По ту сторону

«Иногда жизнь уходит за горизонт,
но оставляет окно для прощания.»

Это случилось в обед. Я первый день, как вернулся на работу.
Все, что случилось ранее, все еще тянуло тяжким грузом в сердце, словно внутри поселился камень, который невозможно ни вынуть, ни расколоть. Но нужно было сосредотачиваться и встраиваться в прежний ритм: встречи, цифры, дедлайны, звонки. Просто жизнь стала немного иной — тише, жестче, пустее.
За утро я определил новую стратегию выхода нашей продукции на европейский рынок: скорректировал ценовую сетку, учитывая колебания валют, обсудил с юристами сертификацию и риски, связанные с регуляторами ЕС, а с маклерами из отдела логистики — маршруты поставок. Возможно, понадобится фрахт: аренда судна под наш груз, контейнеры, расписание портов, страховка от задержек и штормов. Раньше подобные разговоры будоражили меня, сейчас же они проходили будто сквозь вату.
Все это я успел сделать за четыре часа, а потом поднялся в кантину и сел рядом с коллегой из бухгалтерии. Мы взяли из меню общее: курицу, запечённую с травами, картофель с розмарином, овощной салат с оливковым маслом и кувшин холодного апельсинового сока. Простая, нейтральная еда — без изысков, как будто сама столовая старалась не привлекать к себе внимания.
Эллин сидела напротив. Ей было около тридцати пяти: аккуратная стрижка, светло-каштановые волосы, собранные в низкий хвост, мягкие черты лица и внимательные, немного печальные глаза. Она всегда говорила негромко и смотрела прямо, словно боялась упустить важную деталь в собеседнике.
Эллин посмотрела на меня и сказала:
— Эдвард, мои соболезнования.
— Спасибо, — кивнул я. Мне трудно было пережить ту трагедию, что произошла неделю назад.
— Ты утратил жену, а твоя дочь Карин — маму, — продолжала Эллин. — Может, нужна помощь?
— Спасибо, мы справимся, — улыбнулся я, и вне моего желания всплыли кадры похорон: тёмный гроб, блестящий от дождевой воды, черные зонты, люди с опущенными головами, вязкая грязь под ногами. Кладбище казалось бесконечным, серым, словно выцветшим. Священник читал молитву, его голос терялся в шуме дождя, а слова «прах к праху» звучали слишком окончательно. В тот момент я понял, что прощание — это не действие, а состояние, которое не заканчивается.
— Я понимаю, — тихо произнесла Эллин. — Но мы, коллеги, поддержим тебя. Не стесняйся — обращайся!
— Спасибо, — снова кивнул я. Мне не хотелось продолжать разговор на эту тему. Слишком больно было вспоминать это…
Мою жену сожрал рак. Метастазы не удалось остановить. Маргарет ушла в течение недели — быстро, жестоко, не оставив времени привыкнуть. Она держалась, хотя нейрохирург честно сказал ей: вам осталось немного — попрощайтесь с родными. И она, отплакав одну ночь, простилась с нами.
Моя двенадцатилетняя дочь Карин плакала так, что у меня сжималось горло и темнело в глазах. Но как отец я должен был держаться: не показывать слабости, не позволять себе развалиться, ведь теперь все зависело от меня — ее завтрак, ее сон, ее будущее.
Три дня мы провели в тишине. Дочь не ходила в школу, замкнувшись в себе. Она лежала на кровати, прижав к груди смартфон, пересматривала фотографии, прокручивала видео, где она с мамой на Канарских островах: солнечный свет, песок, Маргарет смеется, ветер играет ее волосами. Иногда Карин слабо улыбалась — так улыбаются сквозь слезы, будто боятся спугнуть воспоминание.
А потом пришла пустота.
Я с трудом заставлял ее принимать пищу — у нее совсем не было аппетита. Я боялся, что она утонет в тоске по маме, и хотел создать хоть какую-то, пусть и грустную, но живую атмосферу. Мы сходили в кино, молча держась за руки. А потом вместе пекли пирог — яблочный, с корицей и ванилью, тот самый, который раньше готовила Маргарет. Тесто липло к пальцам, духовка тихо гудела, а запах выпечки наполнял кухню болезненно знакомым теплом.
— Знаешь, вам нужно поехать… — начала говорить Эллин, отпивая сок.
