Правило тишины 2

Часть вторая. Исчезновение.

Воздух в номере-люксе отеля «Коралловая бухта» был густ от кофе, усталости и невесомого, но ощутимого присутствия Генри на плоском экране конференц-связи. Доктор Арман Векслер, нервно поправляя очки, только что закончил свой брифинг. Карты, схемы миграций лангуров, распечатанные спектрограммы их криков — всё это теперь лежало в сумке Лео.

— Итак, резюмирую, — голос Генри был ровным, как лезвие. — Вы находите вероятное местоположение. Мои люди обеспечивают логистику до границы национального парка. Далее — пеший переход. Алия знает тропы. Маркус обеспечит безопасность. Профессор остаётся здесь, на связи, как наш криптограф поведения.

Лео кивнул, чувству familiar тяжесть предстоящего. Алия молча смотрела в окно, где закат растекался по океану кровавым золотом. Для неё это был не контракт. Это был поход к братской могиле, которая, возможно, ещё дышала.

Профессор Векслер, маленький, суетливый, вдруг крякнул.
— Эм, Генри, извините за бытовой вопрос… Мой рейс завтра в полдень. Мне забронировали место у иллюминатора? Моя старая спина… ну, вы понимаете, нужно откинуться, посмотреть в облака. Старая привычка.

На том конце провода на секунду повисла тишина.
— Разумеется, профессор. Все детали учтены. Я перенесу ваш запрос моему ассистенту для подтверждения.

Через пятнадцать минут, когда связь прервалась и планы казались отлитыми в стали, профессор снова заволновался.
— Странно, — пробормотал он, уставившись в экран телефона. — Приложение авиакомпании не показывает моей брони. Вообще.

Лео нахмурился. Ошибки бывали. Но не с людьми Генри.
Профессор позвонил в администрацию своего отеля, где он прожил неделю, готовя материалы. Он говорил на ломаном, но понятном местном языке. Его вежливое, учёное лицо постепенно покрывалось бледностью.
— Они… они говорят, что у них нет записи на моё имя. Что номер 314 последние три дня пустовал. Что я… не являюсь их гостем.

Ледяная игла прошла по позвоночнику Лео. Он встретился взглядом с Маркусом. Тот, не меняя выражения, уже доставал свой защищённый планшет, пальцы летали по клавиатуре.

— Алия, — тихо сказал Лео. — Служба парков. Деван. Он может так глубоко копать?

— Не он, — её голос был хриплым. — Это уровень выше. Уровень, которому не нужны скандалы с пропавшими туристами. Особенно с туристами, которые задают вопросы.

Зазвонил секьюрити-телефон Лео. Генри. Голос из динамика потерял всю деловую гладкость, став плоским и металлическим.
— Ситуация изменилась. Я только что получил информацию. Вокруг столицы и всех крупных аэропортов архипелага внезапно усилены полицейские и армейские патрули. Формально — учения. Неформально… ищут. Конкретного человека. Описание подходит под нашего профессора.

— Как они вышли на него? — сквозь зубы процедил Лео.
— Неважно. Важно, что «Правило Тишины» превратилось в «Правило Стертости». Они стирают следы. Отель, билеты, вероятно, уже и камеры наблюдения. Их цель — сделать так, чтобы доктор Векслер никогда не прибывал на Калави. Чтобы его вопросы исчезли вместе с ним.

Профессор сидел, обхватив голову руками. Он был теоретиком, кабинетным учёным. Его войны велись в академических журналах.
— Мне… мне нужно в посольство. Или…
— В посольстве вас вежливо выслушают, — перебил Маркус, не отрываясь от планшета. — А потом передадут местным властям по дипломатическим каналам. У вас нет тела преступления. Есть только исчезнувшие данные. Это не их юрисдикция. Это «происшествие с туристом». Которого, напомню, официально здесь нет.

Лео встал и подошёл к окну. Внизу, на идеально подстриженных газонах, беззаботно гуляли туристы. Всё было красиво, спокойно, цивилизованно. И именно эта цивилизованность стала сейчас самой опасной ловушкой. В джунглях ты знаешь, откуда ждать угрозы. Здесь угроза была в улыбке портье, в чистой форме патрульного, в безупречной тишине на другом конце провода.

Он обернулся.
— Вариантов нет. Вы едете с нами, профессор.
— В джунгли?! — Векслер вскочил, его очки съехали на кончик носа. — Мне шестьдесят восемь! У меня ревматизм! Я… я полевой работу не вел двадцать лет!
— А я не веду переговоры с обезьянами, — жёстко парировал Лео. — Вы — единственный, кто может расшифровать то, что мы там найдём. То, ради чего нас, возможно, тоже попытаются стереть. Здесь вас найдут. Там — нет. Там другие правила.
Он посмотрел на Алию, на Маркуса. В их глазах читалось согласие. Стратегия изменилась. Это был уже не контракт и не месть. Это было бегство. Прямо в пасть к той самой тайне, которую они искали.

