Книга 2. Золото и порох. Новая версия

Книга 2. Золото и порох. Новая версия.

Андрей Меньщиков


СЛОВО АВТОРА

Историю принято писать чернилами и кровью, но я всегда считал, что её истинные страницы заполнены цифрами и долговыми расписками. Мы привыкли видеть в падении монархий величие трагедии, безумие народных масс или роковую случайность. Но за каждым «стихийным» бунтом, за каждым выстрелом террориста и каждым росчерком пера на мирном договоре стоит тот, кто этот выстрел оплатил.

Эта повесть — не попытка переписать летописи. Это попытка заглянуть в бухгалтерские книги тех, кто стоял в тени тронов. Мой герой, Юсуф Александрович, не был героем в привычном смысле слова. Он был распорядителем. Человеком, который понял раньше других: в ХХ веке золото весит больше, чем корона, а правильно затянутый финансовый узел способен задушить даже самого могущественного самодержца.

События, описанные здесь — от заснеженных перронов Петербурга до оперного театра в Киеве — реальны. Лица — подлинны. Но мотивы... мотивы всегда скрыты глубже, чем позволяют разглядеть официальные мемуары.

Мы пройдем путь от обнуления старой Персии до великого пожара 1914 года. Вы увидите, как создавался «узел», который невозможно разрубить штыком. Это история о том, что власть — это не право командовать, а возможность предъявить счет в самый неподходящий момент.

Добро пожаловать в мир, где тишина стоит миллионы, а за право называться «законом» приходится платить не верностью, а ликвидацией конкурентов.

Запомните: в этой повести нет победителей. Есть только те, чей долг еще не востребован.


Глава 1. «Броня Самодержавия»

Апрель 1902 года. Санкт-Петербург. Министерство внутренних дел на Фонтанке, 16.

Вячеслав Константинович Плеве вошел в кабинет министра внутренних дел так, словно вступал на командный пункт осажденной крепости. Массивные двери закрылись за ним с тяжелым, окончательным звуком, отсекая суету коридоров. В воздухе, казалось, еще висел невидимый, горький запах гари — эхо выстрела Степана Балмашёва, оборвавшего жизнь его предшественника Сипягина прямо в Мариинском дворце. Но Плеве этот запах не пугал. Он его бодрил, напоминая о том, что власть — это не право, а бесконечная война.

Он подошел к высокому окну. Весенний Санкт-Петербург за толстым стеклом казался ему слишком ярким, слишком шумным и опасно перекормленным «золотым рублем» Витте. Город жил в лихорадочном ритме: строились доходные дома, открывались новые банки, а по набережным катились лакированные экипажи нуворишей.

— Вы построили Вавилон, Сергей Юльевич, — негромко, почти с жалостью произнес Плеве, глядя на проносящуюся внизу кавалькаду. — Вы дали им иллюзию богатства, но вы забрали у них единственный смысл — смысл священного служения Престолу. Ваша стабильность — это плесень на теле империи. Она размягчает кости и тупит мечи.

Плеве сел за стол, который казался слишком огромным для его сухой, подтянутой фигуры. Он не терпел беспорядка. На зеленом сукне — только идеально заточенные карандаши и стопка папок, в которых задыхалась тайная жизнь страны. Он коснулся пальцами верхней папки с клеймом Заграничной агентуры. Имя Юсуфа Юнусова в этих донесениях было подчеркнуто жирным красным карандашом — так отмечают цель для артиллерийского удара.

— Начнем с «Восточного узла», — Плеве открыл чистый лист бумаги и вывел на нем первую дату.

— Если золото — это кровь экономики, то я стану тем хирургом, который перекроет этот кровоток, пока он не превратил великую Россию в одну огромную, бездушную биржу.

Он нажал на кнопку звонка. Через секунду в дверях появился Рачковский. Петр Иванович выглядел еще более подтянутым, чем в 1900-м, но в его взгляде при виде нового шефа читалась смесь глубокого почтения и хищного ожидания.

— Петр Иванович, — Плеве не поднимал глаз от бумаг. — Ваш протеже Юнусов за два года оброс жиром и связями. Баку, Тегеран, теперь еще и Париж... Витте сделал из ахуна настоящего финансового януса. Пора напомнить этому проповеднику, что в России есть только одна печать, имеющая вес. И это не печать государственного банка.

— Я ждал этого приказа, Ваше Высокопревосходительство, — Рачковский едва заметно улыбнулся. — Юнусов сейчас готовит крупную сделку по выкупу каспийских нефтепромыслов у британцев. Витте через него снова пытается играть в обход наших протоколов.

— Прекрасно, — Плеве наконец поднял взгляд. — Дайте ему замахнуться. Пусть он вложит в эту сделку всё: репутацию общины, деньги Лианозова и доверие Витте. А когда он будет на самом краю — мы выбьем у него опору. Россия должна очиститься от «золотого дурмана», даже если для этого придется пустить кровь её банкирам.

***

Вячеслав Константинович Плеве сидел за столом, на котором не было ни одной лишней бумаги. В его кабинете на Фонтанке царил порядок, граничащий со стерильностью; казалось, даже пылинки здесь подчинялись строгому циркуляру. Он медленно вертел в руках золотой империал — тяжелый, холодный диск, ставший главным символом эпохи Витте. В мертвенном свете зеленой лампы профиль Государя на монете казался Плеве немым, застывшим упреком.

— Математик... — негромко произнес Плеве. В его голосе не было яростной злобы, лишь глубокая, почти отеческая печаль человека, видящего край пропасти, к которой другие бегут с песнями. — Сергей Юльевич искренне думает, что он приручил хаос цифрами. Он верит, что если у мужика в кармане будет привычно звенеть золото, то мужик забудет дорогу к топору. Какое трагическое заблуждение...

Плеве поднялся. Его движения были скупыми и точными. Он подошел к окну, где Петербург медленно тонул в маслянистом, пахнущем углем и сыростью тумане.

— Витте совершил страшную, непоправимую ошибку, — продолжал он свой внутренний монолог, обращаясь к невидимому оппоненту за окном. — Он подменил сакральное — материальным. Он приучил народ верить не в Помазанника Божьего, а в вес металла. Он выстроил великую империю на зыбком фундаменте из биржевых котировок Парижа и Лондона. Но что будет, когда этот фундамент дрогнет? Когда золото подешевеет или, что еще хуже, когда оно просто исчезнет из касс?

Плеве коснулся лбом холодного стекла. Он видел то, чего не хотел замечать Витте: золото не успокоило страну, оно лишь дало ей средства для разрушения. В университетах на «золотые стипендии» покупали гектографы для печати прокламаций, а в рабочих кварталах звон монеты заглушал голос молитвы.