Я вилкой вяло ковырял курицу в тарелке. Было понятно: советы от женщины направлены больше для меня, чем для дочери. Сейчас Элина вела себя как психотерапевт, аккуратно подбирая слова.
В это время раздался щелчок смартфона — пришло сообщение в WhatsApp.
— Секунду, — прервал я коллегу, подтягивая к себе «Самсунг». — Это, наверное, дочь…
Я посмотрел на экран — и у меня все застыло внутри.
Горел сигнал: Маргарет.
На WhatsApp был ее аватар — улыбающееся лицо в красной шляпке. Я не стер его, оставив как память. И почему-то этот абонент работал. Зеленая точка была слишком яркой, слишком живой.
Я тупо смотрел на экран и не мог пошевелиться, словно время вокруг меня остановилось. В ушах зашумела кровь, пальцы похолодели. Эллин с удивлением смотрела на меня — она не видела, что сигнал шел от моей умершей жены.
А телефон в моей руке тихо светился, будто дышал.
Я осторожно взял со стола телефон. Эллин с удивлением смотрела на меня, не понимая, чем я так ошарашен. Я открыл WhatsApp — и увидел сообщение:
«Где Карин? Почему она мне не отвечает? У нее все в порядке?»
Я гулко сглотнул. В горле пересохло, словно я вдохнул пыль. Пальцы дрожали так, что экран едва не выскользнул из рук, а перед глазами поплыли серые «мухи», будто кто-то резко выкрутил яркость мира на минимум. Сердце билось слишком громко, не в такт — как чужое.
— Что с тобой? — спросила коллега.
Я не ответил. Вместо этого набрал, делая ошибки и тут же стирая буквы:
«Кто это?»
Ответ появился сразу, без задержки, словно собеседник ждал.
«Что за дурацкий вопрос, Эдвард? Где Карин? В школе?»
— Похоже, кто решил подшутить надо мной, — сердито пояснил я Эллин, показывая ей экран.
У нее глаза полезли на лоб. Лицо побледнело, губы приоткрылись, а брови взметнулись вверх, словно она смотрела не на текст, а в открытую рану.
— Разве на такие темы шутят?.. — дрожащим голосом спросила она. — Ты можешь подать заявление в полицию! Это выходит за рамки всякой морали!
Но сообщения стали появляться быстрее, чем я успевал их осознать — одно за другим, будто поток сознания, сорвавшийся с цепи:
«Эдвард, где?.. Почему так темно?.. Я ничего не вижу!.. Почему я лежу на жесткой кровати? У меня спина и затылок болят!..»
— О боже… что это? — прошептал я.
Эллина со страхом смотрела на экран, словно буквы могли выползти наружу. Я стал набирать, чувствуя, как холод расползается по позвоночнику:
«Что за глупые шутки? Я сейчас обращусь в полицию!»
Ответ пришел почти мгновенно:
«Ты дурак, Эдвард? Причем тут полиция? Где я? Почему я скована в каком-то ящике? Мне освещает пространство смартфон. Но батарея уже скоро сядет…»
Меня била мелкая дрожь. Не истеричная — нет, какая-то животная, глубинная, будто организм понял опасность раньше разума. Хотелось встать и бежать, но ноги словно приросли к полу, а ладони покрылись липким потом.
— Это точно пишется с адреса Маргарет? — спросила Эллин.
Она тоже была вся на нервах: дыхание сбилось, пальцы судорожно сжимали салфетку, голос дрожал, но она пыталась держаться, цепляясь за логику, как за спасательный круг. — Вы закрывали ее абонентский номер?
— Нет, — ответил я. — Не успел. Не до этого было.
— Может, телефон у какого-то хулигана? — продолжала коллега. — Ты кому отдавал ее телефон?
— У нее был айфон… — медленно сказал я, вспоминая марку и модель. Айфон двенадцатой серии, черный, с тонкой трещиной в углу экрана — я сам уронил его однажды на плитку в кухне. — Но… но…
Слова застряли в горле, словно пробка. Я перестал дышать, грудь сдавило. Мир сузился до боли в легких. Пришлось бить себя по груди, резко, неловко, чтобы протолкнуть воздух обратно внутрь.
— Что? — резко спросила Эллин.
— Карин… прощаясь с матерью, положила айфон в гроб, — медленно произнес я.