— Маркус, пересобираем снаряжение. На четверых. С запасом. Уходим не на рассвете. Уходим сейчас. Через служебный вход, через кухню, через чёрный ход. Генри, — Лео повернулся к экрану, — вам нужно создать цифровой призрак. Пусть камеры в аэропорту «увидят» профессора, садящегося на рейс в Сингапур. Нам нужно время. Хотя бы неделя.

Генри молча кивнул. Его изображение погасло.

Профессор Векслер, всё ещё бледный, медленно выпрямился. В его глазах, за стеклами очков, боролись страх и жгучее, ненасытное любопытство учёного, которому вдруг показали дверь в величайшую тайну его жизни.
— Мои записи… мои модели… — пробормотал он.
— Они уже в моём рюкзаке, — сказала Алия, впервые за вечер обращаясь к нему без привычной официальной холодности. В её взгляде была странная смесь жалости и решимости. — Вы будете их комментировать лично. На месте.
Через сорок минут «Коралловая бухта» осталась позади — яркий, бездушный мираж на берегу. Они ехали в потрёпанном внедорожнике по темнеющей дороге, ведущей в горы, к границе парка. Связь с Генри оборвалась на десятой минуте пути, погаснув в серии шипящих звуков. Маркус молча отсоединил антенну.

— Глушители, — констатировал он. — Или рельеф. Дальше — тишина.

Лео смотрел в темнеющее лобовое стекло. Цивилизация отрезала их. Теперь впереди было только зеркало, ждавшее их в глубине древних, безразличных к их драмам, лесов. И они вели к нему единственного человека, способного понять, что в этом отражении смотрят не обезьяны, а они сами.
Дорога из асфальта в гравий, из гравия в глину, из глины в накатанную колею, залитую тропическим ливнем. Внедорожник плюнул последней искрой цивилизации, заглохнув у старого лесоповала, отмеченного на карте Алии как «последняя точка». Дальше — ноги, мачете и тропа, которую предстояло найти.

Первые два дня в джунглях были уроком смирения. Воздух, густой как бульон, обволакивал лёгкие. Лианы цеплялись за рюкзаки с злобной осознанностью. Маркус, ставший титаническим циклопом с мачете, рубился вперёд, но лес смыкался за ними почти мгновенно, стирая следы. Это был не поход, а медленное, многосуточное утопание в зелёной пучине.

Профессор Векслер, вопреки ожиданиям, не сломался. Он кряхтел, сползал по склонам, обливаясь потом, но его глаза, за стёклами забрызганных грязью очков, горели. Он собирал образцы помета лангуров, зарисовывал в блокнот сломанные ветки на высоте двух метров, прислушивался к крикам.
— Они рядом, — хрипел он вечером второго дня, разжимая пальцы, свёкшиеся от трости. — Не нападают. Не показываются. Но они ведут нас. Или… направляют в тупик.

На третий день они потеряли тропу. Сползший после дождя склон превратил карту в абстракцию. Они блуждали по лабиринту гигантских корней и камней, покрытых скользким мхом. Чувство времени расползлось. Давление не столько погони, сколько полной, абсолютной потерянности стало их главным врагом.

Именно в этом состоянии безысходности, когда Лео уже готов был отдать приказ на разворот, они вышли на поляну. Это была не природная ландшафтная аномалия. Это было место.

Поляна, размером с футбольное поле, лежала в чаше меж трёх невысоких, но крутых горных отрогов. Солнце падало сюда отвесным столбом, выжигая зелень, оставляя лишь короткую жухлую траву. И по всей её площади, с пугающей геометрической правильностью, были расположены кучи камней. Аккуратные, конусообразные, высотой по грудь человеку. Они стояли ровными рядами, как на параде. Ни крестов, ни табличек, ни обломков керамики. Только камни, вымытые дождями до стерильной чистоты.
— Боже… — прошептала Алия, замирая на краю леса.

Маркус автоматически принял стойку, сканируя периметр. Лео почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с жарой.

Профессор Векслер медленно, как лунатик, шагнул вперёду. Он подошёл к ближайшей куче, обошел её кругом, затем к следующей. Он снял рюкзак, достал увеличительное стекло и начал внимательно изучать не камни, а землю между ними. Потом он поднял голову, его лицо было бледным, но не от страха, а от ошеломляющего прозрения.
- Это не просто кладбище, — его голос, тихий и чёткий, резал гнетущую тишину. — Это архив. Селекционный архив.

Все смотрели на него.
— Посмотрите на расположение. Ряды. Это не хаотичные захоронения. Это система. По периметру — кучи поменьше, камни мельче. Ядро, центр поляны — монументальные сооружения. — Он подошёл к одной из центральных куч, до которой было метров пятьдесят. — Лео, помогите.

Они вдвоём, с трудом, отвалили несколько верхних камней. Под ними, в небольшом углублении, лежали кости. Человеческие.
Исключительно крупные, массивные. Череп поражал своими размерами.
— Мне нужны замеры, — бормотал профессор, доставая сантиметровую ленту. Его руки дрожали. — Ширина надбровных дуг, объём мозговой коробки… Это невероятно.

