Тайная книга Грааля гл. 12

      ГЛАВА 12

Горло пересохло; рот наполнила соленая, омерзительная слюна. Веки затрепетали. Черкамон медленно пошевелил рукой, нашупав собственное бедро, а потом ноги и руки, ему не принадлежавшие. Он был голым, у него отняли всё. Открыв глаза, он увидел лишь черную плоскую пустоту.  Пронзительный, мощный свист разорвал тишину, принося новую боль в голове, которая неожиданно быстро утихла, оставив после себя мучительный гул.

Он потрогал лицо, ноги, грудь — кожа оживала быстро. Он лежал на куче плоти и костей, ощущая ее спиной. Прошло какое-то время, прежде чем зрачки привыкли к темноте, и он попытался понять, где он находится.

Он лежал в центре площади. Ночь. Голоса повсюду.

 Пошевелившись, он сумел скатиться с груды трупов, некоторые из которых цеплялись за него, словно в надежде последовать за ним в мир живых.

Встав на четвереньки, он подполз к неподвижным телам и осмотрел их, не найдя ни одной тряпки, которую можно было бы накинуть на себя.  Все мертвецы были голыми, как и он сам.

Многим из них отрубили пальцы и кисти рук, чтобы быстрее сорвать кольца и браслеты;  бесчисленное множество других были выпотрошены в поисках монет и украшений, которые те могли проглотить. Он не строил иллюзий, что ампутации и потрошения произошли после смерти.

Его пощадили, потому что тамплиеры под страхом вечного проклятия не имели права позволить себе умереть с чем-то ценным – все знали, что храмовники бедны, как церковные мыши.

Черкамон возблагодарил Бога. Он встал и застонал, потерянный и шатающийся. Благодаря вспышкам света, он смог получше разглядеть, что происходит вокруг.

Безье.

Именно здесь он находился до того, как его мозг взорвался. Это он вспомнил. Стояла ночь,  улицы были завалены трупами.

Ноги окаменели, но он знал, что должен идти. Каждый шаг отдавался болью в костях, которая, постепенно утихая, давала взамен ощущение, что он наступает на гнезда разъяренного шершня. С трудом, но он все же удерживал равновесие.

Он растер ступни, пытаясь пошевелить ими, и напряг слух:  к счастью, голоса доносились издалека. Он продолжил массировать мышцы и глубоко дышать, пока не почувствовал, как к конечностям силы возвращаются, кровь закипает в жилах, доставляя ему неведомое наслаждение.

Он побрел по разоренному городу в поисках одежды. Но все, что могло представлять хоть какую-то ценность, было пограблено. Не осталось ничего, кроме опустошения. За несколько часов Безье превратили в Ад, покинутый душами. Все было мертво и неподвижно, кроме пламени,  кое-где продолжавшего пожирать остатки домов.

Вдали, за городскими стенами, он увидел зарево лагерей крестоносцев и услышал их радостные крики. На улицах больше никто не плакал. Уцелевшие здания стояли пустыми и безжизненными.

Черкамон проникал всюду, куда возможно, обыскивая все сверху донизу, но не смог найти даже лоскутка холстины. Дома были опустошены точно так же, как хлева и конюшни.

Жадность крестоносцев не знала предела.

          Безье больше не существовало, по крайней мере, в эту ночь. Вскоре та же участь постигнет все города, чьи синьоры упорно принимали катаров и поддерживали их проповеди. Ибо еретики прокладывали свой собственный путь, неся повсюду свою веру, сопровождаемую безупречным поведением, и клеймя Римскую церковь за разврат,  безнравственность и мздоимство. Странствующие Совершенные, которых люди называли ткачами, не уставали повторять, что Рим – не истинная Церковь, что он предал истинное учение Иисуса Христа и поэтому лишен власти прощать грехи и спасать души.

   Они называли его Великим Вавилоном, Базиликой Дьявола, Матерью Блуда.

   Перед лицом окружившей его катастрофы Черкамон не мог не согласиться, что катары в чем-то действительно правы.

