Стоит начать сей сказ...

«…мне выдали пещеру, где я и скрылся от погибающего мира сего…» — Фарней Исир, «Таст Минувших дней»


За проемом уже стемнело. Хвар скрылся вдали, за горными ориорскими хребтами, оставив после себя лишь пятно алой краски на небосклоне. «Надо бы и лампадку зажечь. Да поможет мне Хурр во тьме этакой прозреть!»

Сгорбленный мужчина осторожно привстал, не нарушая осевшего в казарке безмолвия, и медленно вышел за дверь, — словно легкий ветерок пронесся и протиснулся через щель. Во дворе, на который смотрели окно и дверь его пещеры; что была буквально выдолблена в скале и укутана мхом, веяло все тем же безмолвием, давно забытым, даже неизвестным и странным для сего места и времени. На просторах небосвода по очереди зажигались белые огоньки, проявляясь в тусклом свете пробудившегося Хурра.

Этот человек, с тех самых пор, как преступил порог казарки, покидал ее лишь раз в день, после заката, — чтобы вновь увидеть завораживающую, поистине ужасающую картину. Картину зарождения новых огней там, где мгновение назад было лишь пустота и тьма.

Ибо каждый огонек, что вспыхивал и гас на небе, был чьей-то жизнью и смертью.

И так он наблюдал снова и снова, находя постоянство лишь в одной, самой яркой звезде. Она была больше других, а порой — ярче самого Хурра. Звезды, чье имя, увы, никому не было ведомо; имя, забытое, как забыты были его дети, его семья и его мир.

Человек бережно подобрал полы своего черного облачения, опустился на колени, склонил голову и прошептал вечернюю молитву — так тихо, чтобы слышало лишь его сердце. Затем так же осторожно поднялся, взял горящую свечу из фонаря на каменной изгороди (фонарь достался ему от сандритки) и перенес ее в казарку. Поджег лампадку, вернул свечу обратно — и вновь камни озарились теплым светом, а на миг загустела шерсть мха, ковром лежавшего на шапке фонаря, под ним и на самих булыжниках.

Он вернулся в комнатку и затворил дверь. В казарке резко стемнело; лишь лампадка сияла в кромешной тьме. Мужчина присел. Еще раз взглянул в окно: огни на ночном небосводе горели уже ярче, мерцая и угасая в свете новорожденных звезд.
Сделав глубокий вдох, ощущая всем телом дрожь от приятного аромата масла, расплавленного воска и тлеющего фитиля, он взял перо, обмакнул его в чернила и перенес на грубый лист гехета давно выношенную мысль:

«Стоит начать сей сказ…»


03.02.2026