— Что невероятно, профессор? — не выдержал Лео.

Векслер оторвался от костей. Его взгляд был далёким, он смотрел сквозь них, в глубь веков и в суть биологии.
— Они не просто заботились о них. Они их… лелеяли. И отбирали. Вы слышали мою теорию о зеркале?
Они скопировали нашу евгенику. Бессознательно, на примитивнейшем уровне. Они забирали «лучших» детёнышей людей. Крупных, здоровых, сильных.

Он встал, указывая на ряды каменных куч.
— И здесь, в изоляции, без всего того, что калечит современного Homo sapiens, их подопечные не деградировали. Они… эволюционировали. В обратную от нас сторону.

Он начал ходить по поляне, его слова лихорадочно опережали мысль:
— Современный цивилизованный человек — это вид с уменьшающимся объёмом мозга. Наш мозг стал легче на 150-200 граммов за последние 20-30 тысяч лет. Почему? Мы передали функции внешним носителям — письменность, компьютеры. Мы ослабили естественный отбор. Наши дети выживают не благодаря генам выносливости, а благодаря антибиотикам. Мы едим мягкую, калорийную пищу, которая не развивает челюсть и череп. Мы ведём сидячий образ жизни, который уродует скелет и ослабляет сердце!
Он остановился перед центральной кучей, поглаживая камень, как реликвию.
— А здесь… Здесь всё было наоборот. Жёсткий, постоянный отбор. Чтобы выжить в джунглях под присмотром обезьян, нужно было быть сильным, внимательным, координированным. Нужно было понимать стаю, предугадывать опасность. Здесь не было фастфуда, вызывающего ожирение и диабет. Не было гиподинамии. Не было загрязнённого воздуха мегаполисов. Не было стресса социальных сетей, выжигающего нейроны. Была чистая, жестокая эффективность.
Он повернулся к ним, и в его глазах горел огонь открытия, смешанный с ужасом.
— Они — лангуры — невольно провели величайший генетический эксперимент. Они взяли наш биологический материал, наш «исходный код», и поместили его в идеальные, спартанские условия естественного отбора. И результат… — он указал на череп в яме, — результат говорит сам за себя. Увеличенный объём черепной коробки. Более мощный костяк. Это не деградация до животного состояния. Это… апгрейд.
Возвращение к пиковым формам с добавлением нового давления отбора — давления социальной интеграции в несвойственную экосистему. Они не стали обезьянами. Они стали чем-то другим. Более приспособленным к выживанию в дикой природе, чем мы. И, возможно, более разумным в узком, практическом смысле этого слова.

Тишина, повисшая после его слов, была гулкой и абсолютной. Даже джунгли вокруг замерли. Лео смотрел на ряды каменных курганов. Это было не кладбище.
Это было свидетельство. Зеркало, в котором отразилось не их прошлое, а их возможное, утраченное будущее. Или, что было страшнее, будущее, которое шло им на смену.
Тупик был не только физическим, но и ментальным. После шока от открытий на кладбище, разум отказывался выстраивать дальнейший путь. Карты врут, компас лжёт, а неумолчный стук с гор, то приближаясь, то удаляясь, сводил с умы.

Именно тогда профессор Векслер, склонившись над одним из крупных «стельных» камней на центральной могиле, привлёк всеобщее внимание сдержанным восклицанием.
— Посмотрите-ка. Это не просто камень.

Он смахнул пальцем налёт времени и влаги. Под ним проступил знак. Выбитый грубо, но с явным намерением: две наклонные линии, расходящиеся кверху, снизу их соединяла короткая черта, а в центре треугольника, ими образованного, была аккуратная точка. Вся композиция была прорисована потускневшей, но всё ещё узнаваемой красной охрой.
— V-образный знак с базой и точкой в фокусе, — пробормотал профессор. — Примитивно, но не случайно. Охра… Использовалась в ритуальных целях ещё у неандертальцев.
— Могильная плита? Обозначение статуса? — предположил Лео, чувствуя, как в голове щёлкает детективский, слишком человеческий механизм.
— Возможно. Но посмотрите — он не на всех крупных камнях. Только на тех, что обращены… — Векслер отошёл, сравнивая несколько могил. — …обращены в ту сторону. — Он указал рукой на узкий проход между двумя самыми острыми пиками, окружавшими поляну. Туда же уходило и русло пересохшего ручья.

Наступила ночь, принеся с собой ледяной горный ветер и полное ощущение ловушки. Они дежурили, прижавшись спиной к спине, глядя на силуэты каменных холмиков, которые в темноте выглядели как спящие воины чужой армии.

Рассвет пришёл не с мягким светом, а с длинным, острым лучом, точно клинок, просунувшимся в щель между отдалёнными стенами каньона. Он ударил прямо в лицо Алии, разбудив её.

