Гашун

Г А Ш У Н



Этот невероятный случай произошёл с моим отцом летом 1942 года, когда немцы, нанеся нам тяжёлое поражение под Харьковым, начали успешно развивать наступление в направлении на Кавказ и Волгу, поставив перед собой, в частности, задачу захвата Сталинграда. Наши войска, стремясь сдержать врага, оказывали ему сопротивление, используя для этого каждую возможность. Одним из таких оборонительных рубежей стала река Дон на всём её протяжении. Вот на её берегах и вступил в войну мой отец. Он был артиллерист, только лишь в июне 1941 года выпущенный после шестимесячных курсов младших политруков, куда его, как грамотного красноармейца и члена партии, направили во время прохождения действительной службы в РККА с февраля 1940 года.
Начало войны он встретил в Махачкале в войсках Северо-Кавказского военного округа (с мая 1942 года - фронт) в должности заместителя командира батареи по политчасти 321-й артполка 91-ой стрелковой дивизии.
До конца весны 1942 года в полку и дивизии шла в основном боевая подготовка, но уже в середине мая в связи с драматически  складывающейся обстановкой его дивизия и полк вошли в состав 51-ой армии и были переброшены в Ростовскую область, где в районе станицы Константиновская перед артполком, в частности, была поставлена задача обеспечения переправы теснимых немцами частей Южного фронта на левый берег Дона в его нижнем течении. Пропускная способность действующих там двух паромов была явно недостаточная для огромной массы отступающих войск и техники. На переправе скопилось    множество автомашин с грузом, пехотой и артиллерией, которые подвергались регулярным авианалетам, и в результате этих ударов мы несли большие потери без прямого соприкосновения с противником.  Обстановка была удручающей.  Вскоре артполк был переправлен на левый берег с приказом занять новые оборонительные позиции.
Во второй половине июля противник, прорвавший оборону Юго-Западного и Южного фронтов, начал развивать успех в направлении Ворошиловграда. Части Южного фронта были вынуждены приступить к отходу.
19 июля немцы овладели станицей Константиновской и приступили к подготовке  форсирования Дона. И уже 22-го числа части 91-ой дивизии вступили в первый бой с прорвавшими нашу оборону и переправившимися на левый берег гитлеровскими частями. Бои шли беспрестанно в последующие двое суток и были они, по ощущениям отца, самыми тяжелыми и суровыми за все время его нахождения на фронтах Великой Отечественной войны до мая 1945 года. Дважды дивизия оказывалась в окружении и дважды с большими потерями вырывалась из него. Но на третьи сутки, несмотря на ожесточённое сопротивление, его артполк был разбит, очаговая оборона окончательно смята и опрокинута. Такая же участь постигла и остальные части дивизии, занимавшие оборону слева и справа. Началось поспешное и, практически, неорганизованное отступление по всему фронту. Немцы  быстрыми темпами устремились к  Сталинграду.
Отец с оставшимися в живых сослуживцами оказался среди разнокалиберной массы людей, лошадей и техники, которая, пылясь, катилась широкой лавиной по открытым Сальским степям в сторону восхода солнца: в основном - пешком, кто-то - на уцелевших лошадях, меньше всего - в кузовах задыхавшихся от нестерпимого зноя «полуторок». Само по себе отступление - событие совсем не радостное. Но тяжесть складывающейся ситуации усугублялось ещё и тем, что не чувствовалось никакого руководства войсками, не слышалось ни одной команды, ни одного распоряжения. Было тягостное ощущение того, вспоминал отец, что командование просто бросило их.
Не особенно, казалось, интересовались этой отступающей в неразберихе массой войск и немцы. Они даже не пытались нанести по разрозненному и утратившему какую-либо инициативу противнику сильный и окончательный удар. Видимо, были вполне уверены, что русские «дойдут» и сами - так зачем же подвергать своих солдат ненужному риску, завязывая  масштабные схватки с деморализованным противником? Вместо прямого столкновения чаще всего происходило следующее: на ближайшую возвышенность внезапно выскакивало несколько немецких мотоциклов с коляской, раздавались пулеметные очереди по толпе, возникала неудержимая паника, люди кидались кто вправо, кто влево, на дороге, среди пыльных завихрений оставались лежать убитые, кричали раненные. Затем, когда немцы также быстро исчезали за холмами, опять все смыкались и  движение возобновлялось, как будто ничего и не произошло. И эта беззащитность, вспоминал отец, была особенно страшной.