   Он не мог поверить: его Церковь призывала верующих к бесчеловечному преступлению,  взамен обещая полное отпущение грехов. Кто такой этот Папа Иннокентий?  Откуда взялась его жажда власти, жадность к господству?

  Что происходит в этом мире, во что следует верить и что думать?

  Он знал, что подобные вопросы не перестанут мучить его, и что у него будет достаточно времени, чтобы попытаться найти ответы, если только он сумеет как можно быстрее раздобыть одежду, или хотя бы тряпку. Потому что рискнуть появиться голым перед толпой вооруженных паломников было бы не самой лучшей идеей: стоит им заподозрит, что он еретик, переживший истребление, они нападут на него и сдерут кожу заживо.

 Нет, если он хочет, чтобы его не тронули, ему необходимо надеть на себя крест.   Но повсюду он видел лишь  мертвую обнаженную плоть.

 Пробираясь на ощупь, он  наткнулся на твердый тяжелый предмет,  который неожиданно покатился, ударившись о его ногу.

Он наклонился, попытавшись в блеклом свете луны разглядеть, что это, и обнаружил, что смотрит в широко распахнутые глаза человеческой головы, отсеченной от шеи одним точным ударом.

 Черкамон в ужасе отпрянул.
 
По горизонтальному разрезу он предположил, что удар был нанесен пешим, а не всадником, поскольку в этом случае разрез был бы косым, сверху вниз. Значит, его убил не рыцарь. Или, может быть,  убийца и убитый оба были на лошадях. Если бы только голова могла говорить, она сообщила бы, где находится остальная часть тела.

На углу улицы он заметил знакомый по форме предмет — шлем. Чуть впереди небольшая каменная лестница, параллельная улице, вела к  узкой улочке, спускавшейся к нижней части города. Там, свалившись с верхнего яруса, лежало безголовое тело. Рыцарь-крестоносец. Черкамон понял это по кресту, пришитому к одежде. На поясе висели короткий меч и кинжал, а кольчуга, сюрко, шоссы, и даже сапоги — все осталось на нем.

Все было цело, только часть кольчуги и хауберк у шеи были слегка запятнаны кровью. Рост и телосложение показались Черкамону идеально подходившими для него.  Он замер и напряг слух.  Вдали продолжали звучать ликующие возгласы победителе, но здесь его окутывала тишина.

Он раздел труп, сделав это с такой яростью, что в какой-то момент остановился и укорил себя. Он ведет себя как грабитель, как один из проклятых крестоносцев.

—Да помилует Бог твою душу,  — сказал он телу. Только где теперь эта душа, на небесах или в Аду.

Закончив раздевание, он оделся сам, оставив на земле лишь плащ  с двуглавым орлом в окружении звезд. Этот герб был ему не знаком, но пообещал себе, что, если когда-нибудь ему удастся узнать о  семье покойного, он отправится к ним и в благодарность за столь благосклонную щедрость солжет,  рассказывая о его славной кончине и достойном погребении.

Но разве ложь может стать добрым делом?

Он направился к главным городским воротам. Обувь поначалу была тесновата, но немного погодя мягкая, тонкая кожа удобно обтянула стопу.

Музыка и веселый смех направляли его. Одетый как крестоносец, он без труда добрался до стен и поднялся по мосткам, осматривая город. Биваки крестоносцев кишели людьми, возбужденными победой и кусочком Рая, обретенного ценой убийства таких же, как они, христиан. Шатры вельмож сияли, словно россыпь цветов в  мире ночи. И Черкамон впервые в жизни осознал всю глубину зла, исходившей от людей.

Это был ужас в чистом виде. 

Каждого достойного рыцаря-тамплиера мучил и всегда будет мучить контраст между ненасильственным учением Христа и его принадлежностью к ордену воинов-монахов. Он не был исключением. Но то, что ему довелось наблюдать в тот день, и тем более то, что он увидел той ночью, было за гранью понимания.

Он обернулся, всматриваясь на руины, в которые превратился город. Горы трупов.

