Когда солнце не взойдет. Глава 34

Когда боль сжигает изнутри до самого дна, в ней больше нет места для страха. Остаётся лишь ненависть — холодная, живая и готовая заплатить за месть любой ценой.

Ксюша задохнулась от собственного вдоха, когда клинок Норвела с пугающей точностью вонзился в грудь Дэна, как давно спланированный, решающий выстрел. Казалось, сердце оборвалось и рухнуло куда-то в пропасть, дыхание застряло в груди,  а перед глазами нависла багровая пелена, будто весь ее мир окрасился в цвет крови. Жестокое осознание навалилось на нее с тяжестью рухнувшей скалы, превратив все внутри в разодранное месиво — он уже не выживет. Смерть стремительно и неотвратимо протянула к нему свои холодные пальцы, чтобы сомкнуться на его шее последней хваткой. Дэн больше не сможет проснуться после смерти, как ни в чем не бывало — прежние чудеса закончились и подачек больше не будет. Он уйдет навсегда, не успев сделать ничего, к чему так долго готовился и ради чего жил в последнее время.

Эта мысль ударила сильнее любого крика, любой боли и, казалось, мир вдруг потерял опору, рассыпался, поплыл — будто её вытолкнули в пустоту без права удержаться хоть за что-нибудь. Звуки вокруг приглушились, словно кто-то опустил на её голову тяжёлый стеклянный колпак, отделив от всего живого, и в этой странной, мёртвой тишине существовал только он — лежащий на холодном камне, истекающий кровью, задыхающийся, всё ещё живой… и уже обречённый.

Боль пришла не сразу. Сначала был шок — оглушающий, ледяной невозможный. А потом агония разорвалась внутри, как атомная бомба, заполняя грудь, горло, мысли, воспоминания, каждый вдох, каждый удар сердца, превращая их в сплошное мучение, от которого хотелось упасть на колени, закричать, разорваться вместе с этой реальностью.

Её тянуло к нему, рвало изнутри, но этот скотина Норвел создал между ними невидимую стену, сквозь которую Ксюша не могла пробиться. Ей оставалось лишь одно — бить кулаками по несуществующему стеклу, задыхаться от собственного плача и смотреть... Смотреть как умирает тот, ради кого она жила. Тот, чьё присутствие делало будущее возможным, ярким и желанным и с которым даже страх и опасность  казались не такими страшными. И сейчас его собственный отец, который дал когда-то ему жизнь — обирает ее у него с наслаждением убийцы, не испытывая при этом ничего, кроме победного триумфа и удовольствия.

Дэн уходил — медленно, мучительно, несправедливо, беззвучно умоляя ее бежать, не в силах скрыть такого несвойственного для него отчаяния.
И вместе с его последними минутами рушилась её жизнь, ее душа, вся ее сущность, в то время как сила, дарованная Тонишилом для защиты повелителя, превращалась внутри в какую-то темную, бушующую энергию, которая рвалась наружу. Вероятно, Морлан не врал, когда сказал, что они смогут развивать эту способность — Ксюша чувствовала, что ещё немного — и она снесет Норвела и его ограду ко всем чертям.

— Ну что, детка, развлечемся? У нас будет уникальный зритель — сам повелитель! Сделаем его последние минуты более увлекательными?

Слова Норвела едва пробились сквозь бушующую ярость, которая одолевала ее сознание. Ксюша увидела взгляд Норвела, который теперь был обращён в ее сторону — восторженный, ликующий, как у хищника, который смотрит на свою добычу, раздумывая, что откусить первым.

В тот миг любой страх исчез, будто его вырвали с корнем, не оставив даже следа. Ей стало всё равно, что будет с ней, выживет ли она и какую боль ещё может испытать.
Внутри не осталось места ни сомнениям, ни осторожности, ни желанию спастись — только холодная ненависть, разрывающая ярость и желание немедленной мести.

— Вижу, убегать, как умоляет твой любимый, ты не хочешь! А жаль, хотелось поиграть в кошки-мышки. — Норвел разочаровано повел бровей, наблюдая за ней через созданную ним же ограду. Он убрал сапог с головы Дэна и отшвырнул его тело в сторону, как тряпичную куклу.

