Азбука жизни Глава 8 Часть 405 Арифметика гниения

Глава 8.405. Арифметика гниения

Эдик смеётся, а я смотрю на цифры в блокноте. Не на те, что озвучила Диана, сравнивая острова – детский лепет. Передо мной были другие: колонки, проценты, мультипликаторы, сухие и беспощадные, как скальпель. Они резали реальность куда точнее, чем любое воспоминание о средиземноморских закатах на восьмидесяти гектарах.

«Содом и Гоморра Эпштейна»… Звучало из каждого утюга, да. Шум. Белый шум для толпы, чтобы она не услышала тихого скрипа перьев, подписывающих документы о переводе активов. Эти «жертвы» и «разоблачители» – всего лишь громкие мухи, залетевшие в паутину, которую сами же и помогали плести. Паук же остаётся в тени. И он не уродец. Он – безупречно-сдержан, говорит на шести языках, а его остров, тот самый, на 64 гектара, охраняется лучше, чем иные государства.

Они думают, что ими правят деньги. Это их главная ошибка. Ими правит страх. Страх оказаться не в тренде, страх выпасть из обоймы, страх, что твой остров окажется меньше. Они – нищеброды духа. Тысячи лет они торгуют, предают, строят козни, но так и не поняли, что настоящее богатство нельзя купить или украсть. Его можно только создать. Или защитить.

Диана что-то говорила про яхты. Эдик парировал шуткой. Я подняла взгляд, перекрывая их болтовню ровным, холодным тоном.
— Всё это мило. Но вы говорите о симптомах. О прыщиках на разлагающемся теле. Меня интересует метаболизм. Арифметика.

Они умолкли. Я постучала карандашом по странице с цифрами.
— Их ритуалы – это не для удовольствия. Это проверка лояльности. Грязное видео в залог. Унижение как клятва верности. Весь этот цирк с островами – просто система допуска. Первый круг. Чтобы попасть во второй, нужны не тела, а вот эти цифры. Они считают себя древними и могущественными. А на деле – просто клопы, раздувшиеся от крови веков. Завелись в щелях цивилизации.

Я откинулась на спинку кресла.
— Мои мужчины, те, о ком я пишу… Они строили империи не на шантаже. Они проливали кровь, брали ответственность. Они могли быть чудовищами, но они не были мелкими. А эти… — я махнула рукой в сторону воображаемого «глубинного государства», — это патологическая мелочность на фоне настоящего масштаба. На фоне истории, которую они пытаются купить.

Эдик перестал улыбаться. Его взгляд стал острым, охотничьим.
— И что, Вика? Собираешься травить?
— Травить клопов? Нет. Это грязно. Их среда – тень. Им нужно вывернуть на свет сам механизм. Показать смехотворность их власти. Чтобы любой, у кого есть хоть капля достоинства, спросил: «И это всё?».

Я закрыла блокнот. Цифры сложились в ясную схему. Карту их «власти»: паутину долгов, зависимостей, взаимных компроматов. Хрупкую, как паутина. Боятся сквозняка.
— Эта глава будет не про них. Она будет про тишину перед тем, как гнилая балка в доме, который все считали каменным, наконец-то с грохотом ломается.

В комнате повисла пауза, нарушаемая только стуком дождя в стекло. Диана замерла с блюдцем в руках, в её глазах — жадное предвкушение.
— А жару? — выдохнула она.

Я взглянула на экран телефона, где в памяти лежали выверенные финансовые модели — те самые, что я иногда строю, чтобы понять суть процессов, будь то чужое гнилое хозяйство или наше собственное, которое нужно беречь. Никаких имён. Только логика. И она была безжалостна.

Я медленно повернулась к ним, и на моём лице не было улыбки. Была лишь абсолютная, кристальная ясность — та самая, что возникает, когда все переменные наконец сложились в единственно верное уравнение.
— Жару подкинем. Обязательно. Но не спичками. Мы найдем ту шестерёнку в их смазанном деньгами механизме, которая треснула от усталости. И тихонько, с убийственной учтивостью… дадим ей последний толчок. Пусть наслаждаются, как их мирок начнёт перемалывать сам себя. А мы будем смотреть. И считать.

Я обвела взглядом гостиную — нашу крепость, где пахло кофе, книгами и терпением, у которого вот-вот закончится срок годности.
— Сначала — глава. Потом — проверка системы на прочность. А уж потом… поглядим, какая у них температура возгорания.

В тишине, сладкой, как взведённый курок, прозвучали мои последние слова, ставшие для этой главы и названием, и приговором:

Их мир — это арифметика гниения. А наша — алгебра возмездия.