Фрагмент памяти

ФРАГМЕНТ ПАМЯТИ

Архивариус второго класса Лев Ильич знал, что книга обречена. Он стоял в абсолютной тишине хранилища № 7, держа в руках последний том. Не последний в фонде — тот был вывезен месяц назад, — а последний физически. Всё остальное давно перетекло в холодящие массивы Центрального банка данных, где тексты жили, не старея, не оставляя заусенцев на подушечках пальцев.

Книга была неказистой. Тонкий переплёт из синего коленкора, потёртого по краям. На корешке — едва читаемая золотая надпись: «А. Грин. Алые паруса». Лев Ильич не открывал её. Он просто водил ладонью по обложке, чувствуя под кожей мелкую сетку разломов, как морщины на старом лице.

Приказ поступил вчера. «Окончательная утилизация материальных носителей информации в связи с завершением программы переноса. Срок — 72 часа». Под «утилизацией» подразумевалось превращение в белую, стерильную целлюлозную массу. Из неё потом сделают одноразовую посуду для столовых или подложки для синтезаторов белка. Круг замкнётся: дерево стало книгой, книга стала пищей, пища станет энергией. Эффективно.

Но Лев Ильич задержал этот экземпляр. Сначала на день, потом на ещё один. В системе он значился как «уже переработанный». Это было его первое преступление. Мелкое, цифровое.

Он открыл книгу. Бумага пахла чем-то неуловимым — сладковатым дыханием старых типографских красок, кислотной горечью выцветающих чернил и ещё чем-то, что он мог определить только как «время». На форзаце чьей-то рукой было выведено чернилами: «Кате от папы. 12.VI.2043. Летай».

Он представил эту Катю. Теперь ей, наверное, под семьдесят. Может, она жива. Может, уже нет. Её папа, подаривший книгу о корабле с алыми парусами, наверняка давно умер. А книга — осталась. Последний свидетель того, что кто-то любил кого-то, что кто-то мечтал о море и чуде. В банке данных останется чистый, выверенный текст Грина. Без желтоватого пятна от чашки на странице 43, без этой надписи. Без души.

Лев Ильич взял книгу и вышел из хранилища. Его рабочие часы заканчивались. На проходной сканер зелёным светом скользнул по чипу на его лацкане. Он не стал прятать книгу. Он нёс её в руке, как несут что-то хрупкое и очень важное. Сотрудники, проходившие мимо, не смотрели. У всех в руках были планшеты, в ушах — интерфейсы. Бумажная книга в руках архивариуса выглядела просто частью рабочего процесса. Последний осмотр перед ликвидацией. Ирония была в том, что это была правда.

Он жил в квартале Б-7, в модульной ячейке на 48-м этаже. Комнатка была минималистичной: койка, панель управления, пищевой синтезатор, экран на стене. Ничего лишнего. Лишнее мешало эффективности. Он поставил книгу на единственную полку, где стояла капсула с прахом его жены и фотография сына, служившего на орбитальной платформе.

Экран на стене ожил сам по себе — как всегда в 21:00.
«Добрый вечер, Лев Ильич. Сегодняшняя квота связи с сыном доступна. Инициировать контакт?»
Он кивнул. На экране возникло лицо молодого человека в форме. Фон — стерильная каюта.
- Привет, отец. Всё в порядке?
- Всё в порядке, Саша. А у тебя?
- Работы много. Скучаю по натуральной еде. Через два месяца — ротация, может, увидимся.

Разговор длился ровно минуту. Потом связь прервалась — квота исчерпана. Лев Ильич смотрел на тёмный экран. Его сын был частью системы. Эффективной, чистой, прогрессивной. Системы, в которой не было места книгам, пахнущим временем, и долгим разговорам с отцом.

Ночью он взял книгу. Прочитал её.  Впервые за много лет. Он забывал слова, впитывал их снова, пропускал через себя историю об Ассоль и Грее. Он нашёл то самое пятно от чашки. Нашёл закладку — высушенный цветок, рассыпавшийся при прикосновении. На полях чья-то рука вывела: «Я тоже буду ждать».

Лев Ильич закрыл книгу. Решение созрело где-то глубоко внутри, не в рациональной части сознания, а в той, что отвечает за боль, за память, за любовь.

Утром он не пошёл на работу. Это было вторым преступлением. Он взял книгу и отправился в Старый сектор — часть города, которую ещё не снесли, но уже не ремонтировали. Там жили те, кто не вписался в эффективную систему. Там ещё были чердаки, подвалы, пустующие помещения.

