Человечек что - то пишет

Человечек что-то пишет.

Чикаго не похож на писателя, хотя разве есть безусловность вида внешности человека складывающего слова в общий поток смысла. А в этой комнатке нет ничего кроме чистых листов бумаги и, как ни странно, печатной машинки, как пользоваться которой Юра инстинктивно понял просто приложив к ней руки.
Чикаго не похож на писателя…но ведь и Хемингуэй мог бы вполне сойти за микробиолога или ремонтника холодильных установок который зарабатывает выездами в адрес с поломкой. Стоило бы только представить его (Эрнеста), как мастера по обслуживанию и ремонту, и въедливая психика хозяина размороженного холодильника моментально запечатлела бы для себя, навсегда, бородатого, явного любителя приложить к губам “мерзавчик” с горячительным для крови, как человека что вот вот должен бы вернуть все на свои места – мясо, молочные продукты, пиво для душевного вечера…
А Чикаго и не имеет претензии… Юра достаточно повидал на своем веку, чтобы пустотой капризного требования гневить высшие силы подвигающие обстоятельства на места дел. Раз пальцы стучащие по клавишам должны иметь прямые, старые, от кустарности прерывистые линии образующие буквы, по одной на каждом, – значит теперь писатель становится собой без оценочного суждения чьих нибудь посторонних глаз. А время для того, чтобы запомнить ощупью расположение и порядок букв, у него есть !
И пишет Юра про вещи годные для него, такие вещи что лишь единственной верной явью имеют значение. Такие вещи без которых и не нужна бы машинка в этой комнатке, похожей на нечто уже знакомое ему, такое как виделось им, да только как вспомнить ускользающее из ума навязчиво - игривое воспоминание. Холодно… Но душа рожденная в холоде ( скорее бы сказать – отданная холоду в силу обстоятельств, заблуждений, принятого за единоличие судьбы, может даже такое приемлемо назвать той самой судьбой..), принимает отсутствие тепла как если не естественный, то, вполне разумный фактор бытия. И пишет Чикаго про черноглазую Вику. Про то, как возлежат они с ней на железной койке в маленькой комнатке зеленого барака из дерева, такого что почти списан за невозможностью времени. Здание сие поделено на квартиры, входные двери которых давно растрепаны ватой разлезшихся утеплителей. И давно дом этот не подключен к системе отопления. А Вика и Юра спят рядом на железной койке подогревая естественной температурой присутствия живого человека в предельной близости, не снимая курток и капюшонов с головы. Лучшего условия для них нет. Впрочем это лишь воспоминание, но Чикаго пишет его словно бы в форме будущего, какого то далекого будущего, похожего на длительность превышающую минимальные сроки лет. И даже не провалы в памяти от множества сотрясений, как говорила участковая врачиха, принимаются им сейчас за фактор возможного принятия за действительное истинно действительного, но забытого. Скорее, сие оформление картины выраженной словами через печать по клавишам странного устройства, идет неким естественным путем, как мысль перед засыпанием или не меньшая по важности глупая мысль внезапно захватившая, бывает, все внимание хозяина головы в коей  происходит. И странность от того, что Юра сел на стульчик, вставил в устройство один лист бумаги из стопки и принялся писать не обращая внимание на возможный анализ происходящего способный бы вызвать сомнение, заставить что то подозревать, прекратить занятие, сделать что то иное, – никак не рассматривалась им именно как “странность”.
Чикаго помнит, что Вика черноглазая. И порой, ее взор вызывает жуткие ассоциативности у человека неподготовленного, как если бы поймать его на себе в полутьме неотапливаемой квартиры зеленого барака в свете восковой свечи. Ведьма ли… нет ! Вряд ли… Про ведьму никто не скажет мол:
– Бросай ее Юра ! она больная на всю башку… Бедой все закончится !