Ксюша медленно выпрямилась, словно вынурнула из глубины собственного отчаяния —  и в тот миг дрожь в коленях сменилась странной, даже пугающей устойчивостью. Из груди вырвался дикий, надрывный крик, что подобно разрушительной стихи, разорвал воздух, прокатился по залу гулкой волной, ударился о своды, стены и колонны, заставив пространство содрогнуться. И вдруг в том месте, где ещё секунду назад стояла невидимая преграда, вспыхнули тысячи крошечных, мерцающих частиц, которые медленно осыпались вниз, словно странный, иллюзорный снег.

Она сделала шаг вперёд — и
кусок мрамора у её ног дрогнул, оторвался от пола, поднялся в воздух, за ним — ещё один, и еще. Затем обломки колонн, щепки мебели, осколки стекла и фрагменты лепнины закружившись вокруг неё в медленном, зловещем танце, словно сама стихия признала в ней хозяйку.
Она не касалась их, не делала резких движений, не говорила никаких слов— достаточно было одного взгляда, одного импульса, одного желания, чтобы невидимый поток сорвался с цепи.

В глазах Норвела впервые мелькнуло не высокомерие и не холодная насмешка, а короткое, почти детское удивление, не успевшее стать страхом.
Ксюша вытянула руку — и весь зал взорвался движением.
Стулья, столы, каменные плиты, сорванные карнизы, куски потолка и тяжёлые обломки колонн рванулись вперёд с воем урагана, с яростью, в которой смешались её боль, отчаяние и ненависть.

Норвел попытался создать ещё один защитный барьер, но он тут же вспыхнул и рассыпался, словно тонкое стекло под ударом молота, и следующий поток обрушился на него, вбивая в стену, лишая дыхания и опоры. Ксюша уверенно двинулась к нему, будучи уверенной в том, что убьет его без колебаний, особенно после того, что произошло с Дэном. Вокруг неё бушевал живой смерч из пыли, камня и света, волосы развевались в невидимом ветре, а в каждом её вдохе чувствовалась не усталость, а решимость отомстить, растрощить этого кретина вдребезги.

Она сжала ладонь — и воздух вокруг Норвела сомкнулся, превратившись в невидимую тюрьму, поднял его над полом, прижал к стене, лишив возможности сопротивляться.
Тронный зал трещал и осыпался, колонны медленно крошились, пол был покрыт обломками и пылью, но Ксюша видела только одно — бледное лицо Дэна, его мокрые глаза, сломленный взгляд и кровь, которая, казалось, была уже повсюду.
В этот миг она поняла: дороги назад больше нет, потому что теперь её ярость — это сила, а ее любовь — оружие, которое больше не знает страха.

Она ещё чувствовала, как в груди пульсирует горячая, неукротимая сила, как воздух по-прежнему подчиняется её воле, как само пространство дрожит под напором её ярости, когда вдруг что-то ударило в бок с такой сокрушительной мощью, будто в неё врезалась сама молния. Мир мгновенно перевернулся, рассыпался, потонул во вспышке боли и слепящего света.
В следующую секунду она уже лежала на холодном, разбитом камне, оглушённая, дезориентированная, не понимающая, где верх, где низ, а на шее вдруг сомкнулось что-то жёсткое, ледяное, беспощадное, перекрывая дыхание, сжимая горло так, будто сама смерть положила на неё свою ладонь.

Ксюша судорожно вдохнула — и не смогла. Воздух не проходил, лёгкие горели, а сердце сорвалось в бешеный, панический ритм.
Она широко раскрыла глаза, глядя в пыльный, осыпающийся потолок, и не могла понять, как это вообще возможно? Как ещё миг назад она казалась себе почти всемогущей, почти неуязвимой, когда Норвел был вдавлен в стену, раздавлен её гневом, сломан её силой, превращён в жалкую тень самого себя — и как теперь всё это исчезло, будто было лишь обманом, вспышкой иллюзии.

Что он сделал, черт возьми?! Как смог подняться, словно восстав из собственного разрушения и собрав себя из пыли, крови и обломков?
Норвел оказался над ней внезапно, пугающе быстро, прижав её к полу всей тяжестью своего тела, лишив возможности даже дёрнуться, и его пальцы, подобно кандалам, сомкнулись на её горле. В ту же секунду над залом разнёсся его хохот — громкий, резкий, истерически-торжествующий.
Он эхом прокатился под сводами, смешиваясь с треском осыпающегося камня и превращаясь в зловещую музыку его победы.