В районе станции Зимовники отцу и его товарищам повстречалась группа железнодорожников с разбитого немцами бронепоезда. От них они узнали о только что появившемся приказе И.В.Сталина №223 «Ни шагу назад!» Суровость и насущность приказа не вызывала никаких сомнений - во всяком случае у моего отца, как у офицера и политработника, всей кожей, как он вспоминал, ощущавшего постыдность этого «драпа» (такое словечко уже вошло тогда в солдатский лексикон). Большинство его боевых товарищей были готовы выполнить приказ и стоять до последнего патрона. Но жизнь, как говорится, вносила свои коррективы в ход тех трагических событий. Ведь, даже, судя по положению дел только на участке 51-ой армии, можно было догадаться, что оборона полностью повержена, а остатки разбитых войск попадают в окружение, берутся в плен, или уходят в лучшем случае почти безоружными и деморализованными на восток. Что скрывать, эта очередная неудача породила среди немалого числа красноармейцев, да и части командиров панические настроения: казалось, что все потеряно, что нет сил удержать стремительное наступление немцев, которые, обнаглев от безнаказанности, то и дело оказывались впереди наших отходящих и неуправляемых войск. Действительно, было от чего пасть духом…
Отступавшие войска окончательно потеряли ориентиры и под постоянными «налетами» немцев разбрелись по степи, видимо, полагаясь в вопросе спасения только на себя. Отец шел вместе со своими сослуживцами - старшим  политруком Петром Беловым и сержантом Завоськиным из разведвзвода. После нескольких дней и ночей блужданий связь с остатками своего полка они окончательно потеряли. Положение было хуже некуда - кругом и, казалось, повсюду были немцы. Когда светало, лучше было не передвигаться. Это грозило гибелью или пленом. Оставалось единственное - укрываться днём где-нибудь в зарослях буйного ковыля и полыни, или в неубранных посевах, а ночью идти. Так они и делали. И пока им везло.
Но то, что случилось 2-3 августа в районе ст. Гашун отец, несмотря на все испытания, выпавшие на его долю за все военные годы, помнил всегда.
В те дни они, взвесив все шансы, поняли, что вероятность того, что им удастся выбраться к нашим, весьма мала, и поэтому сочли за необходимое уничтожить все служебные документы и карты, которые были у них с собой, а также закопать в каком-нибудь приметном месте личные письма и снимки своих близких (там было и фото будущей жены отца, моей матери) со слабой надеждой на то, что когда-нибудь они вернутся и найдут их.  Себе - отец и Белов -  оставили только партбилеты, удостоверения личности и пистолеты, Завоськин был беспартийным, у него был карабин и одна граната, за голенищем нож. С этим они собирались  обороняться до последнего патрона и твердо решили оставить этот самый последний патрон каждый свой для себя. Мысли о сдаче в плен, говорил отец, у них даже не возникала. Они были убеждены, что добровольная сдача в любой ситуации - это измена. Да ещё и им хорошо было известно, что для комиссаров-политруков у немцев плена не было: немедленный расстрел на месте отцу и Петру Белову были гарантированы.
Отец вспоминал, что тогда он впервые в жизни заглянул с полным хладнокровием в отверстие канала ствола своего ТТ и даже прикинул, как это будет получаться на случай приложения его к правому виску через партийный билет. При этом страха, говорил он, никакого тогда не испытывал. Возможно от того, что напряжение было слишком велико, да и ситуация была пока лишь воображаемая. А вот как это получится на деле?
После этого они залегли на краю обширных зарослей бурьяна в надежде пересидеть там до темноты. И сделали это вовремя, так как немцы не заставили себя долго ждать и внезапно на двух бронетранспортерах - отец называл их  «танкетки» - возникли из поднявшегося с восточной стороны пыльного облака. На беду они, видимо, были из тех частей, которые  занимались зачисткой захваченных районов и поэтому их целью оказался как раз этот бурьянный массив, в зарослях которого они вполне обосновано предполагали найти укрывающихся солдат противника - больше мятущимся в поисках спасения людям в этой степи, превращавшейся в летний жгучий зной в полупустыню, прятаться было негде.
Бронетранспортеры остановились метрах в ста-ста пятидесяти от убежища и с установленных на броне пулеметов открыли стрельбу по всей площади массива. Затем, постреливая для острастки, походили вдоль с «приглашениями» выходить и сдаваться. Из бурьяна и посевов к ним с поднятыми руками разрозненными группками и поодиночке вышло довольно большое количество красноармейцев и командиров. Немцы согнали их в кучу и, проведя отбор, кого-то отвели в сторону и расстреляли. Скорее всего, говорил отец, это были выявленные коммунисты, политработники и евреи. Остальных сбили в колону и указали им идти в сторону недалекой отсюда деревни, где, видимо, был пункт сбора военнопленных. И те, сбившись в небольшую колонну, зашагали куда было указано. Причём без всякого конвоя. А потом уехали и сами немцы. На всю эту операцию у немцев ушло с полчаса.
Но на этом испытания отца и его товарищей не закончились. Они, понадеявшись на то, что немцы сюда уже не вернутся, решили все же оставаться в своём укрытии до темноты и уж потом продолжить путь. Но немцев почему-то опять привлёк этот бурьянный массив - может пленные что-то рассказали, моют сами проявили инициативу для уверенности, - и под вечер вновь послышался звук двигателей. На этот раз это уже были три «танкетки», одна из которых остановилась не более как в полусотне метров от места, где они укрывались. Дело принимало более серьёзный оборот: если первые немцы побоялись войти в бурьян, то эти, вероятно, решили прочесать всю площадь массива гусеницами и броней.