– Не могу ! Я люблю ее ! – отвечал на такое Чикаго, в приватности возможного откровения, когда уважение двух людей готовых рисковать и знающих о том, что жизнь есть рулетка из фарта и азарта состоящая, присутствует для того, чтобы говорить как говорят друзья, не предполагая подвоха или злого слова за спиной. И даже фальшивость напускного благородства о котором слышали и каждый раз пытаются изобразить или хотя бы скопировать, но так, чтобы копия ничуть не имела повода заподозрить ее в том, что она не есть оригинальное изделие, – все равно в очередной раз пытается дать нетактичный “добрый” совет Юре, за который кто нибудь другой вполне мог бы упасть затылком на землю после точного, некрасивого с точки зрения эффектности бойцовой акробатики, попадания по его  нижней челюсти. Но люди вроде Санька Парусника, имеют особую привилегию говорить недозволенное другим и обсуждать неэтичное для иных. Чикаго потупив взгляд, лишь дает единственный, годный перебить любые прочие, оправдательный как решение самого вездесущего судебного процесса, приговор, – аргумент вывозящий на себе такое что обычные люди не смогли бы вложить в понимание трех незатейливых слов устойчивого выражения, уже настолько потерявшего прямое обозначение чувства, что как ни странно, именно из уст Юры могущее говорить именно о себе.
– Я люблю её !
И такое не предполагает продолжения темы. И такое как высшая школа жизненной аргументации, бьет собой любой возможный, как противоречие, аргумент.
Чикаго не похож на писателя, но, вероятно никто из тех, кто оценивает критерии процесса писательства как профессии, и тем более, как фактор внешности человека дающего слова сложенные в смысловой текст, никогда не прочтет изложенное прямой естественностью происходящего в этой комнатке имеющей печатную машинку и холод. Для Юры неважна причинность и мотивация годная для анализа с вероятностными последствиями выраженными сомнением. Нет его ! Для чего сомнение, когда правильное расположение всего и вся, идейно и чувственно ощущается самим нутром ума, сердца ? Для чего сомнение, если в критиках нет ни одного создания не безупречности – человека. Если ничей пронизанный пошлостью и цинизмом ум, не скажет весомого слова способного повредить положение нравственно установленного флагштока репутации отдельной личности, тем более почти верящей в нужность таковой, привычкой жить в нерушимости догмы о судействе чьих то слов, разговоров в полутонах и даже мысли… В таковом эфире, в сией вакуумной изоляции процесса имеющего название – ум, само понимание сомнения, его терминологическая обозначенность, как бы теряет необходимость – быть ! Любая условность годная для сомнения, теряет себя и обозначение свое теряет как невозможность цвета любого предмета или явления, при отсутствии наблюдателя имеющего зрительную систему создающую эффект отражения луча света от объекта.
Впрочем глупости о физике света или физиологии глаза тем паче ни к чему Чикаго. Он просто пишет о Вике. О том что она черноглазая и нет для него другого человека в мире, кто так дорог ему, ибо система определяющая ценность, тем более истинную ценность не сопоставимую с ничтожностью пустоты, которая принимается за неё, – работает как система откровения. Она не зависит от трусливого плана возможного отступления от собственного определения и выбора, от слова сказанного и перед этим рожденного в голове, от сомнения… того же непотребного сомнения, которым подвержены в естестве происходящего, сердца живущие в теплоте. Тепло – уютное. Тепло характеризует вечное сомнение, ибо даже отдаленная возможность потерять его, как трусливый, избыточно разумный рот вечно издающий правильные слова, слова с которыми нельзя не согласиться, нашептывает разумное и вечное каждому согретому душой. “ Для чего тебе уходить оттуда где тепло ? Ты не выживешь в холоде! Будешь горько сожалеть… посмотри как тут тепло… оцени уют который ты не ценишь, но о коем станешь рыдать утратив навсегда…и ведь твое решение… только лишь – твое…”
И вот, уже второй лист сменяет первый. И третий лист Юра помещает в устройство без страсти, как будто методично, не испытывая спешки или нетерпения он излагает мысль облекая ее в слова. Он пишет о красоте и одновременном отсутствии чего либо красивого в освещении холодной комнаты восковой свечей, ибо больше никакого источника света не имеет зеленый старый барачного типа дом. Любопытно, искал бы Булгаков искры счастья в этой квартире, подобно намеку на нее в описанном им подвале как маленького изолированного рая для двух людей дерзнувших любить ! Любить… О, это нелепо ! Как разместить ее ( любовь эту), в пирамиду потребностей любого, по умолчанию настроенного одинаково, человека, так, дабы