Стоило ему подумать, что крестоносцы не стали брать пленных, как его мысль опроверг дикий вопль, огласивший звездное небо. Он огляделся, пытаясь определить, откуда исходит крик, и заметил в воздухе человека.

Видение было коротким, одно мгновение, и человек со связанными руками и ногами, с лицом, полным отчаяния,  летел на него,  пронесся мимо на расстоянии вытянутой руки, прежде чем рухнуть на землю. Его падение сопровождалось криками радости, взорвавшими лагерь. Он видел, как они поздравляют мастере катапульты и  счастливы тем, что ему удалось перебросить тело через стену.

Что за абсурд? Откуда столько ненависти? Где прощение, милосердие, где  подставь другую щеку?

Новый крик ужаса и по неумолимой баллистической траектории пролетел еще один человеческий снаряд. Но на этот раз мастер сплоховал,  и бедняга разбился о стену, разметав по ней облако крови и мозгов.

Черкамон  спустился и зашагал мимо костров, наблюдая и ужасаясь. Никто его не остановил, никто не задал вопросов.

За пределами города пейзаж доминировал целым арсеналом осадной техники: баллисты, требушеты, у оснований которых лежали не выброшенные камни, круглые и белые, как снежки; два огромных тарана и две гигантские деревянные башни, чьи верхние площадки превышали стены Безье.

Несколько нетрезвых рыцарей приказали загрузить на одну из катапульт очередного пленника: три баллисты выстроились в ряд, соревнуясь, кто метнет дальше.

Человеческие снаряды разложили на ложке и бросили, словно камни, сопровождая их полет криками ободрения и ставками зрителей.

Вино и кровь лились рекой.

Черкамон прошел к соседнему биваку под контролем очередного знатного синьора. И здесь стояли красочные, ярко освещенные шатры и сновали пьяные крестоносцы. Благородные синьоры и скромные простолюдины веселились и отдыхали вместе, развлекаясь игрой, отличной от той, что царила в соседнем лагере,  однако более жестокой.

На балке вверх ногами висели несколько обнаженных еретиков. Он насчитал семерых,  заметив в отдалении несколько десятков, столпившихся в ожидании своей очереди, словно свиньи на убой. И все же ни одному мяснику не пришло бы в голову так истязать свинью. Пленники испуганно таращились на то, что ожидало их впереди: этих мужчин  подвесят за гениталии так же, как и остальных. Нынешние страдальцы висели довольно долго, услышал Черкамон из толпы, поражаясь стойкости этих частей человеческого тела и тем, что находясь вниз головой, еретики не теряли сознания.

 Игра заключалась в том, чтобы угадать, кто из семи несчастных упадет первым.

 Им оказался тот, что в центре.

С брызгами крови и приглушенным криком он рухнул на землю. Мужчина дрожал и корчился. Его вопли остановил воин, вогнав ему в сердце пику.

 Одна ставка выиграла. Другие проиграли.

 Упал еще один, потом еще.

Как перезрелые плоды.

Черкамон прикрыл рот рукой и пошатнулся. Через несколько шагов он упал на колени, согнувшись от сильного позыва пополам, и его вырвало.

Он поднял голову и сквозь застилавшую зрачки пелену слез увидел тень коня без всадника. Тот бродил в нескольких шагах от него, словно призрак, и был оседлан.

Черкамон присел и подкрался ближе.

Кляча навострила уши, вздрогнула и бросилась бежать, но он вскочил на ноги и, рывком схватив поводья, остановил ее.

—Молодец, — говорил он, поглаживая животное. — Молодец.

Фортуна, которая в ту ночь обошла столь многих, поцеловала его дважды.

—Благодарю вас,  — пробормотал он, глядя на звезды. — Но как же милосердный Отец  допускает все это?

Однако его беседа с Богом оказалась короткой.

—Вот он, — донеслись до него крики. Небольшая группа молодых людей заметила коня, собираясь поймать его.

—Вези меня в Арль, – Черкамон вскочил в седло и, наклонившись вперед, помчался галопом навстречу прохладному ветру этой проклятой ночи.