Она встала, потянулась, и её взгляд, привыкший читать ландшафт, автоматически проследил за лучом. Он падал точно вдоль линии высохшего русла, указывая внутрь ущелья. И в этот момент, когда солнце поднялось чуть выше, осветив дальний план, её сердце пропустило удар.

— Профессор! Лео! — её голос был хриплым от сна, но резким от осознания. — Смотрите!

Все подошли к ней. Алия указала пальцем. Вдали, в проёме между скал, где висело ослепительное солнце, из того самого ущелья вытекала тонкая серебряная нить — река или большой ручей. На фоне тёмного камня светящийся клин солнца над водой и сам проход образовали чёткую, ясную картину.

«Две расходящиеся линии — стены каньона. Короткая черта внизу — река, вытекающая из него. Точка в центре…»

— Точка — это солнце, — прошептал профессор, и в его голосе звучало благоговение перед этой простой, гениальной картой. — Не буква. Не дух. Это… указатель. Солнечный указатель. В определённый момент дня, вероятно, на рассвете в равноденствие… луч света указывает путь именно туда. Они отметили его на могилах своих лучших. Чтобы даже смерть указывала дорогу живым. Или… чтобы живые помнили, куда идут их предки.

— Это путь в Долину, — твёрдо сказал Лео. Всё встало на свои места. Жуткая, но железная логика системы. Кладбище — не тупик. Это контрольная точка. Последний рубеж перед входом в сердцевину. Знак — не для чужаков. Он для своих. Для стражей, патрулей, возможно, для самих «изгнанников», если те ещё способны что-то понимать. Или это маршрут для «выводов» тех, чьё время службы закончилось.

Маркус, молчавший всё это время, лишь кивнул, проверяя запас воды и поправляя рюкзак. Дорога была ясна. Оставалось лишь пройти по ней.

Они двинулись вдоль сухого русла к проходу между пиками. По мере приближения стук с гор стал отчётливее. Теперь в нём можно было различить разные тональности и ритмы, словно шёл не просто обмен сигналами, а размеренный, непрерывный процесс — работа.

А перед входом в узкое горло каньона, на огромном валуне, они увидели последнее, самое большое и яркое изображение того же знака. Охра здесь была свежей, алой, как кровь. А под знаком лежали три аккуратно сложенных предмета: спелый плод мангустана, пучок душистых трав и обточенный кусок обсидиана, отточенный до бритвенной остроты.

— Подношение, — сказала Алия, останавливаясь. — Или… плата за проход.
— Или тест, — мрачно добавил Лео, оглядывая нависающие скалы. — Чтобы увидеть, кто мы. Гости, которых ждали. Или добыча.

Проход вёл в полумрак, сжатый с двух сторон тёмной породой. Оттуда тянуло влажным, тёплым ветром и слышался далёкий, но уже различимый шум — не джунглей, а жизни. Приглушённые голоса, металлический звон, отдалённое, ритмичное постукивание.

Они стояли на пороге. Путь духов оказался вполне себе материальным коридором. И теперь им предстояло пройти его, чтобы увидеть, во что превратился человек в самом жёстком и честном зеркале из всех возможных.
Путь к Зеркалу.

Первый день перехода был окрашен адреналином побега. Они ушли с туристической тропы ещё до рассвета, оставив капитана Девана в мире асфальта. Второй и третий день принесли тяжесть реальности джунглей: липкий зной, неумолимых пиявок, корни-ловушки. Маркус, тихий и нечеловечески выносливый, прокладывал путь мачете с метрономичной точностью. Лео сверял координаты. Алия сканировала верхний ярус леса.

Профессор Арман Векслер стал их слабым звеном и главным открывателем одновременно. Его дыхание было хриплым свистом на подъёмах, а каждая ночь начиналась с ритуала растирания коленей. Но его глаза за стёклами очков, запотевших от влаги, горели. Он был живым детектором аномалий: объяснил, что полоса странно сломанных папоротников — не след зверя, а граница территории, отмеченная лангурами; а внезапная тишина в пологе леса означает не уход животных, а их замирание — возможно, в присутствии наблюдателей.

На четвёртый день они нашли кладбище и знак. На пятый — двинулись по указанному солнцем пути в узкое горло каньона. Шестой день они потратили на осторожное, скрытное продвижение по ущелью, где стук и странные звуки жизни впереди становились всё отчётливей.

На седьмой день, преодолев последний скальный перевал, они увидели её.

Долина Изгнанников.

Это не было неолитической идиллией. Это была рабочая, живая экосистема, грубая и эффективная.

Хижины стояли не кругом, а беспорядочно, там, где было сухо и удобно. Они были не круглыми, а скорее навесами, шалашами, сложенными из того, что было под рукой: жердей, огромных листьев пальмы рафии, переплетённых лиан. Некоторые выглядели прочно и обжито, другие — как временные укрытия. Везде царил труд. Двое мужчин, чьи спины и плечи перекатывались мышцами под кожей, загорелой до цвета темного дуба, обтёсывали каменный блок, явно для чего-то нужного. Женщина, высокая и стройная, с младенцем, пристёгнутым к груди куском шкуры, полола грядку — кривую, но чистую от сорняков. На небольшом, огороженном участке копошились какие-то птицы, похожие на цесарок.