Нервы у отца в этот момент не выдержали и он решил сделать перебежку по открытому месту к стоящим метрах в ста в глубине поля за бурьяном скирдам сена, в надежде, что там он найдёт спасение от неминуемой гибели. Был бы я один, вспоминал отец, то очевидно ринулся бы в этот верный капкан и, наверняка, погиб: немцы бы заметили его и достали огнем. Но в самый последний момент перед рывком он вдруг сообразил, что этим своим паническим решением выдаст себя и своих товарищей и тогда им всем, действительно, был бы конец. Да и лежавший неподалеку Белов, очевидно поняв это намерение, выразительно покачал направленным в сторону отца пистолетом: «Только посмей - получишь пулю в спину!» Кляня себя за глупость, отец остался лежать в бурьяне вместе с товарищами. Немцы тоже не уходили, но почему-то ничего не предпринимали. Было не очень понятно, что они все же задумали.
Настала ночь. В темноте к ним присоединились двое красноармейцев, которые тоже не хотели сдаваться и были готовы драться, но один был без оружия, а другой - только с ножом. Бойцы сообщили, что в массиве скрываются ещё достаточно много наших, но они все разобщены и не знают, что предпринять. Посовещавшись теперь уже впятером, решили было сами «прочесать» бурьян, собрать всех боеспособных и не павших духом, и такой усиленной группой выбираться из этой западни. Но не успели, посколько в тот же  момент словно по единой команде со всех сторон в воздух взвились и повисли светящиеся ракеты, обозначив сформированное за это время немцами своеобразное кольцо окружения.
Стало понятно, что немцы, не успев почему-то со своей зачисткой, теперь просто не хотят рисковать в ночной тьме и, видимо, намерены дождаться утра, чтобы  на свету затянуть удавку, при этом спокойно перебив тех, которые попытаются выскочить из неё. Поэтому, взвесив все «за» и «против», отец с товарищами решили выбираться из бурьяна именно сейчас, не дожидаясь близкого рассвета, и потом двигаться на юг, где, как они предполагали, могли находиться наши войска. Не откладывая, начали движение. Где короткими перебежками, где ползком.
Немцы продолжали регулярно запускать ярко освещавшие окружающую  местность ракеты. Иногда слышались одиночные выстрелы и короткие автоматные очереди. Случилось так, что вскоре они вышли на одного из этих «осветителей»: он в одиночку сидел, устроившись в бурьяне, метрах в пятнадцати-двадцати, но их не заметил. Дальше всё как-то сложилось само-собой, даже слов не понадобилось. Двое - Завоськин и один из прибившихся бойцов, тот, что с ножом - быстро и бесшумно поползли вперед и в разные стороны. Немец, видимо, что-то почуял, пустил ракету. И в тот момент, когда ракета погасла, сгустив темноту, послышались сдавленные и приглушённые звуки. Когда, рассказывал отец, они бросились вперед, с немцем было уже покончено - Завоськин убирал нож, другой боец потрошил фрицевскую амуницию. Какой он был, этот немец, молодой или старый, белобрысый или темный, отец не видел, да и в дальнейшем о нём не думал, хотя в таких делах «ближнего боя» участвовать ему до этого, да и позже не доводилось.
Немного отлежались, убедившись, что все было сделано тихо и не вызвало никакой тревоги: немцы продолжали пускать свои ракеты и изредка постреливать. Тем не менее надо было спешить - немцы могли обратить внимание на то, что один из них почему-то перестал делать свою работу. Прихватив трофеи - винтовку и патроны к ней, флягу и что-то там еще из фрицевских припасов, - уже за кольцом они ползком преодолели еще несколько десятков метров, выбирая  промежутки между пуском ракет, а затем пошли-побежали в полный рост. Кругом полная темень.
Пробежав так километра два-три, вдруг поняли, что вышли на песчаный берег какой-то реки и тут же наткнулись на нашего убитого солдата, лежавшего головой в воде, рядом с ним винтовка. Оттащили его на сухое место, но хоронить в темноте не стали, только забросали сорванным камышом - нужно было торопиться. Винтовку и боекомплект у павшего бойца взял один из красноармейцев.
Пробыв целый знойный день в открытой степи, вырываясь из окружения с предельным физическим и психологическим напряжением и, не имея ни глотка воды, все, помимо того, что были предельно измотаны физически, страшно хотели пить. Обрадовавшись реке, бросились к воде. Но она оказалась настолько горькой и соленой, что пить её было попросту невозможно.
Сориентировавшись по компасу и не меняя направления, они хотели сразу же перейти реку, но глубина в этом месте заставила переправляться вплавь. Переплыли все.