Я увидел, как ее глаза расширяются от ужаса, как отступает кровь от лица.
— Как это?..
— Это я помню точно, — прошептал я, стараясь унять дрожь в теле. — Она сказала: «Мама не должна быть одна».
Эллин на секунду закрыла глаза, потом тряхнула головой, собираясь:
— Стоп, Эдвард! Твоя супруга умирала. У нее были метастазы. Врачи засвидетельствовали смерть! И она несколько дней была в морозильнике, прежде чем ее поместили в гроб и похоронили… Это невозможно. Она мертва.
Но в тот же миг экран снова вспыхнул.
«Эдвард, что произошло? Почему не отвечаешь? Где я? Где Карин?»
И на этот раз мне показалось, что телефон в моей руке стал тяжелее — будто внутри него лежало не сообщение, а сама тьма.
Я набрал:
«Ты кто?»
Несколько секунд не было ответа — пауза растянулась, стала вязкой, тревожной, будто на другом конце экрана человек перечитывал вопрос снова и снова, не понимая, как на него реагировать. Экран потух, затем снова загорелся.
Потом пошли строки:
«Не поняла, Эдвард. Ты решил поиграть со мной? Ты не на работе? Ты что, с ребятами где-то тусуешься? На Роузштрассе?»
У меня внутри все оборвалось. Про Роузштрассе знала только она. Это было мое тайное место — старая квартира на третьем этаже, с облупленными стенами, высокими потолками и окнами во двор-колодец. Там всегда пахло пылью, маслом и терпентином. Я сидел у окна с мольбертом, рисовал углем и акварелью, слушал дождь и прятался от мира. Маргарет иногда приносила мне туда кофе и молча целовала в макушку. Никто больше не знал об этом адресе.
Шутник этого знать не мог. И поэтому страх сковал мое сердце ледяным обручем.
«Эдвард, так в чем дело, черт побери!!! Почему ты мне странно отвечаешь?»
Эллин молчала, не задавая больше вопросов, и смотрела на меня так, будто я медленно исчезал у нее на глазах. Я набрал, почти не чувствуя пальцев:
«Маргарет… это ты?»
Ответ пришел со смайликом — не веселым, а злым, перекошенным:
«Эдвард, а кто еще? Отвечай давай, у меня на батарее 5% энергии. Я в каком-то ящике. Где мне зарядить айфон?»
Я стиснул зубы и набрал:
«Врешь. Ты не Маргарет!»
Ответа не было минуты три. Эти три минуты растянулись в вечность. Я слышал, как кровь стучит в висках, как где-то в столовой звенит посуда, но все это казалось далеким, нереальным.
Потом снова появились фразы:
«Странный ты какой-то, Эдвард. Впрочем, это твои проблемы. Где Карин?»
Я написал резко, с нажимом:
«Карин в школе. Но тебя это не должно волновать!»
«Почему?» — появился символ недоумения, маленькое желтое лицо с приподнятой бровью, неуместное и почти издевательское.
Я яростно ответил:
«Потому что моя жена мертва! И хватит издеваться надо мной! Я и так весь на нервах! У меня до сих пор душевная травма, а ты, мерзавец, мучаешь меня. Что тебе нужно — деньги?»
Меня трясло от гнева. Руки дрожали, слова вырывались сами, будто я пытался выжечь этим текстом чужое присутствие. Я убеждал себя, что это какие-то хакеры: взломали старый номер, подменили профиль, нашли информацию в облаке, вытащили детали из памяти телефона. Логика цеплялась за любые объяснения — лишь бы не признавать невозможное.
«Мертва? Что за глупости?.. Почему я лежу в темноте? Лишь экран айфона светит мне…»
Я с силой ткнул в экран, почти промахиваясь по клавишам:
«Еще одно сообщение — и я звоню в полицию! Тебя найдут и накажут! Я сделаю все, чтобы тебя наказали!»
Я писал быстро, с ошибками, не исправляя их. Эллин молчала, наклонившись ближе, читая каждую строку. Ее губы побелели, а пальцы непроизвольно сжались в кулак.
«Самсунг» некоторое время молчал. Эта пауза была хуже слов — тяжелая, звенящая. Потом сообщения стали появляться снова, уже осторожно, словно нащупывая почву:
«Эдвард… Ты помнишь нашу первую встречу? Это было в университете..»
