Фаны. Спуск

Пальцы вросли в шершавый камень, спиной мы прижимались к холодной крутой скале и делали первые шаги — осторожно, наощупь, цепляясь за выступы, обдирая руки о сухие низкорослые колючие кустарники, что цепко держались за камни. Солнце ушло за гребень. Тишина звенела в ушах так противно, что сводило скулы. Мы спустились к выступу, достаточно широкому, чтобы вместить всех нас, и остановились перевести дыхание — никто не решался взглянуть вниз, чтобы понять, куда ползти дальше.

Прошли долгие минуты, прежде чем я смог заставить себя думать. Внизу, метрах в сорока, скала снова ломалась, образуя ровный плоский уступ — на нём мы могли бы отдышаться, прийти в себя и выбрать безопасный путь. Вряд ли наше решение было продиктовано здравым смыслом: от высоты сознание путалось, и воля уступала какому-то животному инстинкту. Крики Афганца доносились до меня обрывками — невнятными, бессмысленными. Я не пытался их разобрать. Ненависть к нему во мне тогда ещё не улеглась и заглушала всё остальное.

Справа от нас обрывом уходила вниз та самая страшная полоса, по которой спускался Афганец. Профессор — он всегда двигался медленно, взвешивая каждое движение — поправил ремень планшета и сказал куда-то в сторону, не глядя на нас:

— Я буду спускаться по правой стороне.

— По какой? — не сразу понял я, голос сел на полуслове. — Зигзагом вниз, как Афганец?

— Нет. — Он кивнул на едва заметное углубление в скале, узкую трещину. — Перебегу полосу и спущусь по жёлобу. Там, кажется, есть колючки — будет за что зацепиться.

Профессор говорил связно, ровно, без сбоев — высокогорье его не брало. И я знал почему. Этот кудрявый гадёныш выдул всю воду из единственной фляжки, пока мы ползли к вершине. Теперь его голова была ясной, а у меня во рту — сухая горечь.

— Но он же почти вертикальный, — прохрипел я, с трудом выталкивая слова. Чех и Серый молчали. Оторвать взгляд от стены, вдоль которой мы стояли, стоило невероятных усилий — тело цепенело, глаза прикипали к камню.

— Он не такой страшный, каким кажется отсюда. В любом случае, это шанс.

Профессор медленно полез вдоль скалы — и с каждым его шагом, с каждым движением, с каждым скользящим звуком подошвы по камню страх в нас рос, заполнял грудную клетку до краёв.

Вскоре полезли и мы. За следующие два часа удалось спуститься к широкому выступу — достаточно глубокому, чтобы, прижавшись спинами к скале, сесть лицом к пропасти и наконец перевести дыхание. Ладони саднили от порезов и колючек, ноги дрожали от напряжения. Мы устали так, что даже страх притупился — вернее, он никуда не делся, просто перестал сковывать движения, затаился где-то внутри, пока мы приходили в себя. Удивительно, но стоило найти возможность остановить бесконтрольное сползание — и тело отпускало.

Мы начинали осознавать, что без воды долго не продержимся. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу — мы не пили с самого утра. Я и Серый кое-как терпели, но Чех терпеть отказывался. Лицо его побледнело и осунулось, на скулах проступили белые полоски высохшей слюны. Скрючившись, он истошно требовал воды, и мне потребовалось немало усилий, чтобы не размазать свою окровавленную ладонь по его побелевшему рту — просто чтобы он замолчал

Отдохнув, я подполз к уступу и глянул вниз. Там, на узкой полосе, стояли Профессор и Афганец — живой, целый, разговаривал с ним. Вода сделала своё дело: Профессор сохранил рассудок, нашёл разумное решение и спустился по этой жуткой тропе. Я хотел оценить наши шансы и, наклонившись дальше, посмотрел в пустоту. Стало ясно: под нами ещё одна пропасть, и она откладывала дорогу домой на неопределённый срок.