— Ты правда думала, что всё так просто? — прохрипел он сквозь смех, наклоняясь ближе.
Ксюша смотрела на него в полном, парализующем шоке, не в силах связать происходящее с тем, что было всего мгновение назад. Как она ещё недавно управляла стихией, ломая реальность одним движением — а теперь не может и пальцем пошевелить?

— Невообразимо! Ты смогла овладеть силой энергии — способности, которая по праву принадлежит только горянам. Не думал, что этот адский старец мог кого-то наделить такой возможностью! Но учти, крошка — даже самая невероятная способность может обернуться против тебя, если ты не умеешь ею управлять. Жаль, что я и не дам тебе возможности научиться, хотя ты, наверное, редкий бриллиант.

— Отпусти, мерзавец! — прохрипела Ксюша, хватаясь за его руки, сжимающие ее горло. Тут же попыталась призвать силу, сконцентрироваться, но внутри было пусто. Будто кто-то вырвал из неё источник, высосал его до последней капли, оставив лишь усталость, слабость и оглушающую пустоту.

— О нет, я слишком долго ждал этого момента. — Он облизал губы и скользнул взглядом по ее шее. — У меня на тебя давно были планы, особенно сейчас, когда мой отпрыск может видеть, но не может помочь. Ну разве может что-то быть драматичнее этого момента?! О-о-о, больше не могу сдерживаться. Начнем же, моя малышка?

— Нет! Не трогай ее! Не смей! Я убью тебя, скотина!!!— Голос Дэна сотряс пространство таким отчаянием и болью, что в груди у Ксю похолодело. Едва сумев повернуть голову в его сторону, она увидела, как он из последних сил ползет по холодной мраморной плитке, оставляя после себя кровавые потёки. От этого зрелища у нее разбилось сердце.

Смех Норвела отвратительным эхом дополнил рев Дэна. Он ликовал, сходил с ума от восторга, находился на грани нервного возбуждения. Его пальцы скользнули ниже, цепляясь за ткань ее одежды, грубо сминая ее в кулаке, будто она была всего лишь вещью, трофеем, добычей. Ксюша дернулась, из последних сил пытаясь вырваться, но тело не слушалось — слабость сковала каждое движение, превратив ее в беспомощную куклу.

— Знаешь, ты меня ещё сначала заинтересовала. Такая собранная, сильная, и такая... любящая. Мой засранец, проклятый счастливчик, не заслужил такого сокровища! А ещё ты каким-то образом сумела овладеть силой энергии, ещё и высшего ранга. Научить бы тебя ею пользоваться — стала бы непобедимой. Но у меня, увы, другие приоритеты...

Она почувствовала его дыхание у своей шеи — липкое, тяжелое, отвратительное. Он наклонился ближе, почти касаясь губами кожи, и от этого прикосновения по ней пробежала волна ужаса. Хотелось закричать, исчезнуть, раствориться, перестать существовать.

— Нет…— сорвалось с ее губ едва слышным шепотом. В глазах потемнело, сердце забилось так сильно, будто вот-вот выскочит из груди. Этот монстр хотел завладеть ею прямо на глазах собственного умирающего сына. Это и будет его главная, самая жестокая месть.

— Не трогай ее! Убери от нее свои грязные руки! Я уничтожу тебя!!!

Сквозь слезы и пелену ужаса Ксюша видела только его — Дэна, распростертого на холодном мраморе, истекающего кровью, дрожащего от боли и бессилия, с лицом, искаженным такой глубокой, нечеловеческой мукой, будто ему вживую вырывали душу, ломали ее по кускам, заставляя смотреть, как рушится все, ради чего он жил. Его грудь судорожно поднималась и опускалась, каждый вдох превращался в хриплый, надорванный стон, пальцы скребли по полу, цепляясь за пустоту, словно он пытался ухватиться за саму реальность, чтобы не исчезнуть, не сдаться, не умереть прямо сейчас. А глаза — эти некогда сильные, живые, полные света глаза — были переполнены отчаянием, ужасом и разрывающей сердце виной, будто в них не осталось надежды. Только безумная боль человека, который видел, как у него на глазах ломают любимую, и понимал, что он жив, он рядом, он все еще дышит — и при этом абсолютно, бесповоротно бессилен.