Снова марш. Но не прошли и одного километра, как опять пришлось переправляться. И так за ночь четыре раза.
Когда рассвело, стало понятно, что в темноте, идя по прямой, они все время форсировали извилистое русло реки Большой Гашун. Осмотревшись и ещё раз сориентировавшись, пошли  левым берегом. Правда, не все. Присоединившиеся накануне два красноармейца решили теперь идти одни. Возражений  не было, хотя в ночном выходе из западни в бурьяне ребята показали себя с лучшей стороны и могли бы сгодиться в марше к своим. Но, с другой стороны, безопаснее, как показали предыдущие дни, было двигаться мелкими группами. Красноармейцы оставили себе трофейное оружие с припасом и ушли, взяв курс восточнее.
Наступил день 3 августа 1942 года. Невыносимая жара и безоблачное небо. Вторые сутки шли без крошки во рту. Но больше всего мучила жажда. Хотелось пить, пить и пить.
Кругом открытая, ровная степь. То здесь, то там поднимаются столбы пыли. Было понятно, что это перемещается немецкие техника. Это, конечно, заставляло то и дело залегать в редких здесь заросших высокой травой низинках. Часто, на небольшой высоте пролетали самолёты. Немецкие. Наших просто не было  видно.
Примерно в первом часу дня по направлению их движения вдали на другом берегу Гашуна показалась деревня. Подошли ближе. Увидели, женщина на мостках полощет белье. Окликнули её. Она не испугалась: мало ли окруженцев бродит сейчас по степи. Завоськин - благо здесь было мелко -  перебрался на другой берег, чтобы выяснить - есть ли немцы в деревне. Вернувшись, сообщил, что утром были, теперь нет. Женщина пригласила к себе и, прежде всего, дала вдоволь напиться. Потом принесла круг черного хлеба и простоквашу, которые были моментом съедены и выпиты.
Было за полдень, когда малость отдохнувши, они вышли со двора и направились в сторону видневшегося колодца-журавля посередине одного из огородов, чтобы набрать с собой во фляги воды в дорогу.
В деревне - мертвая тишина. Ни детей, ни взрослых не видно.
Лишь на подходе к огороду навстречу из ближайшей хаты к ним вышел старик лет семидесяти, предложил помочь набрать воды: колодец был на его участке. По ходу расспрашивал, кто, откуда и куда идут. Вздыхал, слушая их  невеселые ответы.
Поскольку в Сальских степях нет лесов, то огороды здесь обносят не плетнём из жердей, а  прорывают по периметру своего участка канаву и из выкопанной земли насыпают  брустверы. Видимо, не столько, чтобы огородиться от пасущегося беспривязно домашнего скота  (бруствер для него не препятствие), столько для того, чтобы просто обозначить свой участок, да и кому чужому нельзя было  проехать на телеге.
«Изгородь» дедова огорода с журавлем была уже старая и осевшая, а потому очень низкая. Да и осыпавшаяся канава стала мелкой - чуть до колена - и узкой, а с боков поросла редкой побуревшей на солнце травой и горькой полынью, едва кое-где смыкавшейся верхушками. Идя со стариком  к колодцу, они легко перешагнули через это условное препятствие.
Напишись досыта холодной воды и заполнив по горлышко свои фляги, они, стоя у колодца с дедом, продолжали разговор со стариком о том, «что же будет дальше, коли так прет немец?» Пробовали, конечно, уверять его, что вернется наша армия, что это временное отступление и т.д. Словом, по выражению отца, благодушничали...
Вот в этот самый момент из-за отдаленных домов с противоположной стороны улицы, от реки Гашун на улицу выехали две грузовые автомашины, заполненные немецкими солдатами. Как так получилось, что никто из них даже не заметил поднимающейся вверх пыли от приближающихся к деревне немцев, не расслышал звук двигателей, отец не мог объяснить. Возможно, полагал он, их просто расслабила холодная вода и еда и они утратили бдительность. Теперь предстояла расплата.
Машины в такую жару явно направлялись к колодцу. Спасаться бегством уже не было смысла: да и куда побежишь? Кругом гладкая, как стол, степь - не догонят, так посекут из автоматов и пулеметов, а то и подавят колёсами. Они успели лишь только присесть за редким бурьяном вокруг колодца, даже не поняв: заметили их немцы или нет?
Быстрее всех среагировал старик, сдавленно крикнув: «Ховайтесь в канаву!», и отчаянно замахал рукой в сторону ближайшей канавки-изгороди, которая, на беду, как раз отделяла колодец от улицы - к той, более спасительной, что тянулась на запятках участка они бы так или иначе уже не успели. Всё произошло в какие-то мгновения. Падая в канаву, отец только успел увидеть, как старик, полуприсев, крестится. Ширина канавы едва вмещала лишь одного легко одетого человека. Втиснувшись в неё и, инстинктивно, пытаясь уйти как можно глубже в землю, отец головой касался ног Петра, голова Завоськина упиралась в его ноги. Отец достал пистолет, передернул затвор. По клацанью затворов понял, что приготовились  к последнему бою и его товарищи.
