Настала очередь моя. Владимир Солоухин

Солоухин  вошёл в историю отечественной литературы как даровитый писатель- «деревенщик» для одних, и как яростный ретроград для других. Ему не простили  выступление на собрании Союза писателей СССР 31 октября 1958 года против Бориса Пастернака – автору «Доктора Живаго» от Владимира Солоухина крепко досталось.  Он сказал, что Пастернаку следует стать эмигрантом: «Он там ничего не сможет рассказать интересного. И через месяц его выбросят, как съеденное яйцо, как выжитый лимон. И тогда это будет настоящая казнь за предательство, которое он совершил».
***
Хоть в стенку башкой,
Хоть кричи не кричи,
Я услышал такое в июльской ночи!
Что в больничном загоне,
Не допев лучший стих,
После долгих агоний
Высоцкий затих.

Смолкли хриплые трели,
Хоть кричи не кричи,
Что же вы просмотрели,
Друзья и врачи?
Я бреду как в тумане,
Вместо комплекса – злость.
Отчего, россияне,
Так у нас повелось:

Только явится парень
Неуёмной души,
И сгорит, как Гагарин,
И замрёт, как Шукшин,
Как Есенин, повиснет,
Как Вампилов, нырнёт,
Словно кто, поразмыслив,
Стреляет их влёт.

До свидания, тёзка!
Я пропитан тобой,
Твоей рифмою хлёсткой,
Твоей жёсткой судьбой.
Что там я – миллионы,
А точнее, народ
Твои песни – знамёна
По жизни несёт.

Ты был совесть, и смелость,
И личность, и злость.
Чтобы Там тебе пелось
И, конечно пилось.
В звоне струн, в ритме клавиш
Ты навеки речист.
До свиданья, товарищ!
Не народный артист.


«Дай три черёмуховых дня…»


Какой простор насмешкам был,
Упрёкам тошным и сварливым,
Что я черёмух насадил,
Где быть бы яблоням и сливам.

Как помню, даже и сосед
Не похвалил моей затеи:
«Ни красоты особой нет,
Ни проку, кроме, разве, тени.

От ягод сразу вяжет рот,
Ну, съешь десятка два от силы.
Конечно, ежели цветёт,
То и душисто, и красиво.

Но это ведь – три дня в году.
И – отцвела. И – всё забыто.
Но для чего сажать в саду,
Когда её в лесу избыток?»

Но я вчера окно открыл,
Нет, распахнул окно, вернее,
И белой сказкой встречен был
И сразу замер перед нею.

Пыланье белого огня
В чуть золотистый час рассвета…
О, три черёмуховых дня!
Пусть остальное – просто лето.

Вы не обманите меня,
Чуди, капризничай, погода…
О, три черёмуховых дня
За остальные будни года!

Судьба, пути свои верши.
И отживу. И в землю лягу.
Три дня цветения души!
Себе берите тонны ягод.

И расцветая и звеня,
И ты, красивая, прости мне,
Что – три черёмуховых дня,
А остальные все – простые.

То утро в памяти храня,
Прошу у жизни, как награды:
Дай три черёмуховых дня,
А остальных уже не надо».


«Волки»


Мы – волки,
И нас
По сравненью с собаками
Мало.
Под грохот двустволки
Год от году нас
Убывало.

Мы, как на расстреле,
На землю ложились без стона.
Но мы уцелели,
Хотя и живём вне закона.

Мы – волки, нас мало,
Нас можно сказать – единицы.
Мы те же собаки,
Но мы не хотели смириться.

Вам блюдо похлёбки,
Нам проголодь в поле морозном,
Звериные тропки,
Сугробы в молчании звёздном.

Вас в избы пускают
В январские лютые стужи,
А нас окружают
Флажки роковые всё туже.

Вы смотрите в щелки,
Мы рыщем в лесу на свободе.
Вы, в сущности, - волки,
Но вы изменили породе.

Вы серыми были,
Вы смелыми были вначале.
Но вас прикормили,
И вы в сторожей измельчали.

И льстить и служить
Вы за хлебную корочку рады,
Но цепь и ошейник
Достойная ваша награда.

Дрожите в подклети,
Когда на охоту мы выйдем.
Всех больше на свете
Мы, волки, собак ненавидим.