Он нашёл небольшое кафе в полуподвале. Вывеска «Ретро-зона» мигала неоновыми буквами, две из которых не горели. Внутри пахло настоящим кофе — редкая, почти контрабандная роскошь. За стойкой стоял мужчина его лет с татуировками старых логотипов на руках.

Лев Ильич положил книгу на стойку.
- Мне нужен человек, который может сделать копию. Не цифровую. Физическую.
Бармен посмотрел на книгу, потом на Льва Ильича.
- Рискованно. Бумага — контролируемый материал. Чернила — тем более.
- Я знаю.
- Зачем?
Лев Ильич открыл книгу на форзаце. Показал надпись.
- Чтобы это не исчезло.
Бармен долго молчал. Потом кивнул.
- Через неделю. Дорого.
- У меня есть накопления.
Третье преступление. Финансовая операция вне системы.

Вернувшись домой, Лев Ильич обнаружил на пороге инспектора. Молодой человек в форме с планшетом.
- Лев Ильич, вы отсутствовали на рабочем месте. Система зафиксировала аномалию.
Неважное самочувствие. Я забыл уведомить.
Инспектор ввёл что-то в планшет. Его взгляд был безразличным.
Зафиксировано. Выговор будет занесён в ваш рейтинг. Будьте внимательны. Эффективность системы зависит от дисциплины каждого.
Они знали. Они не знали всего, но уже начали присматриваться.

Неделя прошла в ледяном ожидании. Лев Ильич работал, отмечался, был идеальным винтиком. Но внутри всё кричало.

В назначенный день он снова пришёл в кафе. Бармен молча вынес свёрток.
- Всё, что смог. Бумага не та, краска не та. Но близко. Надпись на форзаце… её пришлось рисовать вручную.
Лев Ильич развернул свёрток. Перед ним лежали две почти одинаковые книги. Оригинал и копия. Копия была чуть более грубой, бумага — более белой и безликой, без следов времени. Но она существовала. Она пахла свежей краской и клеем. Пахла жизнью, а не памятью.
- Спасибо, — сказал Лев Ильич.
- Не благодарите. Если поймают — меня лишат лицензии. Вас — вероятно, отправят на корректировку. Будьте осторожны.
- Что мне делать с оригиналом?
- Что хотите, то и делайте. Но если у вас найдут две одинаковые бумажные книги… вопросы будут серьёзнее.

Лев Ильич вернулся домой с двумя книгами. Он положил оригинал в тайник. А копию взял в руки. Его план был простым и безумным. Он хотел отнести копию в Пункт сбора культурных артефактов — официальное учреждение, куда ещё можно было сдать бумажные носители для «вечного хранения в оцифрованном виде». Сдать последнюю книгу. Последнюю возможно во всем мире. Пусть система думает, что миссия завершена.

Но когда он взял копию, что-то внутри сопротивлялось. Это была подделка. Красивая, но подделка. В ней не было пятна от чашки Кати. Не было рассыпавшегося цветка. Не было души.

Он сел на койку, держа в одной руке оригинал, в другой — копию. Два мира. Мир памяти, хрупкой, настоящей, обречённой. И мир симуляции, долговечной, чистой, пустой.

Вдруг замигал экран. Экстренное сообщение.
Внимание всем жителям сектора Б. Объявляется внеплановая проверка жилых модулей на предмет наличия неучтённых материальных ресурсов. Инспекция начнётся через 30 минут. Просим обеспечить доступ.

Ледяная волна прошла по спине. Это не случайность. Его подозревали. Или подозревали бармена. Или система просто запустила обычную процедуру, но таймер ожидания был ужасающим.

У него было тридцать минут. Две книги. Одна должна быть уничтожена. В тайник за пультом управления поместится только одна книга. Но какая? Оригинал был смыслом всего. Но именно он был опаснее — уникальный, с историей. Копию можно объяснить: мол, сделал на память перед сдачей, нарушил правила, но не более.

Он подошёл к утилизатору — устройству, которое превращало мусор в гранулы. Достаточно положить книгу, нажать кнопку, и через секунду останется лишь горстка сырья.

Положил в него копию. Рука не дрожала. Он должен был спасти оригинал. Это было логично. Это было правильно. Но его пальцы не нажимали кнопку. Они лежали на крышке устройства.