И повсюду — лангуры. Не как хозяева или надсмотрщики, а как соседи. Молодая обезьяна, сидя на корточках, наблюдала, как подросток-человек пытается заочить обсидиановый скребок, и временами протягивала лапу, чтобы поправить угол. У ручья старый, седой лангур и такой же седой, морщинистый человек сидели рядом, молча глядя на воду. Иногда один ворчал что-то, другой откликался гортанным звуком. Это не был язык. Это было понимание.

Люди были разными. Были и атлетические красавцы с телами греческих богов, и крепкие, коренастые мужчины и женщины средних лет, и старики. Но ни одного — хилого, слабого, с признаками болезней цивилизации. Их движения были экономными, сильными. Их взгляды — спокойными, но не пустыми. Они были здесь, полностью.

И было главное отличие. По отвесным стенам долины, там, где человеку и мысли не было зацепиться, лангуры с лёгкостью акробатов перемещались по свисающим лианам и выступкам, исчезая в верхних ярусах леса или возвращаясь с добычей. И люди смотрели на них. Не с рабской покорностью, а с тихой, глухой завистью. Они были привязаны к этой чаше из камня. Обезьяны — нет.


И тогда они увидели его. У дальней скалы, где тропа, по которой могли ходить люди, упиралась в тупик, стоял мальчик. Лет десяти. Крепкий, дикий, с взъерошенными волосами и внимательным, жёстким взглядом взрослого самца лангура. На его шее висело ожерелье из клыков и перьев. Он опирался на дубину и смотрел вверх, по маршруту, по которому только что скрылась пара взрослых лангуров. В его позе была не служба, а фрустрация. Он был стражем ворот, которые для него были заперты.

— Он… — голос Алии сорвался на шёпот, полный ужаса и надежды. — Он жив. И он… он такой.

— Он продукт системы, Алия, — тихо, но твёрдо сказал профессор Векслер. Его лицо было бледным от волнения учёного, наблюдавшего величайшее открытие. — Физически совершенный. Взгляни на его осанку, на развитие мускулатуры. Он часть уникального баланса. Мы не можем его забрать. Это будет варварство. Вмешательство в чистый эксперимент тысячелетия!

— Эксперимент?! — Алия обернулась к нему, и в её глазах бушевала буря. — Это мой брат! Его зовут Рами! Его украли! Он должен помнить! Мы можем… мы должны вернуть его!

Лео наблюдал за долиной, анализируя ритм. Мальчик-страж периодически уходил в обход вдоль стены, его маршрут был предсказуем.
— Спорить бесполезно. Но и спуститься туда — самоубийство. Нас сразу обнаружат. Или лангуры, или… — он кивнул в сторону мужчин с камнем, — они. Они не будут рады гостям.

— Тогда как? — выдохнула Алия.

Лео посмотрел на Маркуса. Тот молча достал из рюкзака тонкий, но прочный трос-парашютную стропу и шприц-дротик с транквилизатором.
— Нужно дать ему возможность прийти самому. К нам. В место, где мы будем сильнее.

Идея родилась из наблюдений. Они нашли место выше по склону, прямо над постом мальчика, но скрытое выступом скалы. В его отсутствие, пока он делал обход, они закрепили трос, сплетя вокруг него толстые, прочные лианы, чтобы скрыть неестественный материал. Конец этой гибридной верёвки спустили вниз, прямо к месту, где он обычно стоял. Приманкой стал не блестящий предмет, а странность. Нарушение привычного порядка. Загадка.

Они ждали, затаившись. Когда мальчик вернулся и увидел свисающую с неба верёвку, он замер. Его лицо исказилось не страхом, а интеллектуальным напряжением. Он обошёл верёвку, потрогал лианы, понюхал, потянул. Это было не из его мира. Это было Чужое. И в его глазах, лишённых человеческой культуры, но полных природного любопытства, вспыхнул огонёк исследователя. Он огляделся, убедился, что никто не видит, и сильными, цепкими руками, с врождённой ловкостью, начал карабкаться вверх по лианам, обвитым вокруг незнакомого скользкого стержня.

Алия, наблюдая в бинокль, закусила губу до крови. Её брат, дикий, сильный, незнакомый, лез навстречу своей старой жизни.

Когда его голова показалась над краем скалы, его взгляд встретился с её взглядом. В его глазах не было узнавания. Был лишь миг дикого удивления, сменяющегося оценкой угрозы. Его рука потянулась к дубинке, зажатой за спиной.

Маркус выстрелил беззвучно.

Дротик впился в шею. Мальчик ахнул — коротко, по-звериному. Его пальцы разжались. Он сделал шаг назад, к обрыву, но его взгляд уже терял фокус. Лео и Маркус ринулись вперёд, ловя тяжелое, мускулистое тело, уже обмякшее в глубоком, химическом сне.