Я застыл. Перед глазами всплыл тот день: длинный коридор факультета, запах мела и старых книг. Я нёс стопку папок, спешил на лекцию и не смотрел по сторонам. Мы столкнулись у лестницы — бумаги разлетелись, она прыснула смехом и присела, помогая мне их собирать. У нее были светлые волосы, заплетённые в небрежную косу, и синие пятна чернил на пальцах.
— Вы всегда так эффектно входите в чужую жизнь? — сказала она тогда.
И я улыбнулся впервые за долгое время.
Я с изумлением посмотрел на коллегу.
— Это правда? — спросила Эллин.
— Да… — тихо ответил я.
И дальше текст продолжал набираться в WhatsApp:
«А помнишь, как мы отмечали Рождество на квартире твоей бабушки? Тогда нашей дочери было пять лет. Ты испугал ее одеждой Санта-Клауса»
Я снова увидел ту сцену: тесная кухня, пахнущая корицей и мандаринами, старая гирлянда мигает через раз. Я вышел из комнаты в красном колпаке и с накладной бородой, громко «хо-хо-хо» — и Карин сначала застыла, а потом расплакалась, спрятавшись за Маргарет. А через минуту уже смеялась, дергая меня за бороду и крича, что Санта ненастоящий.
Я выдохнул и написал всего одно слово:
«Помню»
— Не отвечай, — резко остановила меня Эллин. — Возможно, это злоумышленник давит на тебя через твои эмоции. Это ловушка…
Но экран продолжал светиться:
«Тогда я сказала тебе: „Эдвард, ты смешной!“ — и обняла тебя. И Карин поняла, что ты папа, и запрыгала…»
— Этого никто, кроме нас, не мог знать, — тихо сказал я, глядя Эллин прямо в глаза.
Кантина постепенно пустела. Стулья задвигали под столы, кто-то смеялся у выхода, кофемашина замолчала. Табло над дверью отсчитывало начало рабочего времени — сухие красные цифры безжалостно напоминали, что мир идет дальше. А мы все сидели за столом, с остывшей едой, будто выпав из реальности.
— Может, это летаргический сон?.. — неуверенно предположила Эллин и тут же покачала головой. — Нет, это невозможно.
— Чего? — не понял я.
— Летаргический сон, — тихо объяснила она, — это состояние, при котором человек выглядит мертвым: дыхание почти не определяется, пульс крайне слабый, тело холодное. Иногда такое состояние длится часами или днями… В прошлом людей даже хоронили заживо.
Я медленно развязывал галстук — он вдруг стал невыносимо тесным, словно затягивался сам по себе. Воздуха не хватало, грудь сдавливало.
— Ты думаешь… моя жена уснула? — почти прошептал я.
— Медицина знает такие случаи, — ответила Эллин. — В XIX веке из-за этого появились «предохранительные гробы» с колокольчиками. Были зафиксированы редкие современные эпизоды глубокой кататонии и летаргии, когда людей ошибочно признавали мертвыми… Но, Эдвард…
Она замолчала.
А мой телефон в руке снова тихо завибрировал.
«Эдвард… Скажи мне правду… Где я?»
Я молчал. Экран дрожал в моей руке — или это дрожал я сам. Потом я поднял глаза на Эллин.
— Мы едем на кладбище, — тихо произнес я и резко вскочил со стула.
— Зачем?! — Эллин вскочила следом и схватила меня за руку.
— Не трожь меня! — крикнул я, лихорадочно шаря в кармане в поисках ключей от «Форда».
Но она вцепилась в меня крепче.
— Стой, дурак! Она в могиле!
— Ее закопали заживо! — заорал я так, что голос сорвался.
Повар — полный мужчина в белом колпаке и с красным от жара лицом — испуганно выглянул из кухни. Его глаза округлились, он замер на секунду, будто увидел безумца, а потом резко юркнул обратно и захлопнул дверь. Через мгновение щелкнул замок, и за стеклом мелькнула его тень — он наблюдал из укрытия, боясь выйти.
Но мы уже не обращали на него внимания.
— Что ты будешь делать?! — шипела Эллин, не отпуская меня. — Выкопаешь ее? Тебя арестуют за надругательство над могилой! Над трупом!
— Не смей мою жену называть трупом! — зло выкрикнул я. — Маргарет жива — и ты это видишь!
