Кафка и ночь на Земле

Сигарета медленно тлела у меня в руке и резала дымом глаза. Оставляя на память о себе лишь пепел на запачканной жиром печке. Пока я сидел, балансируя на трёхногом табурете, и пропускал мимо ушей бубнёж старой вытяжки.
 Попивая холодный чай в темноте, я никак не мог понять тех людей, кто добавляет в него сахар, молоко, либо мед. Они портят суть напитка — приговаривая, что так «приятнее».
 Я встал и выключил вытяжку - Всё равно она ничего нового не скажет. – и подошёл к окну. Прислонившись к нему лбом, в надежде, что не расплавлю своим грубым теплом стекло. Наблюдая в тишине за уснувшим до утра городом.
 Машины, что в течение дня мчались по заснеженной улице, теперь стояли — обрастая снегом. Окна домов, что раньше горели всеми цветами мира, были выключены. Лишь фонари и неоновые вывески магазинов светились тусклым, уставшим светом — даря надежду, что город вновь оживёт.
 Понятно, наступила ночь, — сказал я, и потушил сигарету об руку. Боль была адской - Значит, всё же не сплю. И в груди защемило — опять проснулась моя верная спутница. Тоска.
 Она разрывает мою грудь. На глазах непроизвольно наворачиваются слёзы. Они бегут двумя ручейками по прыщавым, небритым щекам — падают мутными каплями на грязный пол, образуя кляксу. Всматриваясь в неё, я понимаю, что она — символ моей жажды жить и доказательством того, как сильно сейчас от меня воняет.
 Я тщательно слежу за собой. Мой телесный уход — ритуал. Мои духи — маски. Но запах собственной вони — я его слышу всегда. Почему? Не знаю. Но знаю одно: Тело мое давно уже не храм, а тюрьма. В ней обитают сотни тысяч голосов, пока за её пределами — вечная весна.
 Они сидят в камерах и ждут, когда откроется окошко. Обычно, оно открыто лишь у трёх. Под тщательным присмотром неизменного надзирателя. Роль которого исполняет Здравый Смысл.
Сейчас открылось окошко у Охрипшего. Он подбегает к нему и начинает орать:  что устал от жизни в заточении, тщетных попыток побега, окружающих его голосов, себя самого и своего существования. Тело его слушает. Рука трясущаяся, но послушная  хватает со стола грязный нож и подносит к горлу.
Стою так некоторое время. Минуту, две, может больше О чём я думаю в этот момент? Ни о чём. Просто слушаю Охрипшего и ещё два голоса в голове — пока их не затыкает надзиратель.
«Хоть бы помыл его для приличия», — издевается Саркастичный.
«Не пофиг ли? Результат будет один и тот же», — бормочет Безразличный.
«А что о нас скажут полицейские и соседи? Жил как свинья — умер как свинья», — язвит Саркастичный.
«Трупу всё равно, что о нём думают живые», — зевает Безразличный.
«ЗАТКНИТЕСЬ! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ТЕРПЕТЬ ВАШИ ГЛУПЫЕ СПОРЫ!!!» — кричит Охрипший.
«А что ты нам сделаешь, если не прекратим? Убьёшь нас или как обычно пойдёшь ныть?» — поддразнивает Саркастичный.
«ВСЁ РЕЖУ!!!» — кричит Охрипший и заносит нож.
Но не успел. Упал.
«Заткнулись и легли спать. А к тебе, Охрипший, у меня есть отдельный разговор на всю ночь», — говорит надзиратель и начинает его избивать. Под звуки ударов дубинки и криков — я бросаю нож в переполненную грязной посудой раковину. Затем падаю тряпичной куклой — на холодный, порванный линолеум.
 Лежа на полу, я смотрю на перегоревшую лампочку, узнавая в ней — себя. А в пыли на ней – прожитые дни. Изучая каждую из них я не заметил, как закрыл глаза.
«Ты тот, кто разучился видеть, но не перестал чувствовать меня. Чего прикис? Открой глаза и иди на мой свет!» – Сказал до боли знакомый голос.
 Он был из далекого прошлого, которого нигде и никогда не было, кроме, как в моём воображении. Он не был женским или мужским. К сожалению, даже не был моим. Послушав его, я открыл глаза, но не увидел свет, лишь тьму.
 Угомонив страх и осмотревшись повнимательней, я понял, что попал в свою же тюрьму. Она представляла собой длинный коридор, у которого не было ни начала, ни конца. Прогнивший пол, моей крышки черепной, резал скрипом уши, стоило мне сделать малейшее движение ногой. А её стены, что когда-то давно были окрашены в зелёный цвет, поросли мхом. Лишь железные двери камер и белоснежный потолок сохранили свой первозданный вид. И как обычно среди сотен тысяч камер окошки были открыты лишь у трёх.

«Поздравляю! Ты увидел свой внутренний мир! Как оно, а? Нравится?» — едко кричит Саркастичный.
«Заткнись, Саркастичный, иначе нас прибьют, как Охрипшего» — шепчет Отчаявшийся, с едва заметным страхом.
«О, смотрите кто у нас проснулся. Испугался Смерти? Что к ней то ты не безразличный» — смакует каждое слово Саркастичный.
«Нет. Помимо того, что ты меня разбудил, ты ещё создаёшь нам лишние проблемы. А проблемы я не люблю — и ты об этом знаешь» — зевает Безразличный.
«О, так мы проблемы не любим, понятно. И за мир во всём мире топим, как говорится...»
«Ближе к сути, Саркастичный» — прерывает Безразличный.
«Ты, гадкий убийца, не учи меня жить! Сначала убил Счастливого, затем Ищущего, а про Влюблённого я вообще молчу! Я долго терпел! Но сегодня моё терпение лопнуло, крыса! Охрипший был последней каплей! Чего молчишь? Сказать нечего?!»
 Но Безразличный лишь отвернулся и пошёл спать, тем самым выбесев Саркастичного ещё больше.
«ВЕРНИСЬ, ТРУС!!!» — орёт Саркастичный, срывая голос.
И в этот момент я опять услышал знакомый голос — «Быстрее иди ко мне, у нас мало времени!»
«Я не могу…» — прошептал я, лишь губами, опустив голову.
«Ты сможешь. Ты всё можешь! Поверь.» – Ласково сказал Незнакомый голос.
«Я, правда, не могу… прости.»
«Прощай, привет.»
И его дверь камеры заросла мхом.
«У него всё же получилось! Сбежал…» — Сказал Саркастичный.
«Везунчик!» — закончил мысль Безразличный.
«Надежда, постой…» — промямлил я.

И отключился от удара дубинкой по голове. Даже из этой тюрьмы свершаются побеги — подумал я, приоткрыв веки. Когда же открыл их полностью, я понял, за окном царит всё та же ночь. Присев на табуретку и закурив, я включил вытяжку и посмотрел на кружку чая. И понял: Ему совсем остывшему не хватает сахара.