» субъектность без внешней трансформации глобальных правил обречена на имитацию. Потому что настоящая автономия возможна только через долгосрочную концентрацию технологических, экономических и институциональных ресурсов, которые создают реальное влияние на крупные центры. А это – процесс столетий. И, таким образом, получается, что вся локальная амбициозная риторика функционирует в режиме разрешённого дискурса: это инструмент стравливания напряжения и символического самовыражения, а не реальных действий.

КЛУБОК ЧУЖИХ ИНТЕРЕСОВ И СТРАТЕГИЙ
Настоящая автономия возможна только через долгосрочную концентрацию технологических, экономических и институциональных ресурсов. По средствам них возможно реальное влияние на крупные центры. А так как это – процесс столетий, то есть реальная опасность, что и сама такая попытка при своем возникновении будет инкорпорирована в смыслы над-систем, к которым ЦА не имеет никакого отношения. Многовековая и даже много тысячелетняя роль «рекетиров» и буферной зоны привела к тому, что с Центральной Азией на равных уже долго никто не разговаривает. Паттерны поведения, отложившиеся в доколониальные эпохи в сознании региональных сообществ, воспринимаются как бессмысленные, хотя и исторически порой весьма грозные.
Даже если регион частично европеизирован и глобализирован, а также предпринимает стратегическую попытку накопить ресурсы для автономии, эта попытка неминуемо будет инкорпорирована в чужие надсистемы. Любое движение ЦА сверху или снизу – будь то технологические проекты, экономические инициативы или институциональные реформы – воспринимается «старшими игроками» как часть их карты, как элемент их стратегии. Регион сам по себе не формирует правила, а адаптируется к уже существующим. Историческая роль Центральной Азии сводится к буферу и транзитной зоне.
Структурная «недосубъектность» не просто историческое обстоятельство. Она – это психо-социально закреплённая категория, влияющая на восприятие любого потенциала региона. Любой проект или дискурс автоматически встраивается в чужие рамки. Это как если бы ЦА могла играть только на чужой шахматной доске, с чужими фигурами, по чужим правилам. Более того сам регион это – клубок чужих интересов и стратегий, пролонгированных на века. Иными словами это – «Овраг цивилизаций», где можно быть, казахами, узбеками, кыргызами, туркменами, таджиками, каракалпаками, уйгурами, переселенными корейцами, турками, кавказцами и прочими с претензиями на свою собственную этническую идентичность, но выполнять роли согласованные с учетом степеней вовлеченности в стратегии над-игроков. Можно даже сказать, что любой рядовой представитель из ЦА-региона с патриотическими взглядами и убеждениями, думая, что он/она влияют на выбранный ими контекст их жизни, в любом случае через шесть рукопожатий могут выйти на основание «шупальца» своей роли где-то весьма далеко от региона.
Метафора «клубок чужих интересов и стратегий» – полностью отражает системную природу положения ЦА. Региональная идентичность и локальные патриотические чувства реально существуют на уровне культурного, этнического и символического, но функционально и стратегически они встроены в чужие надсистемы. Любой человек с «патриотическими намерениями» на практике оказывается связующим звеном в глобальной цепочке чужих интересов. Другими словами, этническая идентичность и локальный патриотизм – это «маска» и канал, через который над-игроки структурируют и мобилизуют ресурсы. Даже самые искренние попытки «влияния на собственный контекст жизни» перерабатываются в чужих сценариях. Это накладывает жесткие ограничения, в которых регион может играть, но никогда не задаёт правила игры и его участие всегда встраивается в чужие рамки.
Эта картина хорошо объясняет, почему дискурсы о «ЦА-субъектности» обречены на символический характер. Реальная субъектность возможна только через независимое формирование экономических, технологических и институциональных ресурсов, но любые такие инициативы мгновенно воспринимаются и интегрируются в чужие стратегические цепочки. Любой житель региона не существует вне чужих стратегических контуров. И, это не заслуга глобализации. Он автоматически по факту своего рождения становится элементом «игрового поля» над-систем: его труд, перемещение, социальные связи и ресурсы начали встраиваться в более крупные схемы влияния и интересов внешних акторов еще с эпохи Большой Игры. Другими словами, личная жизнь, локальная инициатива или даже патриотические мотивы человека превращаются в факторы, которые перерабатываются в чужих стратегиях. «Шупальца» надсистем охватывают все уровни, от простых бытовых действий до высоких дискурсов о субъективности региона. Это структурно закрепляет то, что реальной автономии нет, а любая попытка самостоятельного действия мгновенно интегрируется в чужую систему.
По субъектнойсти региона можно провести аналогию с игрой в Го, когда неискушенный игрок обречен перманентно играть с профессионалом, который зарабатывает на любой партии хоть валютой, хоть бартером. Такая метафора отражает суть структурного положения ЦА. Региональная субъектность, даже если она формируется через морально-этические или интеллектуальные инициативы, не выходит за пределы игрового поля внешних игроков. С точки зрения глобальной системы, ЦА – это «неискушенный игрок» в партии Го. Он может обладать талантами, навыками, пониманием локальных процессов, но правила, режим, тактика и ритм самой игры задаются профессионалом. Любая попытка проявить автономию или стратегическую инициативу перерабатывается извне в пользу старших игроков, которые получают после каждого хода. То есть регион может аккуратно расставлять свои «камни», но выигрывать по-настоящему не будет. Его субъектность ограничена: она проявляется лишь как символическая игра и инструмент, на котором старшие игроки зарабатывают свои преимущества, будь то ресурсы, влияние или стратегический контроль.