Они лежали в этой канаве на спинах, практически, сверху ничем не укрытые, разве только что той выгоревшая на солнце редкой порослью, да и то в основном сбоку. Старик остался стоять у колодца.
Машины с немцами с полного хода остановились точно напротив колодца в полутора десятках метров от канавы. Послышалась отрывистая команда, но никакого топота сапог спрыгивающих из кузовов машин нескольких десятков солдат не последовало. Было лишь слышно, как загремели ведра. Чуть оторвав голову от земли, отец боковым зрением увидел, что к колодцу направляются с ведрами два водителя, у одной из машин стоят, разговаривая, похоже, офицеры, тоже двое, над бортами торчат головы и плечи сидящих на своих местах солдат.
Стволы пистолетов были направлены вертикально вверх. Пальцы - на спусковых крючках. Завоськин - с гранатой. Ситуация до ужаса простая: первый же немец с этих машин - шофер ли, офицер или солдат, - заметивший их и поднявший тревогу, был бы тут же, наверняка, убит. Это, говорил отец,  он с товарищами сделать успели бы. Но и для них это были бы последние минуты, а то и секунды жизни - немцы просто забросали бы их гранатами, задавили кинжальным огнём десятков солдат в машинах. Это было абсолютно ясно. Но солдаты оставались сидеть в кузовах, а вот шоферы шли  с вёдрами в их сторону…
Сквозь редкотравье отец увидел, как первый из них, что-то говоря своему товарищу, легко … перешагивает прямо через Петра. Следом за ним второй, гремя ведром, перебрасывает ноги теперь уже и через отца, ствол ТТ которого сопровождает его растянутый шаг. Немцы прошли к колодцу. И никого шума и криков тревоги. Только скрип колодезного журавля да бренчание ведер наполняемых водой.  Неужели не заметили!? Мысль эта, вспоминал отец, не укладывалась в голове.
Набрав воды, шоферы пошли к машинам, но теперь молча и чуть выше места, где лежали отец, Пётр и Завоськин. Напряжение достигло предела: наверняка, заметили, но хитрят и вот сейчас, выйдя из сектора обстрела, обязательно скажут своим о спрятавшихся в канаве русских - и тогда конец. Но … тишина. И опять идут, и опять бренчат пустыми ведрами. В таком же порядке шофёры сделали и вторую ходку к колодцу. Может быть мне показалось, вспоминал отец, но «его» немец в этот раз, шагая туда и обратно через канаву, даже вглядывался в него. Более того, их взгляды встретились и отец - это он запомнил на всю жизнь -  увидел на лице шофёра что-то вроде ухмылки. Но и теперь никакой тревоги не прозвучало. Голова отказывалась верить в это! Мыслей не было никаких, лишь только напряжение в комке и одна готовность - вот сейчас!
Отец, как и его товарищи, в этой дичайшей по напряженности ситуации были готовы ко всему, но только не к тому, что произошло, и что до конца жизни мучило его и угнетало.
А произошло вот что.
Немцы побренчали ведрами, заливая воду в раскалённые радиаторы, снова какой-то отрывистый разговор, потом смех. Отец приподнял голову: «его» немец теперь один с ведром спешно шёл в сторону колодца, офицеры усаживались в кабины. Водитель вновь перешагнул через отца и опять на его лице была видна явная ухмылка. Было невозможно представить себе, что он  не видит лежащего в канаве русского и следящего за ним пистолетного зрачка! Конечно, видит!
Набрав воды, немец неспешно опять перешагнул через отца и, вдруг, звякнув дужкой, поставил ведро на край канавы. Затем, не вставая на кромку «изгороди», развернулся лицом к канаве, - и дальше, как в дурном сне - расстегнул штаны и начал с той же ухмылкой мочиться на него, стараясь попасть в лицо...
И отец … не выстрелил.

Сделав своё дело, немец подхватил своё ведро и исчез. Оглушенный произошедшим, рассказывал отец, он даже не успел подумать, что же еще более дикого после такого может произойти дальше, как услышал хлопки автомобильных дверей и рёв запущенных двигателей. Через несколько секунд, подняв  голову, он увидел, что машины уже удаляются от колодца, а над улицей закручивается поднятая колёсами пыльная завеса.
И потом наступила звенящая тишина, стрекотали кузнечики, скрипел растревоженный немцами журавль....
На ватных ногах отец выкарабкался из канавы. В голове туман, правая рука, как в судороге, продолжала сжимать рукоять ТТ, палец застыл на спусковом крючке. Пётр - также с пистолетом -  уже сидел, напряжённо согнувшись, на «изгороди», Завоськин, озираясь по сторонам, стоял, левой рукой утирая грязной пилоткой лицо и продолжая сжимать гранату в окаменевшей правой руке.