— Вы создали класс, которому нечего терять, кроме ваших векселей, Сергей Юльевич, — прошептал Плеве. — И вы доверили охрану этих векселей иноверцу.

Он вспомнил последний отчет по «Восточному узлу». Юсуф Юнусов. Ахун, ставший банкиром. Человек, который за два года научился превращать доверие Витте в невидимые для полиции потоки капитала. Если Витте — это архитектор этого Вавилона, то Юнусов — его главный поставщик камня.

— Пора возвращать веру в свинец, — Плеве резко отвернулся от окна. — Если золото стало кумиром, то я стану тем, кто разобьет этот кумир. И начнем мы с тех рук, что его держат.

Он снова сел к столу и нажал на кнопку вызова. На пороге мгновенно вырос секретарь.

— Вызовите Рачковского. И подготовьте мне списки всех магометанских купцов, связанных с каспийским транзитом. Время «золотой тишины» закончилось. Наступает время государственной необходимости.

***

Рачковский стоял в глубокой тени, почти полностью сливаясь с тяжелыми, пахнущими вековой пылью портьерами. Он слушал рассуждения Плеве об «аскетизме» и «священной бедности» с едва заметной, скрытой в тонких морщинках у губ усмешкой. Для Петра Ивановича, прожившего лучшие годы в блеске Парижа и знавшего изнанку европейских бирж, эти слова пахли архивной плесенью. Рачковский, как никто другой, понимал: мир уже необратимо изменился, и бороться с его новыми законами при помощи молитв и запретов — всё равно что пытаться остановить мчащийся локомотив Витте тонкой соломенной преградой.

— Вы хотите, чтобы я «препарировал» этот узел, Вячеслав Константинович? — голос Рачковского прозвучал мягко, почти вкрадчиво, заполнив кабинет обманчивым спокойствием. — Это можно сделать. Но помните: если мы просто перережем нить, золото Юнусова одномоментно хлынет на рынки. Оно вызовет панику такого масштаба, которую не утихомирит ни один жандармский полк, даже если вы выставите его на каждой площади империи.

Плеве медленно обернулся, его глаза в полумраке казались двумя холодными осколками слюды.

— Что же вы предлагаете, Петр Иванович? Снова ваши парижские хитрости?

— Управляемый хаос, — Рачковский сделал бесшумный шаг вперед, входя в круг света от зеленой лампы. Его лицо приобрело черты хищной птицы. — Не нужно уничтожать Юнусова прямо сейчас. Нужно сделать его токсичным. Пусть его прославленное «восточное золото» начнет пахнуть не только чаем, нефтью и шелком, но и... революцией.

Рачковский коснулся кончиками пальцев папки с донесениями.

— Я внедрю в его караванные пути своих людей. Не тех банальных воров, что позарятся на выручку, а тех, кто будет незаметно приносить ему «грязные» деньги от боевых организаций. Мы сделаем так, что каждый рубль, прошедший через «Восточный узел», будет оставлять за собой кровавый след.

Плеве замер, обдумывая услышанное. Идея была дьявольски привлекательной.

— Вы хотите, чтобы Витте, сам того не зная, финансировал тех, кто мечтает взорвать его министерство? — негромко спросил министр.

— Именно, — кивнул Рачковский. — Мы не станем ломать хребет «золотому стандарту» штыками. Мы заставим его согнуть этот хребет под тяжестью обвинения в государственной измене. Юнусов станет нашим невольным курьером. И когда наступит час, мы предъявим Государю не бухгалтерские отчеты, а списки закупленных на «восточное золото» браунингов и динамита. Тогда Витте не просто уйдет — он будет стерт из истории.

Плеве снова посмотрел на золотой империал, лежавший на столе. Теперь эта монета казалась ему не просто упреком, а наживкой в большой охоте.

— Действуйте, Петр Иванович, — Плеве сел в кресло, и его лицо снова превратилось в сухую маску. — Сделайте так, чтобы этот «мостик на Восток» стал для них дорогой на эшафот. Но помните: Юнусов хитер. У него есть то, чего нет у ваших филеров — интуиция человека, привыкшего слушать не только шорох купюр, но и волю Всевышнего.

— У Всевышнего в Петербурге тоже есть свои счета, — сухо отозвался Рачковский, отступая обратно в тень. — И я прослежу, чтобы Юнусов оплатил их сполна.

***

Когда Рачковский бесшумно, словно тень, растворился в дверном проеме, Плеве снова остался один. Он не стал зажигать свет. Тьма помогала ему видеть дальше и глубже, чем позволяли отчеты департамента. В его голове уже выстраивался новый, грандиозный план, в котором японские пушки должны были сыграть роль очистительного огня.

— Вы боитесь дефицита, Сергей Юльевич, — прошептал Плеве, глядя на неясные очертания карты империи на стене. — Но я боюсь вашего избытка. Война на Дальнем Востоке... она станет тем самым великим ситом, которое отсеет истинное от наносного.

Плеве понимал то, чего не хотели признавать в Министерстве финансов: война — это лучший способ закрыть «золотую лавку» Витте, не прибегая к открытому указу. Война потребует не балансов, а жертв. Она потребует реальной стали, реальной крови и, прежде всего, реального золота из подвалов, которое сейчас «гуляет» по частным карманам в виде векселей.

— Как только грохнет первый залп, ваш «паритет» станет пылью, — Плеве медленно провел рукой по столу. — Биржи Лондона и Парижа в один день откажут вам в доверии, и тогда вам придется прийти ко мне. Не за советом, а за спасением. Вы будете молить о введении военного положения, о закрытии границ, о запрете на вывоз капитала. И тогда я закрою все ваши «мостики».

Для Плеве будущая война с Японией была долгожданным «Чрезвычайным Положением», которое позволит ему легально демонтировать систему Юнусова. В условиях войны любой «обводной канал» становится каналом шпионажа, а любая задержка платежа в пользу армии — саботажем.

— Мы переведем экономику на язык приказов, — мысли Плеве приобретали холодную, стальную четкость. — Мы заставим золото вернуться в казну. Те, кто привык к прибыли, должны будут привыкнуть к пайку. И если ваш «Восточный узел», Юнусов, не захочет добровольно отдать свои нити в руки жандармов, мы назовем это предательством. Военное время не знает полутонов.

Плеве верил, что война вернет народу чувство «священного трепета». Когда над головой свистит свинец, человек перестает думать о курсе рубля и начинает думать о Боге и Царе. Это была его высшая цель — обменять временное благополучие на вечную верность.