ВСТРОЕННОЕ МОРАЛИЗАТОРСТВО vs. ПОНИМАНИЕ КОНТЕКСТА
Если у кого-то в ответ на все изложенное выше возникнет желание спросить: «А что, теперь сидеть сложа руки?». Тогда стоит обратить внимание на структурную реальность: даже иллюзия пассивности – встроена в чужие надсистемы. Любая инициатива или ее отсутствие превращаются в инструмент чужой стратегии, и только осознание этого факта реально меняет подход. Действовать можно, но осознанно, т.к. любая инициатива без изменения правил игры превращается в «ниппель» чужой стратегии. Речь не о пассивности, а о понимании природы и границ влияния адептами ЦА-идентичности. Ведь, реальная субъектность требует либо долгой концентрации ресурсов, либо умения использовать правила чужих надсистем в своих тактических целях.
Сидеть сложа руки бесполезно, но действовать слепо – ещё хуже. Осознание своей роли в чужих структурах – первый шаг к хоть какой-то стратегической эффективности. Идея здесь в том, чтобы показать, что любое участие неизбежно, но эффективность зависит от понимания контекста. Какое-то ни было «героическое» вмешательство в действительность без этого понимания лишь укрепляет чужие над-системы. А, положение Центральной Азии аналогично тому, когда муравейник одного вида муравьев, захвачен более сильным видом. В такой ситуации взрослые особи, которые могли бы управлять процессом, уничтожены или деморализованы, а молодое поколение – личинки – уже несколько поколений воспитываются в режиме предустановленного подчинения. Всё, что делается, происходит не по вашей воле, а в рамках заранее заданной структуры. Любая «инициатива» – это часть чужой игры, и понимание этой структурной реальности – единственный способ перестать иллюзорно считать себя независимым.
Во;первых, следует зафиксировать принцип, что в иерархических надсистемах борьба не подавляется сразу, потому что в этом нет необходимости. Современное управление работает иначе: не через уничтожение, а через градуированное наказание и коррекцию поведения. Любая попытка «бороться» внутри разрешённого коридора становится поводом для настройки давления, а не для ликвидации. В таком режиме не нужно сопротивляться, чтобы вас наказали. Достаточно начать выходить за роль – и система сама применит соразмерные меры.
Во;вторых, если объяснить реальный статус ЦА-региона без эмоций, то регион – не враг и не конкурент. А значит, его не уничтожают. Его эксплуатируют. Центральную Азию не воспринимают как угрозу. Это пространство воспринимается как обслуживающая форма – источник ресурсов, буфер, инструмент стабилизации чужих контуров. И здесь возникает ключевая формула, в которой врагов уничтожают, а инструменты – перенастраивают.
В;третьих, аккуратно, но жёстко следует найти подходящую метафору, не как insult, а как модель. В ней статус ЦА-региона ближе к управляемым популяциям. Регион сохраняют, пока он полезен, корректируют, если что-то в нем выходит за пределы допустимого и заменяют, если эффективность падает. Это можно усилить тезисом «Это не колониализм XIX века. Это менеджмент XXI-го».
В;четвёртых, существует ловушка «борьбы». Очень важно уразуметь навсегда, что любая борьба внутри разрешённого коридора (не разрешенных просто не существует) не угрожает системе, а наоборот – подтверждает её контроль. Протестанты и riots, если такие стихийно возникают, могут бороться ровно настолько, насколько это им разрешено. И контрольный удар: Если борьбу/протест/возмущение можно измерить, профинансировать, обсудить на панели и отчитаться по KPI – это не борьба, а функция.
В;пятых, финальное парирование на любое возможное возмущение: Вопрос – «Что теперь, смириться?» имеет ответ - «Необходимо перестать путать действие с субъектностью. Можно быть очень активным и при этом оставаться полностью управляемым». Самое опасное состояние – это не подчинение. Это подчинение, принимаемое за самостоятельность».
В связи со всем этим изложением, любой «говорящей голове» или дискуссионному клубу/площадке, где поднимаются и муссируются публично идеи о ЦА-идентичности и субъектности не стоит давать прямых инструкций, а предложить набор провокационных вопросов, через которые они сами увидят границы своих действий и роль региона в чужой надсистеме. Вопросы должны быть структурными и показывать, где заканчивается реальная автономия, а где начинается «разрешённая активность».
Примеры таких вопросов: Кто на самом деле задаёт правила игры в вашем секторе или области интересов? Какие ваши действия действительно изменяют стратегическую реальность, а какие встроены в чужие надсистемы? Насколько ваши инициативы зависят от решений внешних центров силы, ресурсов или инфраструктуры? Если ваши усилия будут успешны, кому это принесёт реальную выгоду: региону или старшим игрокам? Можете ли вы самостоятельно определить рамки и цели своих действий без влияния внешних акторов? Какие последствия для региона возникают от вашей активности – ожидаемые и неожиданные? Где проходит граница между символическим участием и реальной субъектностью? Как узнать, что ваши проекты или риторика перестали быть «ниппелями» в чужой стратегии? Какие ресурсы региона вы реально контролируете, а какие уже встроены в чужие цепочки? Если вас убрать из текущей игры, насколько сильно изменится глобальный контур, в котором вы действуете? Какие инициативы действительно независимы, а какие – инструмент чужого контроля? На каких условиях ваши амбиции могут быть безопасными для вас и региона, а где они автоматически становятся частью чужих схем?
Эти вопросы заставляют любого задуматься и самостоятельно сделать вывод о том, где его/ее свобода заканчивается, где начинается чужая надсистема, и какие действия реально создают автономию, а какие – иллюзию участия.