Он представил, как копия исчезает. Останется только оригинал. Единственный. Как одинокий человек во вселенной. Как он сам. Его сын на орбите, жена в урне на полке. Он один в модульной ячейке с книгой, которую нельзя показать никому. С памятью, которую нельзя разделить.

А потом он представил другое. Оригинал исчезает. Остаётся копия. Чистая, без истории, но несущая в себе те же слова. «Кате от папы. Летай». Эти слова будут жить. Даже нарисованные от руки. Даже на чужой бумаге.

Что важнее — артефакт или смысл? Тело или душа? Душа живёт в смысле. Но без тела, без этой потёртой синей обложки, без жёлтого пятна, душа становится призраком. Призрак не пахнет временем.

Он открыл крышку утилизатора. Вынул копию. Положил вместо неё оригинал. Синий коленкор, потёртые уголки.

Посмотрел на форзац. «Кате от папы. 12.VI.2043. Летай.»

- Прости, Катя, — прошептал он. — Прости, папа.

Нажал кнопку. Тихий, мягкий хруст. Не громкий. Почти нежный. Как хруст сухого листа под ногой. Через секунду в контейнере лежала небольшая горстка сине-белых гранул.

Оригинала больше не было. В его руках осталась копия. Тёплая, пахнущая свежей краской. Он открыл её. На форзаце — старательно выведенная надпись. «Кате от папы. 12.VI.2043. Летай.» Она была почти как настоящая. Почти.

Раздался стук в дверь. Лев Ильич глубоко вдохнул. Спрятал копию за панель управления, рядом с урной жены. Поправил лацкан с чипом.

Открыл дверь. На пороге стояли два инспектора, с одинаковым уставшим и безразличным взглядом.

- Лев Ильич? Разрешите провести внеплановую проверку.

- Входите.

Он отошёл в сторону, давая им пройти. Его сердце билось ровно, лицо было спокойным. Он смотрел, как они водят сканерами по стенам, как проверяют синтезатор, как просматривают историю его подключений.

Один из инспекторов подошёл к полке. Взял в руки урну.
Что это?
Прах жены. Разрешение на хранение номер ЛД-455, в системе.
Инспектор поставил урну на место. Его взгляд скользнул по панели управления. На секунду задержался. Лев Ильич не дышал.

Инспектор отвернулся.
Всё в порядке. Извините за беспокойство. Эффективность системы зависит от бдительности каждого.
Конечно.

Они ушли. Дверь закрылась. Лев Ильич стоял посередине комнаты, не двигаясь. Потом медленно подошёл к панели, достал книгу-копию. Прижал её к груди. Она была тёплой. Как живая.

Он подошёл к экрану. Спросил:
«Запрос. Есть ли в открытом доступе информация о гражданине Катерине, получившей в подарок книгу «Алые паруса» в июне 2043 года?»

Система мигнула, обрабатывая.
«Найдено одно упоминание. Катерина Волкова, 2031 г.р. Умерла 19 октября 2058 года. Причина — эпидемия H7N3. Запись из её личного дневника, оцифрованного при жизни: «Сегодня папа подарил мне самую красивую книгу на свете. Там про алые паруса. Я буду ждать своего Грея.»

Лев Ильич закрыл глаза. Катя умерла в двадцать семь. Она не дождалась своего Грея. Но книга — ждала. Все эти годы.

Он открыл копию на первой странице. Начал читать вслух. Тихо, в пустой комнате, где кроме него были только прах его жены и фотография сына, смотрящего с орбиты.

«…Если душа человека жаждет чуда, сделай ему это чудо. Новая душа будет у него и новая — у тебя…»

Голос его был твёрдым. Он читал подделку. Он читал копию. Но слова были теми же. И где-то в цифровом аду системы, в банке данных, эти же слова существовали как последовательность нулей и единиц. А здесь, в его руках, они снова стали бумагой, чернилами, предметом.

Последняя книга была уничтожена час назад. Она лежала в виде гранул в утилизаторе.

Но эта, новая, первая — недавно родившаяся — была здесь. Она была обманом, преступлением, подделкой. И она была живой.

Лев Ильич дочитал главу. Закрыл книгу. Положил её на полку рядом с урной. Рядом с памятью о мёртвых.

За окном модуля мерцали огни огромного, эффективного, чистого города. Города без книг. Но в одной ячейке на 48-м этаже теперь горел крошечный, неправильный, неучтённый огонёк. Он был последним. И он был первым.