Не знаю, говорил отец, да и не помню сейчас, какое из чувств, овладевших ими тогда, надо поставить на первое место. Смешалось все: и невозможность сразу же осознать, что же здесь только что произошло, и все еще обыкновенный человеческий страх перед минувшей неизбежностью гибели, и начинающая пульсировать в голове мысль о том, что они почему-то живы.  По-моему, вспоминал он, последнее - то, что остались живы, а особенно на этот раз - возобладало над всеми другими ощущениями. Да и как могло быть иначе! Они же были молоды и им, конечно, не хотелось умирать…
Старик, который все время был здесь, но на которого немцы не обратили никакого внимания, подошел к ним. Руки его дрожали. «Сынки, как же вы живы-то остались?  Всё, думаю, вот сейчас вас обнаружат и на моих глазах постреляют, да и меня заодно туда же, что не выдал вас первым. Но есть Бог! Есть!» Дед часто закрестился и заплакал...
Прийдя в себя, рассказывал отец, он ощутил мерзостный запах от своей гимнастерки, обрывая пуговицы сдернул её с себя и попросил старика достать из колодца воды. И, хотя надо было спешно уходить из деревни, долго умывался, как мог застирал с песком гимнастерку и, отжав, тут же натянул её на себя. Пётр и Завоськин, понимая дикость ситуации, не торопили его с уходом. Да и вообще в дальнейшем, пока они были вместе, никаких разговоров о том, что произошло с ними, а, особенно, с отцом, не вели. Ведь как не крути, а они-то, его товарищи, пережившие вместе со ним эти страшные минуты в канаве, как никто другой понимали, что, возможно, это садистская выходка немецкого шофёра - не убить, а унизить противника и оставить его жить с этим - спасла им жизнь. Я тогда еще не совсем понимал, говорил отец, что ребята были благодарны ему за то, что он вытерпел и не свалил этого ублюдка с расстегнутыми штанами в ту же канаву. Ясно, чем бы это все закончилось...
(Он много лет потом уже после войны неоднократно прокручивал в голове тот момент и никак не мог найти какое-нибудь однозначное объяснение тому, почему он тогда сдержался и не нажал на спусковой крючок своего ТТ. Испугался? Да нет же! Все эти последние дни от страшного поражения у переправы он со своими однополчанами так или иначе находился под шагающими через них немцами и бояться смерти они уже просто устали. Но этот шофер, прыгавший со своим ведром через канаву, похоже, своим странным для врага молчанием о спрятавшихся в ней русских вселил, по крайней мере, в отца какое-то чувство надежды, что всё обойдется. Вот, наверное, это в первую очередь и сдержало отца от выстрела).
Но вот чем же на самом деле руководствовался немец-шутник, когда эта идиотская идея пришла ему в голову? Трудно сказать. Мог он поднять тревогу? Да, конечно, мог и вообще-то должен был сделать это. Но почему же произошло так? Может быть он просто не хотел рисковать из-за каких-то двух-трех русских доходяг, которые и так никуда не денутся - у них у всех, был уверен он, в этой пыльной и знойной степи один конец. Понимал при этом, похоже, гад, что первая-то пуля может достаться как раз ему, крикни он «русские!». И ведь, наверное, сообразил,  что  можно всё устроить и по-другому. Всё и так складывается прекрасно - бьем их, берём толпами в плен, гоним, вон, уж скоро в Сталинграде будем и на Волгу выйдем! Наверное, все-таки это был экспромт, и возник он в его фрицевской голове в те короткие минуты, когда он со своим приятелем мотался между машиной и колодцем и набирал журавлем воду. Они оба увидели русских в канаве и порешили немного поразвлечься, возможно, тот, что «отцов», даже поспорил с другим на бутылку их вонючего шнапса. Ведь это же такая шутка, такая бравада! Да и русский, думал он, себя выстрелом не выдаст - зачем ему и его товарищам оставаться трупами в этой грязной канаве? Вот будет о чем потом рассказывать и гоготать в компаниях шоферни и приятелей или у себя в фатерлянде после победы над большевиками! И, хотя отец, рассказывая эту историю, додумывал  все это за немца, но все-таки можно предположить, что не все было в порядке у этого немчуры с головой. Ведь одно дело рассуждать так, молча шагая с ведром через русского, держащего тебя на мушке, а другое - расшепериться над ним с расстегнутыми штанами да ещё и издевательски ухмыляться при этом. Но, вот, почему он потом, сидя за рулем рядом с офицером, не раскрыл ему эту свою «хохму», вот это не понятно. Может просто возвращаться в такую жару не хотелось, да и за такую «самодеятельность», попахивающую жалостью к «унтерменшам», могло от того же офицера нагореть…
Словом, говорил отец, живая смерть шагала через них. И те минуты в канавке у колодца, был он уверен, немногим отличались от положения тех, которые вместе с другими побывали во рву смертников, но чудом остались живыми и в недоумении вставали после того, как уходили их палачи. Говорят, что они сразу становились седыми. Не знаю. Может быть.