— Не волнуйся, — тихо вхслыпнула она, надеясь, что он услышит и ощущая, как руки Норвела срывают с нее одежду. — Моей души он не достанет... Мне все равно.

И в этот момент что-то случилось, будто сам воздух разорвался тихим, зловещим треском, а реальность сломалась, не выдержав его боли. Вокруг тела Дэна вспыхнуло странное сияние — не пламя, а живая необузданная энергия, похожая на расплавленный свет, в котором смешались багряный, фиолетовый и черный, как кровь, ночь и бездна. Оно поднималось волнами, обволакивая его, впитывая страдание и превращая его в силу. А потом он открыл глаза — и в них вспыхнуло то же дикое, неукротимое пламя, будто у хищника, глаза которого пылали в темноте. Алый и холодно-синий сплелись в немыслимый вихрь, будто в самой глубине его взгляда столкнулись кровь и лед, ярость и безжалостный разум. Этот огонь не просто горел — он жил, дышал, пульсировал вместе с его сердцем, выдавая рождение силы, которой ещё никто никогда не видел.


***

Ещё минуту назад Дэн был уверен, что отныне адская душевная боль — это форма его существования, которая не исчезнет даже после смерти. Казалось, само полотно мира решило медленно и методично стереть его из действительности, оставив при этом достаточно понимания, чтобы он мог видеть и чувствовать всё происходящее.
Он лежал на полу распластанный, сломанный, почти мёртвый — и всё же слишком живой, осознанный и  обречённый на то, чтобы наблюдать, как в нескольких метрах от него человек, которого он ненавидел всем существом, бесстыдно, хищно и с наслаждением разрушает самое дорогое, что у него было.
 
Он видел, как пальцы Норвела скользят по телу его любимой девушки, как грубо сминают ткань ее одежды, срывая последние остатки защиты— и каждое это движение отзывалось в нём не просто болью, а ощущением, будто кто-то медленно вырывает из его груди сердце, рвёт его на части, топчет, бросает обратно — и снова рвёт, снова ломает, снова уничтожает.

Каждый раз когда Норвел наклонялся к ней ближе, Дэн испытывал такое острое, всепоглощающее отчаяние, что ему казалось — ещё секунда, и его сознание просто разорвётся, не выдержав этого зрелища, этой несправедливости, этого ада.
Он видел, как она дрожит, как её губы беззвучно шепчут «нет», как в глазах плещется паника, а он просто лежит на земле, истекает кровью и не может сделать ничего, чтобы ее защитить.

Из горла унизительно вырывались какие-то хрипы, крики, почти мольбы о том, чтобы все прекратилось, но Норвел, казалось, только питался его беспомощностью, продолжая свое грязное дело. Его мир разрушался медленно и по крупицам, выпивая остатки здравого смысла, а внутри будто не осталось ничего, кроме душераздирающего отчаяния, которое убивало не просто его сознание, а весь мир вокруг. Боль прожигала внутренности, разрушала понимание и казалось, окунала его сознание в чистые истоки зла, в которых не оставалось ничего от него прежнего.

Это была та боль, от которой сходят с ума, ломаются, умирают физически и теряют остатки всего, что ещё держало на плаву. И именно тогда, когда сердце окунулись в черную всепоглощающую бездну отчаяния и ярости — внутри вдруг проснулась какая-то темная, зловещая сила.

Сначала Дэн почувствовал странную вспышку, напоминающую пугающую тихую ясность, будто в одно мгновение из его головы исчез весь шум — боль, страх, слабость, отчаяние — и на их месте осталась прозрачная, кристально чистая пустота, в которой вдруг начала стремительно, неумолимо формироваться новая сила, собираясь из пережитого шока, унижения, крика, из каждой капли крови и душераздирающего ужаса.