— Золото ослепляет, — Плеве окончательно отстранил от себя стакан с остывшим чаем. — Но пороховой дым проясняет зрение. Я дам России этот дым. Я вылечу её от вашей «золотой слепоты», Сергей Юльевич, даже если ценой этого лекарства станет сам «золотой стандарт».

Он снова посмотрел на свои руки. Они были спокойны. Плеве чувствовал себя атлантом, который готовится сбросить со своих плеч фальшивое небо, чтобы на его месте воцарился суровый и чистый купол подлинного самодержавия.

В тишине коридоров МВД послышались тяжелые шаги караула — старый мир готовился к своей последней, самой отчаянной обороне.


Глава 2. «Клещи Порядка»

Январь — Август 1903 года. Санкт-Петербург. Департамент полиции на Фонтанке.

В кабинете на Фонтанке царил холодный, разреженный воздух высшей власти. Вячеслав Константинович Плеве разложил перед Рачковским огромную карту империи, испещренную мелкими, пугающе точными пометками красным и синим карандашом. Для министра Россия была не страной лесов и рек, а гигантской схемой, где каждый узел должен был подчиняться единому центру.

— Посмотрите сюда, Петр Иванович, — Плеве указал сухим, тонким пальцем на Нижний Новгород и Астрахань, затем медленно провел линию вниз, к Баку. — Именно через эти точки Юнусов качает свое «теневое золото». Это его автономная, никому не подконтрольная кровеносная система. Пока она работает, пока она питает восточные рынки и держит на плаву веру в бумажный рубль, Витте плевать на любые наши циркуляры. Он чувствует себя хозяином, потому что у него есть «второе дно», до которого мы не можем дотянуться.

Рачковский, только что вернувшийся из затянувшейся командировки в Париж, выглядел безупречно: свежий, подтянутый, пахнущий дорогим табаком и успехом. Но за этой маской светского льва скрывался человек, знающий цену каждому слову в этом кабинете.

— Юнусов дьявольски осторожен, Ваше Высокопревосходительство, — негромко произнес Рачковский, склонившись над картой. — Мы проверяли его счета трижды. Он не нарушает закон, он его... обтекает, как вода обтекает камень. Его бухгалтерия чиста, как молитва в его мечети.

— Тогда создайте закон, который он не сможет обтечь, — Плеве резко выпрямился и сел за стол. В резком свете настольной лампы его лицо окончательно превратилось в застывшую маску инквизитора. — Мне не нужны аресты ради арестов, Петр Иванович. Громкий процесс над ахуном лишь сделает из него мученика и вызовет гнев Витте у Государя. Мне нужна полная, абсолютная дискредитация.

Плеве ударил ладонью по карте, прикрыв собой весь Каспийский регион.

— Свяжите его золото с революционным подпольем. Пусть Витте однажды утром узнает, что его верный «Восточный узел» спонсирует тех, кто печатает прокламации в Женеве и готовит бомбы в подвалах Москвы. Сделайте его токсичным. Юнусов должен стать прокаженным, к которому побоится прикоснуться даже сам министр финансов.

Рачковский выпрямился, и в его глазах блеснул хищный интерес. План Плеве был масштабнее простых полицейских провокаций. Это была хирургическая операция по отсечению Витте от его главного финансового ресурса.

— Понимаю, — Рачковский едва заметно улыбнулся. — Мы начнем «подкрашивать» его караванные пути. Немного заграничных траншей от эсеров, пара векселей, обналиченных через «Юнусов и Ко» для закупки типографских станков... Мы не станем ломать конструкцию. Мы просто отравим в ней воду.

Плеве кивнул, его взгляд снова стал отсутствующим, устремленным в ту самую «ледяную пустоту» будущего, которой он так боялся.

— К августу, Петр Иванович, — произнес он, — у меня на столе должно лежать досье, которое превратит «Золотое перо» Витте в улику по делу о государственной измене. Клещи должны сжаться мягко, но навсегда.

***

Вячеслав Константинович Плеве отодвинул тарелку с нетронутым сухарем. Аппетита не было — его, словно ржавчина сталь, медленно съедало предчувствие. В эти долгие, иссиня-черные зимние вечера 1903 года его всё чаще посещал один и тот же кошмар — холодное, математически выверенное видение будущего, которое он считал неизбежным, если не остановить запущенный Витте «золотой маховик».

В его видениях Россия больше не представала Священной Империей, удерживаемой молитвой и штыком. Она превращалась в бездушное, расчетливое Акционерное Общество «Россия», где величие измерялось не доблестью предков, а колонками цифр в годовом отчете.

— Сергей Юльевич строит не заводы и не мосты, — прошептал Плеве в морозную пустоту кабинета, где тени от икон казались живыми свидетелями его слов. — Он строит систему, в которой биржевая акция стоит выше присяги, данной перед алтарем.

В его представлении мир Витте был миром-подменой, где сословия — этот стальной, закаленный веками каркас государства — заменялись гибкими и скользкими «пакетами ценных бумаг». Плеве до физической тошноты пугало, что в этой новой реальности, пахнущей свежей типографской краской банкнот, губернатор незаметно превращается в управляющего провинциальным филиалом, боевой офицер — в наемного охранника чужого капитала, а сам Помазанник Божий — в декоративного Председателя правления, чья подпись на манифестах нужна лишь для того, чтобы успокоить мнительных иностранных кредиторов.

— Если русский мужик начнет молиться на золотой империал, он в тот же миг перестанет умирать за Царя, — Плеве сжал кулак так, что побелели костяшки, а старая кожа натянулась на суставах, как пергамент. — У акционера нет и не может быть Отечества. У него есть только норма прибыли. Сегодня ему выгодно быть верноподданным, а завтра, если парижская биржа пообещает на полпроцента больше за республику, он первым, не дрогнув лицом, потащит хворост к подножию престола.

Особенно его страшила анонимность этой новой, наползающей из Европы силы. В старой, понятной Плеве России, он знал врага в лицо: это был вольнодумец с запрещенной книгой, террорист с бомбой в саквояже или вероотступник. Но в «Акционерной Империи» Витте враг был везде и нигде. Это был «иностранный капитал», «рыночная конъюнктура», «трансграничный банковский консорциум». Нельзя арестовать тенденцию, нельзя отправить в ссылку котировку акций.

— Витте впустил в наш дом чужих, жадных богов, — думал Плеве, глядя на тусклый отблеск золоченого багета на стене. — И этот Юнусов со своим «Восточным узлом» — идеальный инструмент такого будущего. Человек без чина, без родовой памяти, без корней в этой земле, но с влиянием, которое уже сегодня сильнее и весомее приказов министра внутренних дел. Это и есть власть теней. Власть тех, кто владеет не землей, а долгами тех, кто на этой земле живет.

