Измена и часы

     Дождь стучал в окно ровно и монотонно, как метроном, отсчитывающий время, которое Анна уже не ощущала. Она сидела на кухне, перед остывшей чашкой кофе, и смотрела на капли, сползающие по стеклу. В квартире было тихо — слишком тихо. Эта тишина за последний год перестала быть мирной, она превратилась в густое, вязкое вещество, которым было трудно дышать.
     Муж, Сергей, был в командировке. Он сообщил об этом привычной, сухой СМСкой: «Вылетаю сегодня, вернусь в четверг». Анна не ответила. Когда-то эти разъезды вызывали тоску и длинные ночные звонки. Теперь — лишь чувство облегчения. Они позволяли ей на пару дней выдохнуть, перестать играть роль. Роль жены, которая «всё понимает»: что работа важна, что он устал, что страсть — это для молодых.
     А у Андрея был смех. Глубокий, заразительный, от которого морщинки у глаз расходились лучиками. Он работал в соседнем отделе, и их столкнул в лифте общий проект. Сначала — разговоры о деле, потом о книгах, которые она давно не перечитывала, о музыке, которую Сергей называл «фоновым шумом». С Андреем не нужно было ничего объяснять. Он видел. Видел, как она вздрагивает от неожиданного звонка, как её пальцы теребят край салфетки. И он не спрашивал «Что случилось?». Он просто рассказывал что-то смешное или молча наливал ей чай.

     Сегодня дождь и пустая квартира стали последней каплей. Не раздумывая, она отправила сообщение: «Если не занят, могу занести отчет?» Ответ пришел мгновенно: «Жду. Чайник уже кипит».
     Его квартира пахла кофе и свежей выпечкой, а не средством для полировки мебели, как у них с Сергеем. Музыка играла тихо, джаз. Они говорили о чём-то пустяковом, но каждое его слово словно касалось какой-то струны внутри, которая годами была глухой. И когда он взял её чашку, чтобы долить воды, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Это было не случайностью. Это было вопросом.
     Всё, что произошло потом, Анна воспринимала как сон наяву. Не было ни порочной страсти, ни мук совести в этот момент. Было лишь жгучее, почти болезненное чувство — быть увиденной. Его прикосновения были не требованием, а вопросом: «Тебе здесь хорошо? А так?». И она отвечала всем своим телом, забыв о возрасте, о складках, о годах молчаливых уступок. Это был не бунт. Это было возвращение к себе, к той Анне, которая, как она думала, навсегда осталась в прошлом.

     Она вернулась домой под утро. Дождь кончился. В квартире по-прежнему пахло тишиной и остывшим кофе. Она включила свет в прихожей и увидела свои туфли, аккуратно поставленные у порога. Туфли жены. Рядом — пустое место для мужниной обуви.
     И тут её накрыло. Не вина. Вина придёт позже, тяжёлым, тупым грузом. Её накрыла пронзительная, почти физическая ясность. Она изменила не Сергею. Она изменила тому состоянию, в котором они оба существовали годами: неживому, удобному, безопасному. Она украла у этого состояния его главную иллюзию — неизменность.
     Анна села на пол в прихожей, в платье, которое ещё пахло чужим одеколоном, и смотрела на эти туфли. Теперь тишина была иной. Она трещала и звенела, как тонкий лёд под ногами. Она знала, что может ничего не говорить. Молчать, как молчала все эти годы. Сергей, скорее всего, не заметит. Он заметит только, если она вдруг начнет петь на кухне или купит красное платье.

     Но она изменилась. И это уже нельзя было исправить. Сама эта мысль была одновременно ужасна и… освобождала. Лёд уже тронулся. Осталось дождаться, утонешь или выплывешь.
     Она поднялась, подошла к раковине и вылила вчерашний, холодный кофе. Потом поставила чайник. Нужно было решать, что делать дальше. Но впервые за много лет это решение было только её. Не «их». Не «как будет правильно». А её.

     За окном занимался новый день, сырой и серый. А на столе тикали часы, подаренные им на десятую годовщину свадьбы. Они показывали точное время. Но для Анны отсчёт пошёл заново. С этой секунды. С этой тишины. С этой страшной и необходимой свободы.