Эта сила не врывалась — она поднималась изнутри, из самой глубины его существа, словно пробуждалось нечто, спавшее в нём годами в ожидании именно этой  грани, когда прежняя сущность умирает навсегда, уступая место новой — той, которая готова стать оружием его собственной воли, раздавив все и всех, кто посмел хотя бы пальцем тронуть то, что ему дорого. Он чувствовал, как по венам разливается не жар и не холод, а плотная, живая энергия, как будто вместо крови в нём теперь текло нечто более тяжёлое, осознанное, настоящее, заставляющее каждую мышцу наполняться скрытой мощью, каждую кость — звенеть от напряжения, каждую клетку — просыпаться, вспоминать своё предназначение и готовиться к удару.

Боль больше не парализовывала — она превращалась в чёткий, точный сигнал, в карту его собственных границ, в источник контроля, позволяющий чувствовать себя до последней молекулы и управлять каждым движением ещё до того, как оно возникало в сознании.
Мысли выстраивались в строгий, безупречный порядок, словно внутри него включился невидимый механизм, отсеивающий всё лишнее, оставляющий только цель, путь и необходимость защитить и уничтожить.

Он чувствовал себя центром напряжённого пространства, точкой, вокруг которой сгущается все. Странное свечение непонятного происхождения исходило от него, и оно не казалось иллюзией — даже сам Норвел отвлекся от Ксюши и застыл от изумления, глядя, как он уверенно поднимается на ноги и берет в руку меч.

— Что это за сияние вокруг тебя? Это и есть та хваленная сила повелителя? — вырвалось из него хриплым возгласом. Даже Ксю, которая минуту назад задыхалась от бессилия, будто прозрела и уставилась на Дэна, как на восьмое чудо света.

— Сейчас увидишь, — спокойно ответил он и тут же бросился на Норвела, подобно молниеносному вихрю, готовому снести все на своем пути.

Казалось, само пространство под ним треснуло и разошлось в стороны, не успевая за его решимостью. Одним резким, почти нечеловеческим рывком Дэн врезался в Норвела, отшвырнув его прочь от Ксюши, словно тот был не живым существом, а пустой оболочкой, лишённой веса и сопротивления. В тот же миг они слились в ослепительном вихре ударов, вспышек энергии, звона стали и рваного дыхания, в котором уже невозможно было различить, кто есть кто.

И нет, Дэн не овладел силой энергии, не сумел подчинить ее, как Норвел, горяне и даже Ксюша — он будто сам стал этой энергией, живой ослепительной силой без границ, которая вдруг обрела телесную оболочку. Он не сражался в привычном смысле, а будто прорывался сквозь реальность, как поток живого света и ярости, воплощённой в мышцах, нервах и движениях. Его тело больше не подчинялось привычной логике: за одну секунду он успевал оказаться сбоку, сверху, за спиной, вновь перед лицом врага, словно мир вокруг него рассыпался на бесконечные кадры, которые он мог переставлять по собственной воле.

Каждый удар Норвела рождался ещё до того, как тот успевал осознать его сам — и Дэн уже был там, где нужно, встречая атаку холодной дугой клинка, отражая энергетические волны так, будто они были всего лишь порывами ветра, рассекаемыми его присутствием.
Сгустки тьмы, вспышки разрушительной силы, хлесткие импульсы, рвущие воздух — всё это летело в него от разъяренного Норвела, обрушивалось, взрывалось рядом, но ни один удар не достигал цели. Дэн видел их заранее, чувствовал в самом нервном шепоте пространства, в микроскопических колебаниях реальности, в дрожи, что пробегала по костям Алла перед очередным выбросом энергии.
И каждый раз — уклон, разворот, выпад. Меч в его руке превращался в продолжение мысли, что рождались с немыслимой скоростью — удары сыпались один за другим, сливались в непрерывный поток, в смертоносную партитуру, где не было пауз, передышек и права на ошибку.

Норвел ещё пытался держаться.
Он рычал, выкрикивал проклятия, взрывал пространство волнами силы, отбрасывал Дэна на шаг, на два — но тот возвращался сразу же, как удар молнии, как отражение в разбитом зеркале, как неизбежность, от которой невозможно укрыться.
С каждым новым столкновением энергия Норвела таяла, теряла мощь  и путалась в пространстве, холостыми вспышками разрезая воздух и не достигая цели. Вскоре все тело Норвела покрылось глубокими колотыми ранами, с которыми он терял не только кровь, но и веру в собственное превосходство.