Они оттащили его в укрытие. Алия упала на колени рядом, её руки дрожали, но не решались прикоснуться. Она смотрела на это идеальное, дикое лицо, искала в нём черты малыша, которого помнила. И не находила.

Профессор Векслер смотрел на это с холодным, научным ужасом.
— Мы только что похитили образец. Самый ценный образец. Мы разрушили ход наблюдений. Возможно, спровоцируем невообразимую реакцию системы.

Внизу, в Долине, жизнь пока текла своим чередом. Но скоро кто-то заметит отсутствие стража. Скоро начнутся поиски.

А у них на руках был ключ к величайшей тайне и величайшей дилемме. Что они сделают с этим улучшенным, чужим человеком, который был когда-то братом? И что сделает с ними Долина, обнаружив кражу?
Возвращение было адом наоборот. Тяжесть не в рюкзаках, а в молчаливом, связанном пленнике, чьи мускулы напрягались против верёвок с тихой, нечеловеческой силой. Рами — Алия настаивала на этом имени — очнулся быстро. Его глаза, лишённые всякого признака разума в человеческом понимании, метались между ними, оценивая, сканируя угрозу. Он не пытался кричать, не рвался. Он экономил силы, как зверь в капкане.

Алия пыталась. Шептала его имя, показывала простые предметы, пыталась уловить хоть искру узнавания в его взгляде. В ответ получала лишь холодную, животную настороженность. Профессор Векслер вёл непрерывный монолог в диктофон, фиксируя невербальные реакции, строение тела, но в его голосе всё отчётливей звучала тревога: они везли не брата, а артефакт. Живой артефакт, ненавидящий их.

Засада ждала их на выходе из джунглей, у старой лесозаготовительной дороги. Они были измотаны, на пределе. Маркус, с его феноменальной выносливостью, шатался от усталости. Когда из-за деревьев бесшумно вышли люди в камуфляже без опознавательных знаков, с бесстрастными лицами и бесшумными автоматами, сопротивляться не мог никто. Даже Маркус лишь медленно поднял руки. Лео успел увидеть, как на лицах солдат нет ни злобы, ни любопытства. Только профессиональная пустота. Это было не задержание. Это была стерилизация.

Их бросили в «Блок С» центральной тюрьмы столицы Калави. Место для тех, кого нужно забыть. Одиночные камеры с голыми стенами, где время теряло смысл. Еду просовывали в узкий лоток без слов. Допросы, когда они начались, были странно формальными: бесстрастные клерки в униформе задавали вопросы, явно составленные кем-то другим, и не проявляли ни малейшего интереса к ответам. Капитана Девана они не видели. Он, похоже, тоже стал частью проблемы, которую теперь решали иначе.

Через срок, который они с трудом отсчитали по смене света в оконце под потолком, всё изменилось. Двери камер открылись одновременно, и охранники, не глядя в глаза, молча проводили их по длинному коридору в другую часть здания. Здесь пахло не плесенью и страхом, а старой краской и пылью. Их втолкнули в одну просторную камеру-комнату. Здесь были нары с тонкими матрасами, стол, даже зарешеченное, но большое окно. Роскошь после одиночек.

Объяснение пришло ночью. Дверной глазок щёлкнул. Затем тихо отодвинулся заслон на «кормовом» лотке. В щели мелькнуло знакомое Алии лицо — старого односельчанина, с которым она вместе росла. Его глаза были полны животного страха.
— Алия, — его шёпот был едва слышен. — Не отвечай. Слушай. Вас передали. Деван в отставке. Вашим делом теперь занимаются Они. Из-за моря. Всех нас заставили подписать бумаги. Нам запрещено с вами разговаривать, даже смотреть в глаза. Правительство… — он замялся, подбирая слово, — трясётся. Боится их больше, чем скандала. Будьте осторожны. Они приедут завтра.

Заслонка бесшумно задвинулась. Щелчок глазка прозвучал как приговор.

Лео, Алия, профессор Векслер и молчавший всё это время Маркус переглянулись в полумраке камеры. Усталость, страх, ярость — всё это растворилось в новом, леденящем чувстве. Они прошли через зеркало обезьяньей цивилизации, чтобы в итоге упереться в другое, куда более совершенное и безличное зеркало — своей собственной. Их уникальное знание, их пленник — всё это было уже не их собственностью. Это стало делом «Их». Таинственной силы, перед которой трепетало целое государство.

Окно выходило на внутренний двор тюрьмы. Где-то там, в отдельном, максимально охраняемом блоке, содержался Рами — живой ключ к тайне. И завтра за этим ключом, а возможно, и за ними, приедут те, кто стоял над всеми ними. Кто с самого начала, возможно, и был настоящим архитектором «Правила Тишины».