Для Плеве «золотой стандарт» был не финансовой реформой, а тихой революцией, совершаемой за конторками банков. Он видел, как вековые связи — личная верность дворянства, бездумная, почти животная преданность крестьянства — разъедаются невидимой кислотой наживы.

— Мы стоим на пороге времени, когда всё — от чести офицерского мундира до святости алтарной завесы — будет иметь свою ежедневную котировку, — Плеве тяжело поднялся и подошел к иконам в углу. — И если я не сломаю эту систему сейчас, пока она еще не окрепла, завтра мы все обнаружим, что империя уже продана с молотка за долги, а мы — лишь обманутые сторожа при чужом, заложенном добре.

Этот страх перед обесцениванием сакрального делал его беспощадным. Плеве понимал: чтобы победить Акционерное Общество, нужно вернуть страну в состояние, где золото теряет смысл. В состояние войны. Только в огне больших, очистительных потрясений золото плавится и превращается в мусор, а настоящую ценность сохраняет только твердая сталь и неподкупная верность.

— Пора разжечь это пламя, — прошептал он, касаясь холодного дерева иконы. — Пора напомнить им, что Россия — это храм, а не лавка.

Он повернулся к столу, где лежал проект закона о «чрезвычайных мерах по надзору за торговыми операциями». Клещи Порядка начали свое движение. Первым под их зубья должен был попасть Юнусов — человек, который научил восточное золото обходить государственные границы.


Август 1903 года. Санкт-Петербург.

Жара в то лето стояла небывалая, душная и липкая, предвещающая Петербургу не столько очистительную грозу, сколько долгое, изнурительное гниение. Воздух над Фонтанкой дрожал, пропитанный запахом пересохшего ила и нагретого гранита. Плеве сидел в своем кабинете, где даже распахнутые настежь окна не приносили облегчения; казалось, сама история замерла в этой неподвижной духоте, ожидая решающего толчка.

Дежурный адъютант вошел бесшумно, словно тень, и положил на зеленое сукно стола запечатанный конверт с личным вензелем Государя. Вячеслав Константинович вскрыл его медленно, почти торжественно, смакуя каждое движение ножа для бумаги, словно это был скальпель хирурга, наносящий решающий разрез.

Внутри был указ: Сергей Юльевич Витте освобождался от должности министра финансов и назначался на почетный, церемониальный, но фактически лишенный всякой реальной власти пост председателя Комитета министров.

— Свершилось... — негромко, почти благоговейно произнес Плеве.

Он поднялся и подошел к окну. Ему действительно казалось, что воздух в Петербурге в это мгновение стал чище, словно из него окончательно выветрился этот навязчивый, раздражающий Плеве запах типографской краски свежих облигаций и мазутный дух «прогресса». Великий «ледокол» Витте, десять лет беспощадно ломавший вековые льды русской жизни, наконец-то сел на мель, наскочив на невидимый риф монаршей воли. Его огни еще горели, он еще возвышался над горизонтом всей своей громоздкой массой, но машина была сломана, и пар больше не крутил винты.

Плеве чувствовал не просто политическую радость — его наполняло глубокое, почти религиозное удовлетворение человека, выполнившего высшее предназначение. Он искренне верил, что сегодня он спас Империю от окончательного превращения в бездушное Акционерное Общество. Без своего главного фанатика, без своего «математика-демона», золотой стандарт оставался лишь набором цифр, лишенным воли к расширению.

— Теперь вы — лишь тень, Сергей Юльевич, — прошептал Плеве в марево раскаленного города. — А тени имеют обыкновение исчезать, когда заходит солнце покровительства. И тех, кто прятался в вашей тени, мы тоже развеем по ветру.

В его уме мгновенно всплыл образ Юсуфа Юнусова. Если Витте был головой гидры капитализма, то Юнусов был её щупальцами, дотянувшимися до самых темных углов Востока. Без головы щупальца начнут метаться в поисках опоры, и именно в этот момент их нужно было отсечь.

— Рачковский был прав, — подумал Плеве, возвращаясь к столу. — Теперь, когда Витте в опале, «Восточный узел» лишился государственного иммунитета. Теперь каждый караван Юнусова — это не «доверие империи», а подозрительная операция частного лица, находящегося в разработке Департамента полиции.

Плеве взял карандаш и решительно перечеркнул на карте одну из линий, ведущих из Баку. Он знал, что в Министерстве финансов сейчас царит траур, а на бирже — паника. Но для него это был момент истины. Он планировал использовать это безвластие, чтобы начать генеральное наступление на «автономную кровеносную систему» Юсуфа.

— Мы вернем золото в кандалы, — Плеве нажал на звонок, и резкий звук прорезал душную тишину кабинета. — Мы напомним купцам, что хлеб важнее акций, а страх Божий — выше кредита.

Он ждал Рачковского. У того наверняка уже был готов план, как преподнести отставку Витте мусульманской общине и лично Юнусову так, чтобы они почувствовали под своими ногами не твердый каспийский берег, а тонкий, лопающийся лед.

***

Плеве нажал на кнопку звонка. Резкий, сухой звук, казалось, разорвал саму ткань горячего воздуха в кабинете. В дверях, словно материализовавшись из самого сумрака и пыли коридоров МВД, возник Рачковский. Он стоял неподвижно, и на его бледном лице, не знающем загара, не отразилось ни тени удивления.

— Вы уже знаете, Петр Иванович? — Плеве не оборачивался, его взгляд всё еще был прикован к бликам солнца на Фонтанке.

— Вести из Царского Села доходят до Фонтанки быстрее, чем успевает остыть чай в стакане вашего адъютанта, Ваше Высокопревосходительство, — Рачковский едва заметно поклонился, и в этом жесте было больше признания нового хозяина империи, чем простого этикета.

Плеве медленно подошел к столу, взял массивную папку с надписью «Восточный узел» и протянул её Рачковскому. Тот принял её обеими руками, и его длинные, тонкие пальцы хищно, почти с любовью коснулись потертой кожи переплета.

— Голова отсечена, — голос Плеве обрел металлическую твердость. — Теперь пора браться за руки. Юнусов больше не прикрыт министерским щитом, который делал его неуязвимым. Витте, находясь в своей почетной ссылке в Комитете министров, теперь не сможет защитить даже своего секретаря, не то что теневого банкира-иноверца.

Рачковский открыл папку на первой странице, где была подколота фотография Юсуфа, сделанная еще в Баку.