Спасла, конечно, ещё и пресловутая воинская дисциплина немцев. В машинах, на жаре и в пыли сидело два-три десятка фрицев и никто из них не выскочил из кузовов, не ринулся к колодцу. Потому что все они - воля их командиров. А они команды не давали, вероятно, куда-то спешили, выполняя, в свою очередь, приказ своих начальников.
Тогда еще ни отец, ни его боевые товарищи не могли знать, что до конца войны оставалось еще множество дней и ночей и что впереди их ждет немало трудностей и опасностей, сопряженных с выбором между жизнью и гибелью. Но все они вписывались в некую формулу войны, предполагающую, что шансы на выживание и смерть можно было поровну поделить с противником. Но этот случай выходил за скобки и был настолько невероятным, что если другие уже за временем потускнели, детали их забылись, то этот никогда!..
После пережитого Петр Белов вдруг дал некоторую «слабину»: предложил сбросить обмундирование и поискать в деревне какую-нибудь гражданскую одёжку. Конечно, они понимали, что следующего такого «удачного» исхода может не быть: уже за одно только то, что они были военными, да к тому же двое из троих - командиры и не просто командиры, а политруки с большими красными звёздами на рукавах, то немцы бы никак не пожалели на них два-три патрона. Брать троих в плен - для них, рвущихся вперёд в победном блице, - одна волокита.
Отец  категорически не согласился с предложением Петра, хотя понимал, что они еще не раз могут напороться на гитлеровцев. Особенно, если  повторят ту же ошибку - беспечность и благодушие. Ведь немцы были кругом и всюду на их пути. А посему они решили днем в населенные пункты не заходить. Подальше держаться от активных дорог, нажать на выносливость без еды и пищи.
Предложение Белова не могло найти поддержки еще и потому, что они двигались к своим и, несмотря ни на что, все-таки надеялись на то, что они  смогут это сделать. Ну а что могло ожидать их, явись они к нашим не понятно кем в гражданских лохмотьях и без документов? Разжалование, исключение из партии, отлучение от чести, суд и, в лучшем случае, штрафной батальон, а то и смерть с презрением. Пётр и сам устыдился своей слабости, впрочем, вполне понятной в такой ситуации. Переговорив, они решили к этому вопросу больше не возвращаться.
Пройдя так еще несколько километров, они к вечеру встретили группу наших, человек пять-шесть. Среди них отец увидел командира взвода из своего подразделения - лейтенанта Гладкова. Все знаки различия на его гимнастерке были спороты. Гладков был комсомольцем. Отец подозвал его и спросил, где его комсомольский билет? Лейтенант потупился и, глядя себе под ноги, промямлил что-то вроде  «запрятал, закопал в заметном месте».
Отец понял: Гладков полностью готов к сдаче в плен. То, что его намерения теперь стали ясны окружающим, видимо, понял и он сам. Но что они могли предпринять тогда, в той ситуации, в которой находились? Ничего. Наутро, после ночевки в бурьяне, его среди бойцов и командиров не оказалось и больше отец этого лейтенанта не видел.
На третий день пути они, измотанные жаждой и голодом, все же зашли в одну из редких деревень. Ведь колодцы были только в населенных пунктах. Стояла невыносимая жара. К их удивлению, по деревне как ни в чем не бывало разгуливали цыгане. Женщины, разумеется, гадали для немногих сельчан, а мужчины занимались лошадьми. Среди них не было ни уныния, ни растерянности. Они как бы были вне обстановки, царившей вокруг и, похоже, их не волновало, что здесь в любое время могут появиться немцы. Видимо, цыгане не без надежды рассчитывали на то, что они не воюют, никого из воюющих не поддерживают и потому немцы их не тронут. Отец предупреждал их и уговаривал уйти к нашим, где они будут в безопасности, но это было бесполезно. Что с ними стало потом, отец, конечно, не знал, но не сомневался в их трагической судьбе.
Не задерживаясь долго в этой деревне, отец с товарищами, перекусив у местных и пополнив фляги водой, двинулись дальше через неоглядную, выжженную солнцем степь.  Дождей не было давным-давно. Горячая пыль обжигала легкие. Шли уже четыре часа. Нигде не видно ни жилья, ни кустика. Наступила ночь. Немного поспали, укрывшись в низинке. До рассвета пошли дальше.
Вода быстро закончилась и опять начала мучать жажда, как будто не пили несколько дней. Гимнастерки промокли, глаза слипались и слезились от грязного пота из-под головных уборов.
Справо по ходу движения они увидели какую-то неровность. Подошли ближе. Огромная воронка от авиабомбы. В ней, кажется, вода или, скорее, серая от пыли жидкость. На дне воронки лежала вздувшаяся под жарким солнцем туша лошади:  половина в воде, остальная часть - на сухом.