А Дэн все не останавливался.
Он бил так, будто в каждом движении жила память о Ксюше — о её крике, беспомощности, слезах, о её едва уловимом дыхании на грани исчезновения.
Каждый его взмах был приговором, жестокой местью, клятвой перед самим собой. Он хотел уничтожить этого мерзавца, причинив столько боли и унижения, как тот причинил Ксюше.

Вот только за этой бурей, за этим ослепительным разрушением скрывалась другая, тихая, неумолимая правда —
рана на его боку не затягивалась и не исчезала под действием необьяснимой силы. Кровь продолжала стекать вниз, впитываясь в холодный пол, оставляя за ним россыпь темных капель — как будто отсчёт последних мгновений.
Дэн чувствовал, как слабость медленно, коварно поднимается изнутри, как постепенно тяжелеют ноги, как в груди начинает жечь не ярость, а пустота, отдавшая все до остатка. Дыхание становилось рваным, мир понемногу терял чёткость, но вместо страха внутри него росло спокойствие — тихое, холодное, необратимое.

Дэн осознавал, что это конец его жизни, но он не будет поражением — он будет окончательной точкой в его истории. Собрав остатки силы, боли, воли и ярости в единый сгусток, Дэн рванулся вперёд в последний раз — не как человек, а как сама неизбежность, как воплощённый приговор, от которого невозможно увернуться. Он прорвался сквозь очередную волну Норвела, словно сквозь дым и сбил её одним движением плеча, затем серией резких выпадов начал калечить противника, превращая его тело в кровавые ошмётки.

Норвел не успел даже закричать, как уже рухнул на колени, захлёбываясь кровью, с широко раскрытыми глазами, в которых ещё теплилось неверие — как будто мир только что предал его самым жестоким образом. А Дэн стоял перед ним, тяжело дыша, залитый потом и кровью, с дрожащими пальцами, с мечом, который всё ещё сиял остатками энергии, и чувствовал, как последние силы покидают его тело.
Он уже победил, хотя и цена — его собственная жизнь.

— Ты не убьешь меня так легко, маленькое исчадие ада, — неразборчиво прохрипел Норвел, улыбаясь уже беззубым, окровавленным ртом. — Я найду в себе силы ввостать даже из пепла и добить всех, кого ты оставишь в этом мире после своей кончины.

— Не найдешь! — вдруг раздался со стороны властный и одновременно пропитанный отчаянием голос, который врезался в уши Дэна не четкостью, а лишь отдаляющимся эхом. Хватаясь за последние остатки жизни, он вернулся на мгновение в уплывающую реальность и заметил, как тело Норвела охватил синий огонь, который за несколько секунд уничтожил его, превратив в пепел. Нуара оказалась той, кто нанес последний удар своему верному слуге, очевидно осознав, что он натворил. Вот только она опоздала— жизнь уже почти оставила его, погружая сознание во тьму.

***

Ксюша осознала все ещё до того, как Дэн упал. Не тогда, когда Норвел, загоревшись непонятным пламенем, истошно закричал и рассыпался в пепел и когда наполовину разрушенный зал на мгновение погрузился в странную, неестественную тишину.

Четкое болезненное понимание происходящего пришло за несколько минут до этого — тогда, когда Дэн, продолжая сражаться на пределе сил, хоть и не был окружён ареолом загадочного пламени, как в первые секунды его пробуждения, но в его глазах продолжал жить тревожно-красивый отсвет — глубокое аметистовое сияние, словно внутри его взгляда горел чужой, холодный огонь, не позволяя ему сдаться и упасть.

Он бился, падал, поднимался снова, срывался в безумные рывки, будто каждое движение давалось ему ценой ещё одного вырванного из собственной души осколка — и всё это время этот аметистовый свет в его взгляде дрожал, пульсировал, то разгораясь, то почти угасая, но не исчезая окончательно — как последний знак того, что сила ещё держит его, не отпуская, не позволяя упасть, не закончив этой смертоносный бой.