— Мы начнем с Нижнего Новгорода? — негромко спросил он. — Ярмарка в самом разгаре, там сейчас сосредоточены все основные потоки «Каравана». Одно подозрение в неплатежеспособности — и карточный домик Юнусова сложится сам собой.

— Начинайте везде, — Плеве сел за стол и снова взял перо, которое в его руке выглядело как стилет. — Я хочу, чтобы к весенним паводкам от этой «параллельной империи» Витте не осталось даже горькой памяти. Нам нужна абсолютно чистая, выжженная площадка перед тем, как заговорит настоящая сталь.

Плеве имел в виду не только жандармские сабли. Он говорил о Дальнем Востоке, где тучи сгущались всё сильнее. Для него разгром Юнусова был «тыловой зачисткой» перед большой грозой.

— У Юнусова в Нижнем сейчас находится Грюневальд, — добавил Рачковский, закрывая папку. — Этот немец опаснее самого ахуна. Он видит цифры сквозь бумагу.

— Тем лучше, — Плеве вывел на чистом листе фамилию «Юнусов» и обвел её двойной чертой. — Если Грюневальд увидит, как рушится его идеальный баланс, он сломается первым. Человек логики не переносит хаоса. А мы дадим им хаос в избытке.

Рачковский еще раз поклонился и исчез в дверях, оставив после себя лишь слабый аромат французского одеколона, который быстро растворился в запахе разогретого чернильного прибора.

Плеве снова остался один в душной тишине. Он чувствовал, как «Клещи Порядка» наконец-то коснулись живой плоти «Восточного узла». Первый поворот винта был сделан. Теперь оставалось лишь ждать, когда из-под пресса потечет не золото, а черная кровь предательства.


Глава 3. «Ярмарка тщеславия и страха»

Август 1903 года. Нижний Новгород. Нижегородская ярмарка.


Нижний Новгород в августе напоминал растревоженный муравейник, залитый расплавленным золотом закатного солнца. Огромная ярмарка, этот «карман России», гудела на тысячи голосов: здесь, на слиянии Волги и Оки, решалось, почем будет хлеб в Европе и сколько будет стоить хлопок в Бухаре. Воздух, густой и горячий, был пропитан ароматом чая, сырых кож, пряного астраханского балыка и вездесущей речной пыли.

Для Юсуфа Юнусова ярмарка всегда была местом силы. Здесь его «Восточный узел» обретал плоть: караваны из Персии, баржи из Астрахани и поезда из Ташкента сходились в одну точку. В павильоне торгового дома «Юнусов и Ко», выстроенном в строгом восточном стиле, ежеминутно заключались сделки, которые заставляли трепетать кассы местных банков.

— Хазрат, вы посмотрите на этот оборот, — Грюневальд, стоя у высокого конторского пульта, быстро перелистывал ведомости. Его пенсне азартно блестело. — За неделю мы обернули три миллиона. Даже в Петербурге не верят, что «золотой стандарт» может работать с такой скоростью. Вы стали королем Волги, Юсуф.

Юсуф сидел в глубине павильона, перебирая свои неизменные янтарные четки. Несмотря на успех, внутри него росло безотчетное беспокойство. Он чувствовал, как за этим праздничным шумом, за горами персидских ковров и ящиками индийского чая, сгущается невидимая тень.

— Короли живут недолго, Виктор Павлович, — негромко ответил Юсуф. — Вы заметили, что сегодня в порту наши баржи досматривали трижды? И не таможня, а жандармское управление.

Грюневальд хотел ответить, но в этот момент дверь павильона распахнулась. Вошел курьер, запыленный и бледный, протягивая запечатанный пакет с пометкой «Срочно. Из Гранд-Отеля».

Юсуф вскрыл конверт. Внутри была лишь короткая записка от Софьи, переданная по телеграфу.
«Машина сломана. Ледокол на мели. Папа говорит — время тишины закончилось. Береги себя».

Юсуф медленно положил листок на стол. В каюте павильона мгновенно стало холодно, несмотря на ярмарочный зной.

— Витте... отставлен, — произнес Юсуф, и его голос прозвучал как приговор.

Грюневальд замер с пером в руке. Клякса упала на безупречно чистую страницу гроссбуха, расплываясь черным пятном.

— Этого не может быть. Без него всё... всё это обрушится через неделю.

— Это уже обрушивается, — Юсуф подошел к окну, выходящему на Главный ярмарочный дом. — Посмотрите на улицу, Виктор Павлович.

Там, где минуту назад царила деловая суета, начиналось странное движение. Группы людей в штатском, но с безошибочной выправкой филеров Рачковского, быстро рассредоточивались по рядам. А у входа в Государственный банк, расположенный неподалеку, начала собираться толпа.

— Они пустили слух, — прошептал Грюневальд, вытирая пот со лба. — Они скажут, что Юнусов держался только на подписях Витте. Что наши векселя — это пустая бумага.

В этот момент в павильон ворвался Самед. Он больше не прятался на Обводном канале. На нем был добротный купеческий кафтан, но взгляд оставался взглядом палача.

— Мир вам, Хазрат! — Самед почти прокричал эти слова, чтобы его слышали в открытую дверь. — Слышали новости? Ваш покровитель в Петербурге теперь только председательствует на чаепитиях. А как же наши каспийские деньги? Говорят, банк перестал принимать ваши чеки?

Юсуф увидел, как проходящие мимо купцы замедлили шаг. Слово «банкротство» пронеслось по рядам быстрее, чем запах гари.

— Уходи, Самед, — Юсуф поднялся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который видел Макнил в Реште. — Мое золото обеспечено не только подписью Витте, но и моим словом.

— Ваше слово теперь стоит не дороже этого песка! — Самед швырнул на стол горсть медных пятаков. — Клещи сжимаются, Юсуф. Рачковский уже в городе. К вечеру ярмарка будет требовать вашу голову вместо процентов.

Начинался «Нижегородский разгром». Система, которую Юсуф строил три года, должна была пройти испытание на излом под ударами «Клещей Порядка» Плеве.

Юсуф смотрел на Самеда, и в его душе поднималась холодная, расчетливая ярость. Он видел, как за спиной провокатора, в проеме дверей, любопытные лица сменяются тревожными. Слух о падении «золотого министра» Витте распространялся по ярмарочным рядам со скоростью степного пожара.

— Ты принес медь туда, где привыкли считать золото, Самед, — Юсуф медленно вышел из-за стола, не сводя глаз с врага. — Уходи. Твои хозяева на Фонтанке плохо тебя учили: речная пыль может ослепить глаза, но она не может обесценить честное слово.