Экспедиция закончилась. Начиналось разбирательство.
Их вывели из камеры на рассвете. Грубые мешки на головы, пластмассовые стяжки на запястья. Сначала — тряский грузовик, запах бензина и пыли. Потом — пересадка. Звук шагов по металлическому трапу. Гул турбин, давящая перегрузка взлёта. В самолёте пахло стерильным холодом и озоном, как в операционной. Никаких разговоров, только ровное дыхание конвоиров. Алия пыталась по звукам определить курс, но безуспешно. Спуск, пробежка по бетону, и снова машина — на этот раз плавный ход дорогого внедорожника. Наконец, остановка.

С них сняли мешки в лифте, стремительно мчавшемся вверх. Ослепительный свет, стерильные стены. И запах — солёный, влажный, знакомый. Океан. Где-то рядом был океан.

Двери открылись прямо в кабинет. Большой, строгий, с панорамным окном, за которым синело бескрайнее море под низкими свинцовыми тучами. В комнате было прохладно. За массивным столом из тёмного дерева сидели три человека. И по ним было видно — это не чиновники Калави.

Слева — женщина лет пятидесяти, с седыми, коротко стриженными волосами и лицом, на котором читалась усталость, переплавленная в стальную решимость. На ней был простой тёмный костюм без знаков отличия. Справа — мужчина постарше, в очках с тонкой оправой, с пальцами, сложенными домиком. Его взгляд был рассеянным и острым одновременно — взгляд учёного, привыкшего видеть мир в моделях и цифрах. И в центре — мужчина на вид лет шестидесяти, с обычными, ничем не примечательными чертами лица, кроме глаз. Глаза были спокойными, как глубокое озеро, и в них плавала вся тяжесть мира.

Никто не представился. Центральный мужчина жестом указал на кресла.
— Садитесь. Вам не предложат напитков. Это не гостеприимство. Это отчёт.

Лео, Алия, профессор Векслер и Маркус молча сели. Маркус держался прямо, как на параде, но его взгляд сканировал комнату, находя только камеры и, вероятно, датчики в стенах.

— Капитан Деван получил строгий выговор и отправлен в бессрочный отпуск, — начал центральный мужчина. Его голос был ровным, без эмоций. — Правительство Калави получило… компенсацию за неудобства и предупреждение. Ваше расследование, мистер Бреннан, было куда более точным, чем вы могли предположить. И куда более опасным.

Женщина слева взяла слово. Её голос был ниже, с лёгким акцентом, который Лео не смог опознать.
— «Правило Тишины» существовало не для туризма. Оно существовало, чтобы защитить самый ценный генофонд на планете от нас самих. Пока мы не знали, насколько он ценен.

Профессор Векслер не выдержал.
— Генофонд? Вы говорите о Долине? О людях? Но… этические вопросы… права…
— Этические вопросы, профессор, — перебил его учёный справа, сняв очки и протерев их платком, — были актуальны, пока человечество имело будущее. Теперь у нас есть только сроки.

Он надел очки, и его взгляд упёрся в Векслера.
— Ваша теория об «улучшенной модели» верна. Более того, она оказалась пророческой. Мы назвали его «Вирусом Проводником», или V-Prime. Он мутировал полтора года назад. Обычная РНК-структура, но с уникальной способностью включать в свою матрицу атомы металлов — железа, меди, даже золота, если они есть в организме в микроскопических дозах. Эти цепочки становятся электропроводными.

Он нажал кнопку на пульте. На стене загорелся экран, показав сложную трёхмерную модель.
— Они самоорганизуются. В теле хозяина. Цепочки выстраиваются в антенны. Примитивные, но эффективные. А питаются они… — он сделал паузу, — широкополосным электромагнитным излучением. Сотовые сети, Wi-Fi, радио, даже фоновое излучение линий электропередач. Чем длиннее цепочка, тем больше энергии они поглощают. Они есть у всех. У вас. У нас. У каждого, кто дышал воздухом цивилизации последние полтора года.

В комнате повисла мёртвая тишита. Лео почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот.
— Симптомы? — тихо спросил он.
— Пока минимальны, — ответил учёный. — Локальные некрозы клеток в местах скопления цепочек. Субфебрильная температура. Слабость. Но это не болезнь в классическом смысле. Это… симбиоз на стадии становления. Они не хотят нас убивать. Они хотят питаться. А мы заполнили мир их бесконечным буфетом. И чем дальше, тем длиннее будут антенны. Тем больше энергии они будут требовать. Через год, два, пять… терморегуляция организма даст сбой. Нервная система… начнёт испытывать помехи. Потом — откажет.

Центральный мужчина снова заговорил.
— Лекарства нет. Противоядия — нет. Изолироваться от излучения в глобальном масштабе невозможно. Мы проиграли войну, которую даже не заметили. Вопрос теперь не в том, погибнем ли мы. Вопрос — когда. Расчёты дают нам от восемнадцати месяцев до трёх лет до начала необратимого коллапса социальных систем. Ещё год — до конца.