Не в силах терпеть жажду, они сползли вниз. Вода была теплая, с таким привкусом, что в другое время и ног мыть не стал бы. И еще эта погибшая лошадь. Но жажда была настолько сильна, что они не только жадно втягивали в себя эту воду, но и про запас набрали ее во фляжки, смочили головы и снова двинулись в путь.
В воздухе то справа, то слева пролетали немецкие самолеты, держа курс  на восток и обратно. Наших «соколов» по-прежнему нигде не было видно. Как будто их и не существовало вообще.
Безызвестность для них, измученных этим долгим и, казалось, бесконечным путём, была не лучше вероятности  наткнуться на врага. Как и многие другие бойцы и командиры, разрозненные и рассеянные по Сальским степям, никто из них не имел точного представления, где находятся наши главные силы, куда идти и встретят ли они их вообще.
Скажу честно, говорил отец, оптимизма тогда у большинства из отступавших было мало, волей-неволей приходилось думать, что немцы без особых препятствий продолжают двигаться к Волге и, вероятно, все-таки сумеют в ближайшее время захватить Сталинград. Мы, говорил отец, конечно,  были в курсе целей гитлеровского наступления: немцы своих пропагандистских листовок, как бомб и пуль на головы держащихся из последних сил бойцов, не желающих сдаваться врагу, не жалели.
Но даже и тогда, уверял отец, главным нашим устремлением было желание выйти и соединиться со своими, в каком бы состоянии они не находились. Мы, говорил он, хотели драться с немцем. И то, что им довелось пережить в последние дни и ночи, только озлобляло и укрепляло их в желании продолжить эту борьбу.
А ещё через пару дней отец с товарищами все-таки вышли к своим. Причём, это произошло как-то незаметно: сплошной линии фронта не было, и они  просто вдруг поняли, что немцев вокруг нет, потом их остановил какой-то отряд наших бойцов, но уже явно не окруженцев, который занимался сортировкой и, как сказано в симоновских «Живых и мертвых», приведением в чувство деморализованных отступающих. Для моего отца и его боевых товарищей пройти неизбежную в таких ситуациях проверку трудностей не составило: они были в своей, хоть и измочаленной форме с сохранёнными знаками различия, документы и личное оружие тоже были при них (тот самый ТТ, который отец примеривал к своему виску и с которым лежал под шагающими через него немцами, служил ему ещё и в конце 1943 года, когда  он после Сталинградской битвы был уже капитаном и командиром батареи управления 5 гвардейской сталинградской тяжелой артиллерийской дивизии РГК).
А что было потом?
После  Сталинграда было ещё много дней и ночей войны. И был Берлин. И отец расписался, как и многие наши бойцы, на стенах поверженного Рейхстага.


А вот ещё несколько дописанных моим отцом уже через много лет после войны строк к этим дневниковым записям:
 «Годы идут, но до сих пор невозможно без волнения и содрогания вспоминать те страшные и жуткие минуты физического ощущения смерти в тот знойный день 3 августа 1942 года в 3 часа дня у редкого степного колодца на восточной окраине  безымянной деревеньки в Сальской степи.
   Стоит ли удивляться, когда мы сейчас то и дело по ночам кричим в сонном страхе и нервы потом долго-долго не могут  успокоиться».

*. *. *

В 1946 году отец по пути в отпуск из Германии, где он служил в ГСОВГ (позже за счет слова «оккупационных» сокращенное до ГСВГ), встретился с Петром Беловым, который уже был демобилизован по здоровью и поселился в Москве. Отец рассказывал, что, когда они сидели в крохотной полуподвальной комнатушке его друга на Поварской и выпивали за друзей-товарищей, за всё то, что им довелось пережить и все-таки дойти до Берлина, Петр вспомнил страшные дни отступления через Сальские степи и, не вдаваясь в детали, поднял тост за отца, сказав, что вряд ли сейчас они сидели  бы с ним за столом, если бы он тогда выстрелил в того немца. Отец ответил ему, что все понимает, но до сих пор так и не решил для себя: был он тогда прав или нет?
И ещё. После войны отец продолжил воинскую службу, но в 1956 году, будучи в звании подполковника и занимая должность замполита артиллерийской части на острове Сахалин, попал под массовую демобилизацию с сотнями тысяч таких же, как он, офицеров, не имевших военного образования. Он не представлял себя без армии и ему было трудно найти себя в гражданской жизни. Эта несправедливость мучала его. Он поддерживал контакт с Петром Беловым и они всё задумывали вместе побывать в тех местах Сальской степи на реке Гашун, надеясь, в том числе, найти и откопать зарытые где-то в бурьяне личные бумаги и фотографии. Но так и не смогли это сделать по разным обстоятельствам. Петра вскоре не стало. А  в 1974 году умер и мой отец.