— Слово? — Самед сплюнул на ковер, и этот жест был подобен объявлению войны. — Завтра ваше слово не примет ни один извозчик на Волге. Посмотрите в окно, Хазрат. Клещи уже здесь.

В этот момент за стенами павильона раздался нарастающий гул. Это не был шум обычной ярмарочной торговли — это был рокот сотен голосов, охваченных внезапным, животным страхом за свои накопления. Толпа мелких вкладчиков, приказчиков и перекупщиков, державших свои крохи в «восточных траншах» Юнусова, начала стекаться к павильону.

— Грюневальд, закрывайте реестры! — распорядился Юсуф, не оборачиваясь. — Всю наличность в сейф. Никаких выплат до официального подтверждения из Петербурга. Если мы начнем выдавать деньги сейчас — нас разнесут в клочья через час.

Виктор Павлович действовал с быстротой автомата. Его пальцы, привыкшие к тишине министерских архивов, теперь лихорадочно запирали кованые ящики конторки.

— Юсуф, они лезут на террасу! — крикнул Грюневальд, указывая на тени, мелькавшие за тонкими восточными ширмами павильона. — Рачковский пригнал сюда «коней» из порта. Это не вкладчики, это погромщики!

Юсуф взял со стола свои янтарные четки и обмотал их вокруг кулака. В 1900 году в Реште он стоял под защитой мечети. Здесь, в Нижнем, его защитой были только тонкие стены павильона и авторитет, который Рачковский планомерно превращал в прах.

— Софья была права, — прошептал Юсуф. — Машина сломана. Но мы — не деталь в этой машине. Мы — сам механизм.

Он решительно направился к выходу на террасу. Он знал: если он не выйдет к толпе сейчас, если он спрячется за спиной Грюневальда, Плеве победит без единого выстрела.

— Вы сумасшедший! — Самед вжался в угол, увидев решимость в глазах ахуна. — Вас разорвут!

— Молись за мою душу, Самед, — бросил Юсуф, толкая тяжелые дубовые двери. — Потому что если я выживу, тебе не поможет даже твой Плеве.

Когда Юсуф вышел на террасу, гул толпы мгновенно сменился зловещей тишиной. Тысячи глаз — жадных, испуганных, гневных — уставились на него. Над ярмаркой висел тяжелый запах керосина и предчувствие крови. В первом ряду Юсуф заметил человека в сером котелке, который незаметно подал знак кому-то в толпе.

В следующую секунду в сторону павильона полетел первый камень.

Толпа у павильона «Юнусов и Ко» напоминала кипящую смолу — черная, вязкая, готовая вспыхнуть от малейшей искры. Речная пыль, поднятая тысячами ног, висела в воздухе, забивая легкие и делая солнечный свет багровым. Первый камень уже выбил витражное стекло над входом, и звук разбитого хрусталя послужил сигналом: толпа качнулась вперед.

— Где наше золото, ахун?! — надрывно кричал кто-то из первых рядов. — Витте сбежал, и ты бежишь?!

Юсуф стоял на террасе, его руки были сцеплены за спиной, а пальцы до белизны сжимали янтарные четки. Он видел в толпе лица Самеда и его людей — они умело дирижировали этим хаосом, подталкивая самых отчаянных к ступеням. Грюневальд, стоявший в дверном проеме, держал руку на рукояти револьвера, но Юсуф знал: один выстрел здесь превратит погром в резню.

Внезапно со стороны Окской набережной донесся тяжелый, ритмичный топот, перекрывший гул толпы. Это не было цоканье легких извозчичьих лошадей. Это был грохот тяжелых ломовых телег и храп мощных битюгов.

Толпа нехотя расступилась. Сквозь марево пыли прорвались три открытых экипажа, окруженные всадниками в черных черкесках. На груди у каждого поблескивали серебряные газыри, а за поясами — кинжалы с рукоятками из моржовой кости.

— Кочи... — пронесся по толпе суеверный шепот. — Лианозовские псы!

В центральном экипаже, небрежно откинувшись на кожаные подушки, сидел Степан Георгиевич Лианозов. Его белый костюм казался ослепительным в этом царстве копоти и грязи. В руках он держал массивную трость, которой лениво постукивал по борту кареты.

Экипаж замер прямо перед ступенями павильона, оттесняя провокаторов Самеда. Лианозов поднялся, и его хищный профиль заставил толпу отхлынуть на добрый сажень.

— Что за шум в моем кармане, господа? — голос Лианозова, усиленный тишиной, прозвучал сухо и властно. — Я приехал в Нижний купить немного шелка, а вижу, что вы пытаетесь купить себе пулю. Разве Юнусов кому-то отказал в выплате?

— Банк не принимает его чеки! — выкрикнул Самед, стараясь спрятаться за спинами мужиков.

Лианозов медленно повернул голову в его сторону.

— Банк Плеве не принимает, а мой банк — Лианозовский — принимает их по номиналу. Юсуф-хазрат, я привез вам немного «ликвидности» из Баку. Говорят, каспийская нефть сегодня в цене выше, чем жандармское терпение.

По его знаку всадники-кочи сбросили с телег тяжелые, кованые сундуки. С глухим звоном они упали на мостовую. Один из них раскрылся от удара, и на серый булыжник Нижнего Новгорода, сверкая в лучах заката, хлынул поток золотых десятирублевок — тот самый «золотой запас» Лианозова, который он вывел из-под надзора Плеве еще в июле.

— Хазрат! — крикнул Грюневальд, выбегая на террасу. — В этих сундуках два миллиона! Мы можем начинать выплаты!

Юсуф посмотрел на Лианозова. Тот едва заметно подмигнул. Нефтяной король не просто привез деньги — он привез свою армию и свой вызов Плеве. В эту минуту на Нижегородской ярмарке официально родилась третья сила.

— Открывайте двери! — голос Юсуфа зазвучал так, что его услышали в самых дальних рядах. — Готовьте реестры! Мы будем платить каждому. Но помните: золото Лианозова не любит грязных рук. Тот, кто бросил камень, не получит ни гроша.

Толпа замерла. Самед, поняв, что «Клещи Порядка» наткнулись на каспийскую сталь, начал медленно растворяться в переулках. Битва за Ярмарку была выиграна, но Юсуф знал: это лишь начало. Лианозов подошел к нему на террасе, пахнущий дорогим коньяком и нефтью.

— Витте на мели, Юсуф, — тихо произнес он, глядя на то, как кочи открывают второй сундук. — Но мы с вами еще поплаваем. Персия ждет своих денег, а Плеве пусть подавится своей «священной бедностью».