И лишь когда Дэн оказался над Норвелом — израненный, задыхающийся, с руками, дрожащими от напряжения, но всё ещё готовыми нанести последний, окончательный удар — Ксюша вдруг с ужасом увидела, как этот загадочный свет исчез.
Не погас постепенно, а оборвался резко, будто кто-то внутри него щёлкнул невидимым выключателем. Его глаза больше не сияли, но и прежняя, живая, чистая синева в них не вернулась.
Вместо неё осталась странная, пугающая пустота — выцветшая, неживая, стеклянная, словно взгляд человека, который уже наполовину ушёл за грань, потерял связь с самой жизнью, и держится в этом мире лишь по инерции, по последнему, истончившемуся до прозрачности обещанию не исчезнуть прямо сейчас.

Ксюша, всё ещё переполненная восторгом от ослепительной битвы, надеждой и тихим, сдавленным ужасом одновременно, посмотрела внимательнее на его тело — туда, где под разорванной, пропитанной кровью тканью всё ещё темнела живая, пульсирующая рана — и в тот самый миг внутри неё что-то оборвалось окончательно.
Она ясно увидела: рана никуда не исчезла. Сила, которая проснулась в Дэне и которая на мгновение подарила ей иллюзию спасения, вовсе не исцелила его, не остановила кровь, не переписала жестокий приговор судьбы. Она любезно дала ему последний шанс закончить бой и одержать справедливую победу, но будущего, увы, не подарила.

Кровь всё ещё стекала по его боку, по пальцам, капала на камень, собиралась в маленькие, дрожащие лужицы, будто отсчитывая последние секунды его жизни.

— Нет… — выдохнула Ксюша, почти не слыша собственного голоса, потому что сердце в груди билось так громко, что заглушало всё остальное. — Пожалуйста… только не умирай...

Она попыталась встать с холодного пола и призвать прежнюю силу, но тело совсем не слушалось, будто налилось свинцом. Хватаясь руками за куски мебели и прочего мусора, Ксю принялась ползти ближе к Норвелу и Дэну, стараясь отгонять навязчивые мысли о возможности смерти последнего. Сердце сжималось от ужаса и адской душевной боли, а сознание лихорадочно цеплялось даже за призрачную надежду того, что не все ещё потеряно.

И только сейчас она заметила, что с миром за окнами твориться что-то невообразимое: небо рассекала страшная молния, дождь яростно бился в мутные, местами разбитые стекла, ветер усиливался с каждой секундой, переходя в глухой рев, от которого дрожали стены. Деревья за стеклом сгибались почти до земли, жалобно скрипя и ломаясь, словно так же переживая случившееся с Дэном. Для этого мира подобная буря была несвойственной, чуждой, неестественной и потому — пугающей вдвойне.

Очередная вспышка с оглушительным треском разорвала тьму за окнами, и вместе с этим холодным, беспощадным светом воздух задрожал, пространство исказилось, и в этом ослепительном разломе возникла изящная фигура девушки в длинном белом платье с развивающимися светлыми волосами.

Высокая, прямая, величественная, окружённая едва заметным мерцанием силы, Нуара выглядела всё такой же ослепительно прекрасной, как и всегда, почти неземной, будто сама судьба наконец решила смилостивиться и послать сюда ту, которая ещё способен остановить смерть. Ксюша нервно усмехнулась, поймав себя на мысли, что ещё никогда не была так рада ее появлению. Ведь если кто-то в состоянии спасти Дэна, вытащив его из лап смерти — то это только она.

Очевидно, королева уже знала о том, что случилось что-то страшное и поспешила явиться незамедлительно, чтобы остановить неизбежное. Она нервно рванулась вперёд, и каждое ее движение предательски выдавало острое, почти истерическое волнение, как у волчицы, которая услышала жалобный писк своего ребенка и тут же посмешила на помощь. Все это было так несвойственно для ее привычной королевской грации: взгляд метался, отчаянно цепляясь за каждую тень, за каждый звук, в надежде увидеть Дэна — живого, дышащего и ещё удерживающегося на грани. Казалось, она была готова схватить его руками и удержать между жизнью и смертью, сделать все, лишь бы вернуть ему дыхание и ровное сердцебиение.

А потом она таки увидела его — стоящего над Норвелом, израненного, едва держащегося на ногах, с глазами, в которых ещё дрожала слабая жизнь, но постепенно угасала, как тлеющие угли в догоревшем костре.