она стала пластом находящимся под желанием есть, есть хотя бы досыта каждый день раза по два и чтобы положить пласт с названием “любовь истинная”, под требование теплого, не пронзающего насквозь ледяным холодом все тело, каждую кость, легкие, носоглотку и ту часть состояния, которая находится за стенками черепной коробки, – сна. Права спать и просыпаясь понимать что маленькое начало вновь сменяет цикличность усталости. А значит с уверенностью неоспоримости можно называть происходящее – жизнью ! А как жить сомнительными людьми не устоявшимися в мире безгрешных, социально устроенных, обладающих доверием и предполагающих таковое к себе со стороны подобных. Людей живущих в тепле, людей живущих для того, чтобы вечно бояться холода, и в этом страхе их счастье, ибо разве не счастье испытывает человек которому тепло, точно зная, что он сегодня согрет и станет продолжать идти по пути дающем такую привилегию. А снег безжалостен. Он – явление атмосферы и не менее даже, любого астрономического, непреклонен в сущности своего происхождения. Снег покрывает собой голые ветви и крыши домов, глухо укутывая город в договоренность с эволюционной частью процессов принятых на планете и дошедших до сегодняшнего – одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года, берущего свое начало от принятого за Рождество Христово. И иней на стенах квартиры не нуждающейся в дверном замке, выражает собой откровенность самого документа эволюции природы, предоставленного для ознакомления людям не желающим этой привилегии откровенности. И Чикаго пишет про любовь среди холода. И он пишет про капельницу питающую Вику через вену. Он пишет про капельницу которая подвешена им на крепление от некогда висевшей на стене к которой прижата железная койка, картины, или может большой фотокарточки в изящной рамке. У Вики наверняка пневмония. Страшный сухой кашель не дает и пяти минут покоя им обоим. А за окном гуляет волком ветер и снежный туман не позволяет зрить сквозь себя.
А Чикаго знает что он может писать находясь в этой странной комнатке где приемлемо холодно, и где нет ничего кроме печатной машинки. У юры нет сомнения в том, что написанное не пропадет даром и в том, что оно является нужным. Он лежит на полу получивший удар по голове попавшим под руку ей, ей лишь единственно любимой Вике, молотком, и есть, быть может – две, быть может – пять, семь секунд до того, как перестанет отражать его глаз свет исходящий от зажженной свечи, и тусклый как пленка неспособная быть живой, застынет навсегда как биологический материал, в сочетании с остальным телом годный для медицинской экспертизы. И возможно за эти две.., пять.., семь секунд Чикаго напишет историю о ледяном доме без отопления, о горящей восковой свече, о капельнице для насквозь больной Вики, о том, что говорил он, и о том, что нельзя было по другому, ведь не было другого человека коему мог бы он молчать о неприличных в обществе ему подобных, вещах.
– Бросай её ! Она на всю голову больная… Бедой закончится…
– Я люблю её !
И Юра точно, не испытывая даже потребности в существовании самого термина сомнения, пишет о настоящем, но как будто бы в некое будущее. И времени для того, чтобы запомнить расположение букв на клавиатуре, хватит. Ибо разве можно не запомнить буквы за две.., пять - семь секунд.., – это же целая нескончаемая вечность, которая не может надоесть. Ибо она есть пространство не возможное для чьего либо осуждения, ибо она есть время не подверженное условности сомнения. Глупость ли называть сие истиной ? Да ! Какая же истина в умирающем мозге создающем иллюзии для себя, скорее всего таким образом смягчающем понимание принятия самого значительного и леденящего события.
Уже тогда, Чикаго знает, что Вика получит восемнадцать лет заключения за свое действие. И уже тогда, Юра точно знает, что написанное им, покажут во сне ей, и будут транслировать как повторный киносеанс, достаточно часто, ибо разве имело бы смысл писать об этом ему в комнатке с приемлемым холодом и печатной машинкой, комнатке с ненадоедающей вечностью в пространстве, метра два на три…
Я же, закончил исследование трупа, и уже сделал заключение. Теперь он лишь биологический материал, тело мужчины, а на спине его, синий от холода и от чернил кустарного изготовления,находится изображенный и судя по всему давно там поселившийся, человечек. Он склонился над криво нарисованным устройством, и похоже  это – печатная машинка. Человечек что то пишет.  А за спиной его стоит высокий силуэт с косой жнеца, и в левой руке его горит восковая свеча. Она еще достаточно длинная. Общая композиция ограничена неким помещением скромным на размеры.
Мне пора закрывать лабораторию и уходить домой.
Февраль 2026г.