Глава 4. «Тень Ливадии»
Сентябрь 1903 года. Крым. Ливадия — Санкт-Петербург.


Пока на Нижегородской ярмарке оседала пыль, а Лианозовские «кочи» подсчитывали патроны, в Ливадийском дворце царила тишина, пропитанная ароматом морской соли и поздних роз. Государь любил Крым за его покой, но именно здесь, вдали от столичного шума, Плеве решил нанести свой следующий удар.

Вячеслав Константинович прибыл в Ливадию с докладом, который он готовил три недели. В его портфеле лежали не просто отчеты о беспорядках в Нижнем, а фотографии тех самых сундуков Лианозова и списки людей, получивших выплаты.

— Ваше Величество, — Плеве стоял перед Николаем II на открытой террасе, перед ними расстилалось безмятежное, ослепительно синее Черное море, чья гладь казалась неподвижной в лучах полуденного солнца. — Нижний Новгород показал нам нечто большее, чем просто панику вкладчиков. Он показал нам возникновение «государства в государстве».

Государь, медленно помешивая чай, поднял глаза на министра.

— Вы говорите о Юнусове, Вячеслав Константинович? Витте уверял меня, что этот ахун — опора нашего влияния на Востоке.

— Был опорой, пока за ним стоял закон, — голос Плеве был мягок, но в нем слышался металл. — Но в Нижнем закон представлял не Ваш жандармский полк, а частная армия нефтепромышленника Лианозова. Юнусов раздавал золото, которое не числится в казначействе. Это золото, Ваше Величество, пахнет не лояльностью, а независимостью. Если завтра эти люди решат, что их интересы важнее интересов Престола, у них уже есть всё: свои банки, своя армия и свой проповедник.

Николай II нахмурился. Слово «независимость» всегда действовало на него болезненно.

— Что вы предлагаете?

— Обрезать нити, — Плеве подал Государю приказ о создании «Особого комитета по делам восточного кредита». — Нам нужно передать все счета Юнусова под прямой контроль МВД. Мы не станем его арестовывать. Мы просто сделаем так, чтобы ни один его рубль не мог двинуться без моей подписи. Это вернет золото в лоно Империи.


В то же время. Санкт-Петербург. Большая Морская.

В офисе Юсуфа на Большой Морской окна были плотно занавешены. Победа в Нижнем не принесла облегчения. Грюневальд лихорадочно сверял списки.

— Юсуф, Лианозов спас нас на ярмарке, но он подставил нас под статью о мятеже, — Грюневальд бросил перо на стол. — Плеве подает это как частный заговор. Витте в Ливадию не пустили. Мы отрезаны.

Юсуф сидел в кресле, глядя на свои разбитые в кровь костяшки пальцев — след той самой драки в павильоне.

— Лианозов дал нам время, Виктор Павлович. Но Плеве превращает это время в петлю. Он ждет, когда мы совершим ошибку. Он хочет, чтобы мы начали прятать деньги. И тогда он назовет это хищением.

В дверь кабинета вошла Софья. Она была в дорожном платье, её лицо было бледным, но в глазах светилась решимость.

— Папа вернулся из Царского Села, — тихо произнесла она. — Он сказал, что Плеве победил. Государь подписал указ о ревизии «Восточного узла». Завтра здесь будут аудиторы МВД.

Юсуф поднялся.

— Значит, «Клещи Порядка» сомкнулись. Грюневальд, вызывайте Лианозова. Если они хотят ревизии — они её получат. Но мы покажем им только то, что они способны понять. Настоящее золото «Омеги» должно уйти еще глубже в тень. Пора активировать каналы, о которых не знает даже Витте.

Октябрь 1903 года. Санкт-Петербург. Тайная квартира на Островах.

Пока официальный Петербург обсуждал ревизию в Министерстве финансов, Юсуф Юнусов ехал в закрытой карете в сторону Каменного острова. Дождь, мелкий и холодный, превращал набережные в скользкие ленты, а свет редких фонарей дрожал в лужах, словно разбитое золото.

Место встречи выбрал Лианозов. Это был неприметный особняк, скрытый за густыми зарослями засыпающего сада. Здесь не было швейцаров в ливреях, только два молчаливых «кочи» у дверей, чьи руки привычно покоились на рукоятях кинжалов.

Степан Георгиевич ждал в кабинете, где единственным источником света был камин. На столе стоял початый графин коньяка и лежала карта Дальнего Востока, исчерченная синими стрелками — морскими путями к Порт-Артуру.

— Проходите, Хазрат. Забудьте о чае, сегодня нам понадобится нечто покрепче, — Лианозов плеснул янтарную жидкость в бокал и пододвинул его Юсуфу. — Плеве в Ливадии не просто пил вино. Он убедил Государя, что наши каспийские счета — это пороховой погреб под Зимним дворцом.

Юсуф сел напротив, не прикоснувшись к бокалу. Его лицо, осунувшееся за последние недели, казалось высеченным из серого камня.

— Грюневальд говорит, что ревизоры МВД уже вскрыли наши архивы в Астрахани. Они ищут не недостачу, Степан Георгиевич. Они ищут повод объявить нас агентами влияния.

— Они ищут оправдание для войны, Юсуф, — Лианозов подался вперед, и его глаза хищно блеснули в отсветах пламени. — Плеве нужна «маленькая победоносная война» с Японией, чтобы смыть позор «золотого гниения» Витте. И знаете, на чьи деньги он собирается её вести? На наши. Ревизия — это лишь предлог, чтобы национализировать «Восточный узел» и превратить наши векселя в военные кредиты.

Юсуф медленно перебирал четки. Звук сталкивающихся бусин в тишине кабинета напоминал тиканье часового механизма.

— Война обнулит «золотой стандарт» за полгода. Если Япония ударит по флоту, рубль рухнет быстрее, чем вы успеете выкачать баррель нефти.

— Именно поэтому мы должны действовать в обход Плеве, — Лианозов положил на карту тяжелую ладонь. — У меня есть каналы в Лондоне и Тегеране, которые не видит Рачковский. Я предлагаю объединить ваш «Завет» Витте с моими нефтяными контрактами. Мы создадим «черный фонд» в Швейцарии. Плеве заберет наши конторы здесь, в России, но мы сохраним контроль над каспийским транзитом снаружи. Мы станем тенью, которую нельзя арестовать.

Юсуф поднял взгляд. Он понимал: Лианозов предлагает ему окончательно перейти черту. Это был уже не бизнес и даже не политика Витте. Это был путь изгнания и тайной власти.