     «Друзьям»


Россия ещё не погибла,
Пока мы живы, друзья…
Могилы, могилы, могилы –
Их сосчитать нельзя.

Стреляли людей в затылок,
Косил людей пулемёт.
Безвестные эти могилы
Никто теперь не найдёт.

Земля их надёжно скрыла
Под ровной волной травы.
В сущности – не могилы,
А просто ямы и рвы.

Людей убивали тайно
И зарывали во тьме,
В Ярославле, в Тамбове, в Полтаве,
В Астрахани, в Костроме.

И в Петрограде, конечно,
Ну и, конечно, в Москве.
Потоки их бесконечны
С пулями в голове.

Всех орденов кавалеры,
Священники, лекаря.
Земцы и землемеры,
И просто учителя.

Под какими истлели росами
Не дожившие до утра
И гимназистки с косами
И мальчики-юнкера?

Каких потеряла, не ведаем,
В мальчишках тех страна
Пушкиных и Грибоедовых,
Героев Бородина.

Россия – могила братская,
Рядами, по одному,
В Казани, В Саратове, в Брянске,
В Киеве и в Крыму…

Куда бы судьба ни носила,
Наступишь на мертвеца.
Россия – одна могила
Без края и без конца.

В чёрную свалены яму
Сокровища всех времён:
И златоглавые храмы,
И колокольный звон.

Усадьбы, пруды и парки,
Аллеи в свете зари,
И триумфальные арки,
И белые монастыри.

В уютных мельницах реки,
И ветряков крыло.
Старинные библиотеки
И старое серебро.

Грив лошадиных космы,
Ярмарок пестрота,
Праздники и сенокосы,
Милость и доброта.

Трезвая скромность буден,
Яркость весенних слов.
Шаляпин, Рахманинов, Бунин,
Есенин, Блок, Гумилёв.

Славных преданий древних
Внятные голоса.
Российские наши деревни,
Воды, кедра, леса.

Россия – одна могила,
Россия – под глыбью тьмы…
И всё же она не погибла,
Пока ещё живы мы.

Держитесь, копите силы,
Нам уходить нельзя.
Россия ещё не погибла,
Пока мы живы, друзья.


«Настала очередь моя»

Когда Россию захватили
 И на растленье обрекли,
Не все России изменили,
Не все в предатели пошли.

И забивались тюрьмы теми,
В ком были живы долг и честь.
Их поглощали мрак и темень,
Им ни числа, ни меры несть.

Стреляли гордых, добрых, честных,
Чтоб, захватив, упрочить власть.
В глухих подвалах повсеместно
Кровища русская лилась.

Всё для захватчиков годилось –
Враньё газет, обман, подлог.
Когда бы раньше я родился,
И я б тогда погибнуть мог.

Когда, вселяя тень надежды,
Наперевес неся штыки,
В почти сияющих одеждах
Шли Белой Гвардии полки,

А пулемёты их косили,
И кровь хлестала, как вода,
Я мог погибнуть за Россию,
Но не было меня тогда.

Когда (ах, просто как и мудро),
И день и ночь, и ночь и день
Крестьян везли в тайгу и тундру
Из всех российских деревень,

От всех черёмух, лип и клёнов,
От речек, льющихся светло,
Чтобы пятнадцать миллионов
Крестьян российских полегло,

Когда, чтоб кость народу кинуть,
Назвали это «перегиб»
Я – русский мальчик – мог погибнуть,
И лишь случайно не погиб.

Я тот, кто, как ни странно, вышел
Почти сухим из кутерьмы,
Кто уцелел, остался. Выжил
Без лагерей и без тюрьмы.

Что ж, вспоминать ли нам под вечер,
В передзакатный этот час,
Как, души русские калеча,
Подонков делали из нас?

Иль противостоя железу,
И мраку противостоя,
Осознавать светло и трезво:
Приходит очередь моя.

Как волку, вырваться из круга,
Ни чувств, ни мыслей не тая.
Прости меня, моя подруга,
Настала очередь моя.

Я поднимаюсь, как на бруствер,
На фоне трусов и хамья.
Не надо слёз, не надо грусти –
Сегодня очередь моя!