Новость добила парней. Серый уставился в бездну и начал шептать — вызывать вертолёт. Сначала я решил, что ослышался, что это ветер или звон в ушах. Но когда понял, что он действительно говорит с воображаемым диспетчером, меня скрутил истерический кашель. Нам не хватало только безумия в придачу к страху и жажде. Сознание путалось, играло с нами злую шутку: Чех требовал воды, Серый — немедленного прилёта спасателей. И при этом в своём воспалённом мозгу Серый действовал почти рационально. Вчера, у костра, какой-то спортсмен хвастался, что военные вывозят альпинистов с гор на вертолётах. Серый запомнил. Отличный план, если забыть, что спускаться по скале мне придётся с Чехом — измождённым, выблевавшим всё, что можно, и требующим невозможного.

С Серым мы были шапочно знакомы — учились на одном факультете, но на разных кафедрах: я на арабском отделении, он на персидской филологии. В университете мы почти не пересекались — днём он зубрил дари и пушту, ходил в потёртом свитере и мог часами рассуждать о литературе. Вечером — на «пятаке» у Невского, менял валюту с рук, знал в лицо каждого фарцовщика и каждую ментовскую засаду. В конце восьмидесятых валюта тянула на срок, и срок был серьёзным. Он играл с огнём каждый раз, когда опускал руку в карман с баксами. Но его не брали — то ли везло по-чёрному, то ли имел прикрытие. В горах это не имело значения. Здесь он был просто парнем, который боялся высоты.

Серый пришёл в себя, и вскоре мы были готовы подняться над выступом, перейти дорожку Афганца и начать спуск по тропе Профессора.

Подъём дался легче — сказался утренний опыт. Серый лез первым, за ним Чех, замыкал я. Серый пребывал в своём мире: двигался плохо, шаги не контролировал, то и дело осыпал наши головы мелкой каменной крошкой. Горло у каждого пересохло настолько, что мы уже не могли крикнуть — только хрипеть. В какой-то момент выпавший у него из-под ноги щебень угодил Чеху прямо в голову. Тот охнул, осёкся от внезапной боли, но чудом удержался за сухие ветки. Не знаю, что сработало — удар или какой-то аварийный предохранитель в его голове, но Чех быстро пришёл в себя, задышал глубоко, жадно втягивая воздух. Я хрипел от злости, пыль забивала рот, но кричать было нечем.

Мы выбрались на нужную высоту. Движение вдоль склона оказалось труднее: крутизна была такой, что тело то и дело сползало по шершавому камню, оставляя на пыльном покрытии светлые полосы. Чтобы добраться до очередного выступа, мы хватались за короткие стебли сухого, покрытого шипами кустарника, упирались ногами в стену, замирали, переводили дыхание и снова ползли. Шипы впивались глубоко, но боли я уже не чувствовал — только глухое давление в пальцах. Желание выжить заставляло каждую секунду цепляться за скалу, останавливая движение вниз; эти цепкие ветки стали для нас единственной опорой, спасательным кругом среди камня и пустоты.

Наконец мы оказались у дорожки. Я коснулся её поверхности — гладкой, отполированной до блеска бесчисленными шагами. Нужно было решаться. Паники не было, но страх в тот момент оказался сильнее любого решения — он сидел в позвоночнике, мешал дышать, не давал сделать шаг. Дорожка уходила вниз на сотни метров, терялась в дымке. Как Афганец ухитрился сбежать по ней к самому низу? Я боялся об этом думать. Даже просто встать и ступить на эту гладкую полосу казалось невозможным. Но другого пути не было.

Серый проскочил эту полосу за три секунды — метнулся, даже не глядя под ноги. После короткой паузы её перешёл Чех. «Не смотреть вниз, не смотреть вниз, не смотреть вниз», — твердил я про себя, не слыша собственного голоса. А потом рванул сам — на одном дыхании, не чувствуя ног, удерживая глазами единственную точку: ветку куста на той стороне.

Мы поползли дальше — от камня к камню, от куста к кусту — и вскоре наткнулись на жёлоб. Но отделяла его от нас пропасть: глубокое ущелье зияло внизу, а над ним нависал узкий базальтовый выступ — и нам предстояло пройти по нему.

Обезвоживание, постоянный страх, чувство безысходности перед этой каменной громадой — всё это сломало меня. Апатия накрыла сознание, и мне стало всё равно. Чех и Серый уже ползли над выступом, а я смотрел вниз, в глубину ущелья, куда можно было упасть, сделав всего один неверный шаг.