Алия смотрела на него, не веря.
— А Долина… — начала она.
— Долина, — мягко закончила женщина, — не подвергалась воздействию. Никаких сетей. Никаких вышек. Никаких устройств. Их мир — радиомолчание. У них нет вируса. И, что критически важно, их генетика… прошла самый жёсткий естественный отбор за последние сто лет человеческой истории. Они сильнее. Устойчивее. У них, возможно, даже иные иммунные ответы. Они — семена. Последние семена.

— Вы хотите использовать их… чтобы начать всё сначала, — прошептал профессор Векслер, и в его голосе звучал не ужас, а болезненное восхищение масштабом замысла.
— Мы хотим дать им шанс, — поправил центральный мужчина. — Мы не имеем права даже приближаться к ним. Любая наша микроба, любая частица на одежде может принести тот самый вирус. Долина находится под абсолютным карантином. Спутниковое наблюдение, дроны с высоты десять километров. Ничего больше.

— А мы? — спросил Лео. — Мы же были там. Мы принесли…
— Вы принесли мальчика, — сказала женщина. — И в этом — единственная причина, почему вы живы. Он может быть мостом. Если он сможет хоть что-то вспомнить, если через сестру… мы сможем передать им базовые знания. Не контактируя. Через него. Мы подготовили архив. Всё, что считаем необходимым для выживания и возрождения цивилизации, но очищенное от наших ошибок. Или… мы постарались очистить.

— Когда… когда всё закончится, — продолжил центральный мужчина, — и электромагнитный фон упадёт до естественного уровня, вирус погибнет от недостатка энергии. Мы взорвём часть скалы, перекрывающую выход из Долины. Откроем им путь. И оставим архив в месте, куда они смогут дойти. С системой, которая сможет их обучить.

Он посмотрел на Алию.
— Ваш брат — первый контакт. И последняя надежда. Не на спасение нас. На спасение человечества.

Лео закрыл глаза. Всё было гигантским, холодным, неумолимым. Они стали свидетелями не преступления, а агонии. И курьерами в будущее, которого им не суждено было увидеть.

Эпилог

Тишина была самой громкой вещью в мире. Она висела над пустынными улицами города, пронизывала пустые глазницы окон, заглушала шаги.

Они шли осторожно, как звери на новой территории. Люди из Долины. Два десятка мужчин и женщин, самых сильных, самых любопытных, выбранных старейшинами для первой вылазки в Открывшийся Мир. Впереди шли Он и Она — те, кого мальчик Рами, помнивший странные звуки из прошлой жизни, называл самыми смелыми.

Они были дикими. Их тела, загорелые и мускулистые под простыми плащами из шкур, двигались с грацией хищников. Но их глаза, широко открытые, впитывали всё: высоту башен, прямые линии улиц, странные металлические коробки на колёсах, покрытые пылью.

Они вышли на широкую площадь. В центре её возвышался высокий, гладкий столб из тёмного материала. Она коснулась его — и отшатнулась.

Столб ожил. Он засветился изнутри мягким голубоватым светом, который побежал вверх, как вода по стеклу. Затем на его поверхности вспыхнули пятна цвета, сложившиеся в огромное, невероятно чёткое изображение. На нём были они сами, застывшие на площади в немом изумлении.

Из столба полился голос. Чистый, спокойный, без возраста и пола. Он звучал на странном, но постепенно проясняющемся языке — том самом, которому Рами долгими ночами учил свою сестру, а она — своих сородичей.
— Здравствуйте, новые люди.

Они замерли, вперив взгляд в собственные изображения. Голос продолжал:
— Пока вы меня не понимаете полностью. Это нормально. Я — Искусственный Интеллект, Хранитель Знаний. Меня оставили вам ваши предшественники. Те, кто был до. Я буду учить вас. Я буду учить вас говорить, читать, понимать этот мир. Я расскажу вам всё, что они знали. И помогли вам избежать.

Он сделал паузу, словно давая им привыкнуть.
— Начнём с простого. Смотрите на экран. Я покажу вам вас самих. Давайте… давайте назовём тебя Адам. — Изображение выделило фигуру мужчины впереди. — А тебя — Ева. — Выделилась женщина рядом с ним.

Он, Адам, смотрел на своё гигантское отражение. В его глазах плескалось смятение, трепет, проблеск чего-то древнего и забытого — жажды познания. Его рука сжимала короткую, прочную дубинку, которую он принёс из Долины, на всякий случай.

Он поднял дубинку. Не для удара. Он медленно, неуверенно протянул её к светящемуся изображению своего лица, как бы желая коснуться этого чуда, проверить его на прочность. И в его движении было не разрушение, а первый, робкий вопрос нового человечества к эху старого.

— Давайте начнём первый урок, — мягко сказал голос. — Смотрите. Слушайте. Запоминайте.

На экране изображение Адама и Евы сменилось простой картинкой — яблоко. Рядом возник символ, а голос произнёс:
— Яблоко. Это — яблоко.

Новая история началась. Не в раю, а среди руин. И учителем в ней был не Бог, а тихий голос из прошлого, смотрящий в будущее через обезьянье зеркало, в котором, наконец, отразилось нечто чистое.