Фаны. Спуск

Держась за камни, прижимаясь к склону, мы делали первые осторожные шаги. Солнце осталось за гребнем горы. От тишины звенело в ушах. Спустившись к выступу, достаточно большому, чтобы вместить нас всех, мы остановились передохнуть. Никто не решался посмотреть вниз — понять, куда ползти дальше. Прошли долгие минуты, прежде чем я смог заставить себя думать. Внизу, метрах в сорока от нас, скала образовывала ещё один выступ. На его плоской поверхности мы могли бы отдышаться и выбрать безопасный путь. Вряд ли наше решение было продиктовано здравым смыслом: от высоты сознание путалось. Крики Афганца доносились невнятными звуками — разобрать их я не мог, да и не пытался. Ненависть к нему во мне тогда ещё не улеглась.

Справа от нас обрывом уходила вниз та страшная полоса, по которой спустился Афганец. Медлительный Профессор поправил ремень планшета и сказал куда-то в сторону:

— Я буду спускаться по правой стороне.

— По какой? — не сразу понял я. — Зигзагом вниз, как Афганец?

— Нет, — он показал на едва заметное углубление в скале. — Перебегу полосу и спущусь по жёлобу. Кажется, там есть колючки — будет за что зацепиться. — Профессор говорил связно; высокогорье не повлияло на его сознание — наверное, потому что этот кудрявый гадёныш выдул всю воду из единственной фляжки.

— Но он же практически вертикальный, — прохрипел я. Чех и Серый вопросов не задавали. Оторвать взгляд от стены, вдоль которой мы стояли, требовало невероятных усилий.

— Он не такой страшный, каким кажется отсюда. В любом случае, это шанс.

Профессор медленно полез вдоль скалы. С каждым его шагом усиливался наш страх.

Вскоре полезли и мы. За следующие два часа удалось спуститься к широкому выступу. Мы устали и начали понемногу приходить в себя лишь тогда, когда, прижавшись спинами к скале, смогли сесть лицом к пропасти. Ладони саднили от порезов и колючек. Удивительно, но стоило найти возможность остановить бесконтрольное сползание — и страх высоты переставал сковывать тело. Он никуда не делся, сидел где-то внутри, пока мы старались прийти в себя.

Мы начинали осознавать, что без воды долго не продержимся. Бесила сухость во рту — мы не пили с самого утра. Я и Серый кое-как терпели, но Чех терпеть отказывался. Его лицо побледнело и осунулось, на скулах светлели полоски высохшей слюны. Скрючившись, он истошно требовал воды, и мне потребовалось немало усилий, чтобы не размазать свою окровавленную ладонь по его побелевшему рту.

Отдохнув, я решился подползти к уступу. Внизу я увидел Профессора и стоявшего рядом Афганца. Повезло Профессору: вода помогла ему удержать рассудок, найти разумное решение и спуститься по жуткой тропе. Я решил оценить наши шансы и, наклонившись, посмотрел в пустоту. Стало понятно: ещё одна пропасть под нами откладывала дорогу домой.

Эта новость лишила парней остатков сил. Серый, уперев взгляд в бездну, вызывал вертолёт. Я сначала подумал, что ослышался, но когда до меня наконец дошло, что он шепчет, я зашёлся в истерическом кашле. Не хватало нам в дополнение к страху и обезвоживанию ещё и сумасшествия. Путаное сознание играло с нами злую шутку. Чех требовал воды, Серый — немедленного прилёта спасателей. При этом в своём воспалённом мозгу Серый действовал рационально: вчера, во время пьянки у костра, один из спортсменов рассказал ему про спасённых военными альпинистов. Отличный план, если, конечно, не учитывать, что спускаться мне придётся с измождённым и выблевавшим кишки Чехом.

С Серым мы были шапочно знакомы. Днём — студент восточного факультета, зубрил дари и пушту, ходил в потёртом свитере, рассуждал о литературе. Вечером — на «пятаке» у Невского, меняет валюту с рук, знает каждого фарцовщика и каждую ментовскую засаду. Валюта в конце восьмидесятых — это срок. Хороший срок. Он играл огнём каждый раз, когда опускал руку в карман с баксами. Но его не брали — то ли везло, то ли был накоротке с кем надо. В горах это не имело значения. Здесь он был просто парень, который боялся высоты.

Серый пришёл в себя, и вскоре мы были готовы подняться над выступом, перейти адскую дорожку Афганца и спуститься по тропе Профессора.

Подъём дался гораздо легче — сказался утренний опыт. Серый лез первым, за ним полз Чех, замыкающим был я. Серый пребывал в своём мире: он плохо контролировал шаги, периодически осыпая наши головы мелкой каменной крошкой. Кричать мы уже не могли — горло у каждого давно пересохло. В какой-то момент выпавший у него из-под ноги камушек попал Чеху в голову. Тот охнул и осел от внезапной боли, чудом продолжая держаться за сухие колючки. Не знаю, подействовал ли на него тот осколок или включился аварийный двигатель в его башке, но уже вскоре Чех пришёл в себя, задышал, с силой втягивая воздух. Я хрипел от злости; рот был полон пыли, кричать не было сил.

Мы поднялись до нужного уровня. Двигаться вдоль горы оказалось гораздо труднее: склон был крутым, тело сползало вниз по шершавой лысине каменной громады. Чтобы доползти до следующего выбранного камня, мы хватались руками за короткие стебли сухого, покрытого шипами кустарника, упирались ногами в стену, дышали и набирались сил. Острые шипы впивались в кожу — боли в тот момент я не чувствовал. Желание выжить заставляло меня каждое мгновение пытаться остановить движение тела вниз; колючие ветки становились спасательным кругом.

Наконец мы оказались у дорожки. Я коснулся её отполированной поверхности. Нужно было решаться. Паники не было, но страх в тот момент победить оказалось невозможно. Дорожка уходила вниз на сотни метров — и как Афганец ухитрился по ней сбежать к самому низу? Я боялся об этом думать. Даже заставить себя встать и пересечь её было выше моего понимания. Другого пути не было.

Серый перелетел эту чёртову дорожку за три секунды. После небольшой паузы её перешёл Чех. «Не смотреть вниз, не смотреть вниз, не смотреть вниз». Я пробежал на одном дыхании, не различая шагов, удерживая глазами ветку куста, росшего на той стороне.

Мы поползли дальше — от камня к камню, от куста к кусту — и вскоре обнаружили жёлоб. К несчастью, его отделяла от нас пропасть: глубокое каменное ущелье, образующееся ниже по склону, над которым нависал узкий базальтовый выступ. И нам предстояло пройти по нему.

От обезвоживания, постоянного страха сорваться, от ощущения безысходности перед гравитацией мои нервы не выдержали. Апатия подавила сознание — мне стало всё равно. Чех и Серый проходили над выступом, а я смотрел в глубину ущелья, до которого можно было сделать всего один шаг.