На мгновение Энджел замерла, словно весь мир сжался вокруг этого зрелища с четким пониманием — именно Норвел стал причиной этой ужасающей для нее трагедии, этой невосполнимой утраты. Её взгляд задержался на ране Дэна — долго, мучительно, и в нём читалось всё: бессилие, страх, отчаяние и трагическая безнадёжность. Ксюша ощутила ее всем своим существом, от чего сердце сжалось от ужаса, потому что в этом взгляде было столько боли, что казалось, она видит не только поражение Дэна, но и неизбежый, необратимый конец, который невозможно никак исправить.

Осознав это до конца, Ксюша тут же схватилась за сердце, скрученная пополам физической, истошной болью, а Нуара в свою очередь взорвалась яростным оглушительным ревом, каким способно кричать лишь существо, столкнувшееся с невозможностью спасти того, кого любишь.

— Нет! —  Её крик разорвал пространство, эхом отражаясь от стен, заставляя воздух дрожать, а Ксюшу чувствовать, как её последняя надежда стремительно разбивается об эту реальность. Охваченная истерической яростью, Нуара выплеснула с ладони темную, почти черную энергию, словно саму бурю. Она тут же ударила в едва живого Норвела и мгновенно сожгла его, не оставив ничего, кроме пустоты и запаха гари, словно память о нём выжгли из мира за одну секунду. Ксюша от шока окаменела: Нуара даже на секунду не замешкала, убив своего верного слугу так, словно он ничего для нее не значил. Неужели ее любовь к Дэну настолько сильная, что она готова убить всех и все ради него? Или же у нее просто нету сердца и даже многолетняя связь с кем-то не несёт для нее никакой ценности, если он решился пойти против нее?

Вот только к несчастью, это ничего не изменило: в следующую секунду Дэн безжизненно рухнул на пол, и на мгновение показалось, что остановилось всё: дыхание, время и даже сердца Ксюши и Нуары, сжатые острой, невыносимой болью и ужасом осознания того, что жизнь окончательно покинула его.

Он лежал на холодном каменном полу в луже собственной крови, среди грязи, разрухи и отвалившихся кусков мебели перед взором той, которая, была готова уничтожить весь мир ради него, перед глазами Нуары — все, как и предсказывал Норвел час назад и что так отчаянно хотел увидеть. Его грудь больше не поднималась, жадно пытаясь глотнуть кислород, губы резко побледнели, а глаза, ещё недавно живые и упрямые, окончательно потухли и медленно закрылись, будто отказываясь держаться за этот мир. Его волосы и одежда были вымазаны кровью, которая все никак не хотела останавливаться, будто издеваясь над его телом.

— Нет, пожалуйста, нет!!! — Ксюша, задыхаясь от собстсенного крика, наконец нашла в себе силы встать и подбежать к Дэну, оттолкнув застывшую Нуару. Она склонились над ним, обнимая в последний раз и с ужасом осознавая — он, правда, больше не дышит.

— Что же ты стоишь? Сделай хоть что-нибудь! Ты ведь можешь его спасти! Ты ведь всемогущая королева, черт бы тебя побрал! — яростно закричала Ксю, не понимая, как Нуара могла бездействовать и просто смотреть. Она казалась застывшей сломленной статуей, неспособной даже вдохнуть, с опустевшим взглядом, прикованным к телу Дэна, как будто вместе с ним рухнул весь её тёмный, жестокий мир.

— Не существует силы, которая способна вернуть мертвых,— наконец выдохнула она охрипшим, чужим голосом, будто не веря собственным словам.

— Нет! Ты врешь, ты все подло продумала, подстроила, спланировала! Как ты могла допустить, чтобы он умер?! Где была твоя любовь?!

Боль прорвала Ксюшу изнутри, вырвав из неё крик — дикий, сорванный, неуправляемый, полный отчаяния и бессилия, крик, в котором смешались любовь, ненависть, утрата и ярость на саму судьбу. Она кричала, захлёбываясь слезами, чувствуя, как сердце рвётся на части, как рушится всё, во что она верила. И сквозь пелену боли видела, как Нуара молча стоит рядом, не произнося ни слова, с широко раскрытыми стеклянными, почти мертвыми глазами, из которых непрерывно катились слёзы. И в этот миг Ксюша с горьким, пугающим осознанием поняла: сейчас между ними только одна общая, бездонная пустота, в которой они обе потеряли того, кого любили больше всех в этом мире.