Я ткнул ей «Самсунг» прямо в лицо. Экран светился, будто живой.
Эллин тяжело вздохнула и медленно отпустила меня. Я застыл, будто силы вдруг закончились.
— Эдвард… — сказала она мягче. — Для полиции это не факт.
В ее глазах светилась грусть, почти материнская.
— Тебя арестуют, а дочь отнимут. Ты этого хочешь? Тебя признают психически нестабильным…
При слове дочь у меня подкосились ноги. Я опустился обратно на стул, и слезы сами потекли по лицу — горячие, унизительные, неудержимые.
— Маргарет мертва, — тихо продолжала Эллин. — Ей делали вскрытие. Ты этого не знал?
— Нет… — прошептал я.
— Это обязательная процедура по закону, — сказала она. — В случаях смерти от тяжелого заболевания проводится судебно-медицинская экспертиза, чтобы исключить врачебную ошибку или насильственную причину смерти. Вскрывают всех.
Она сделала паузу.
— Если бы Маргарет была в летаргии, она бы умерла от скальпеля. Но у нее был смертельный приговор — метастазы. Она не спала, Эдвард…
— Но тогда что это?.. — спросил я, захлебываясь слезами. — Что это?!
Эллин посмотрела на меня долго, будто решаясь.
— Это твой последний шанс, — тихо сказала она. — Иногда людям с чистым сердцем дается возможность отправить сообщения тем, кого уже нет… тем, кого они любили больше всего.
Она кивнула на телефон.
— Используй его.
Я замер. Мир вокруг словно отступил. Потом я глубоко вдохнул, собрал мысли, дрожащими пальцами открыл чат и стал писать — медленно, аккуратно, вкладывая в каждое слово всю оставшуюся во мне жизнь:
«Милая моя… солнышко… моя крошка.
Я люблю тебя.
С Карин все хорошо. Она в школе. У нее большое будущее. Она учит корейский язык и поет кей-поп — ты это знаешь. Она будет великой певицей и посвятит свою деятельность тебе.
А ты… ты всегда будешь в моем сердце. Всегда.»
Я нажал «Отправить».
Спустя секунды пришёл плачущий смайлик — маленькое желтое лицо с дрожащими губами и двумя прозрачными слезами, катящимися вниз. Он выглядел почти живым, будто экран не передавал эмоцию, а плакал сам.
А я продолжал писать:
«Помнишь наше лето в Парагвае? Мы гуляли по набережной реки, и воздух был тёплым и влажным, пах рыбой, цветами и далёкими кострами. Вода медленно несла отражение города, а солнце опускалось к горизонту — огромное, огненно-оранжевое. Оно будто таяло, растворяясь в реке, и небо окрашивалось в розовое и фиолетовое. Ты держала меня за руку, и в тот момент казалось, что время остановилось, что так будет всегда… Тогда я не думал, что именно так — тихо, беззвучно — может уходить за горизонт и наша жизнь.»
Пришло два плачущих смайлика.
Эллин сидела, не двигаясь, затаив дыхание, словно боялась спугнуть последние слова, которые ещё связывали меня с ней. В кантине стало почти темно, лампы мягко гудели, и мир сузился до маленького светящегося экрана.
Я продолжал:
«Я люблю тебя…»
Прошло пару секунд — мучительных, тягучих.
И потом появилось последнее сообщение:
«Спасибо, любимый. Мне пора уходить. Мне дали возможность проститься с тобой. Береги нашу дочь. Сделай её счастливой. Не забывай меня… Прощай. Я люблю тебя… у меня не осталось энер…»
Строка оборвалась. Экран погас.
Я сидел, не двигаясь, с телефоном в руках, словно боялся, что если опущу его, исчезнет и всё, что только что было. В груди стало пусто, но эта пустота больше не была холодной. В ней поселилось тихое, светлое знание: Маргарет не в темноте, не в ящике, не в боли. Где-то там, за границей слов и сигналов, ей тепло и спокойно.
Слёзы текли по щекам, но в них не было отчаяния — только нежная, бесконечная тоска и благодарность. Я понял, что любовь не умирает вместе с телом, что она умеет прощаться шёпотом и уходить, оставляя после себя свет.
И в этом свете я должен был жить дальше — ради Карин, ради неё, ради нас всех.
(3 февраля 2026 года, Винтертур)