— Вы предлагаете мне стать предателем в глазах закона, чтобы спасти само дело?

— Я предлагаю вам стать Хранителем, Хазрат, — Лианозов встал и подошел к окну, за которым шумел дождь. — Потому что когда старая Россия сгорит в огне войны, выживут только те, у кого в руках будет ключ от её хранилища. Витте — это прошлое. Мы с вами — это то, что останется от будущего.

В эту ночь в заброшенном особняке на Островах был заключен пакт, о котором Рачковский не узнает даже через десять лет. Два человека, один — движимый верой, другой — жаждой власти, решили построить свою империю на обломках той, что Плеве так яростно пытался спасти своей «бронёй».


Глава 5. «Крах паритета»

27 января 1904 года. Санкт-Петербург.

Зима в тот год была лютой, с сухими, черными морозами, от которых трескался гранит на набережных. Но город не чувствовал холода — его трясло в лихорадочном ознобе. Весть о ночной атаке японских миноносцев на Порт-Артур ворвалась в Петербург внезапно, словно ледяной вал, сокрушивший хрупкую витрину «золотого благополучия».

Юсуф стоял у окна своего кабинета на Большой Морской. За стеклом, в сизом мареве ранних сумерек, Невский проспект напоминал встревоженный муравейник. Газетчики надрывно кричали о вероломстве «макак», а у дверей банков уже начали выстраиваться первые очереди — те самые акционеры, о которых с такой брезгливостью размышлял Плеве.

— Это конец, Хазрат, — Грюневальд вошел без стука. Он не снимал пальто, и на его плечах еще лежал нерастаявший снег. — Биржа открылась обвалом. Государственные облигации летят в бездну. «Золотой стандарт» продержался ровно до первого выстрела.

Юсуф медленно обернулся. Его лицо за эти месяцы ожидания войны стало сухим и жестким, как старинный пергамент.

— Плеве получил свой «очистительный пожар». Теперь он попытается согреть у него руки, сжигая нас.

— Он уже начал, — Грюневальд положил на стол телеграмму. — Час назад Плеве подписал указ о введении «особого финансового режима». Все операции «Восточного узла» приостановлены «до выяснения обстоятельств военной необходимости». Наши счета в Государственном банке заблокированы.

Юсуф взял в руки перо, но не стал писать. Он смотрел, как на кончике золотого острия дрожит капля чернил — густая и темная, как каспийская нефть.

— Лианозов был прав, Виктор Павлович. Старый мир рухнул ночью в Порт-Артуре. Теперь мы должны активировать наш «черный фонд». Плеве думает, что он запер золото в казне, но он запер там только бумагу. Наше доверие на Востоке не зависит от того, сколько кораблей мы потеряли на Желтом море.

В кабинет стремительно вошла Софья. Она была в меховой накидке, её дыхание прерывалось от бега.

— Юсуф, папа прислал курьера. Рачковский получил приказ на арест Грюневальда. Тебя пока не трогают — Плеве боится волнений в магометанской общине перед лицом войны. Но Виктору нужно исчезнуть сейчас же.

Грюневальд лишь поправил пенсне, его лицо осталось бесстрастным.

— Я готов, Хазрат. Списки агентов и ключи от швейцарских счетов у меня. Я уйду через Финляндию. Софья Николаевна, ваш отец... он действительно прислал предупреждение или он просто хочет очистить поле для Рачковского?

Софья замерла. Вопрос Грюневальда ударил точно в цель. Она посмотрела на мужа, и в этой минутной тишине, под грохот проезжающих по Морской военных патрулей, Юсуф впервые увидел тень сомнения в её глазах.

— Езжайте, Виктор Павлович, — негромко произнес Юсуф. — Если Николай Николаевич играет против нас — мы узнаем об этом в Париже. Если за нас — он спасет вам жизнь. Сейчас у нас нет времени для подозрений, у нас есть время только для маневра.

Когда Грюневальд исчез в боковой двери, Юсуф подошел к Софье и взял её за руки.

— Война — это великое обнуление, Софи. Плеве думает, что он сломал наш узел. Но он не понимает, что теперь мы — единственные, кто сможет купить этой империи шанс на спасение, когда её золото закончится. Храни «Браунинг» поближе. Теперь враг не в Персии. Враг — в каждом министерском кабинете.

Софья почувствовала, как тепло его рук контрастирует с ледяным холодом тех слов, что он произнес.

— Значит, мы больше не строим мосты, Юсуф? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Мы строим крепость из векселей и компромата? Если враг в кабинетах, то их вера — это не патриотизм, а страх перед банкротством.

Она высвободила одну руку и коснулась тяжелой рукояти пистолета, спрятанного в потайном кармане.

— Плеве считает, что война спишет всё. Но война — это еще и огромные подряды. Кто-то должен поставлять уголь, сталь и хлеб. Если мы возьмем под контроль поставки, министры сами приползут к нам за «спасением».

Юсуф кивнул, глядя на карту империи, где границы уже казались не линиями на бумаге, а трещинами на фарфоре.

— Именно. Пока они делят чины и медали, мы заберем под себя логистику. Но нам нужен свой человек в Комиссии по снабжению, который будет сообщать о каждом шаге Плеве раньше, чем чернила высохнут на его приказах.

Дуэль в Комитете министров

Витте тяжело опустил ладони на сукно стола. В этом зале, где когда-то решались судьбы великих реформ, теперь пахло пылью и застарелым страхом. Мариинский дворец молчал, словно затаив дыхание перед бурей.

— Вы не понимаете, Вячеслав Константинович, — голос Витте сорвался на хрип, эхом отразившись от высоких сводов «склепа». — Война на востоке за два месяца сожрала больше, чем мы накопили за год. Если мы продолжим печатать «кредитки», не обеспеченные золотом, мой золотой стандарт превратится в мусор за считанные недели. Мы строили фундамент десять лет, а вы превращаете его в пушечное мясо!

Плеве медленно поднял глаза. В полумраке зала, куда едва пробивался серый свет петербургских сумерек, его лицо казалось высеченным из кости мамонта — неподвижным и мертвенно-белым.

— Фундамент, Сергей Юльевич, нужен для того, чтобы на нем стояла Империя, а не для того, чтобы банкиры в Париже сладко спали, — чеканя каждое слово, произнес Плеве. — Ваше золото — лишь инструмент. Если для спасения престижа короны нам нужно сжечь ваши бумажки, мы их сожжем. И если Юсуф со своими «персидскими связями» думает, что сможет диктовать нам условия через биржу... он глубоко заблуждается.

Витте почувствовал, как в груди закипает бессильная ярость. Он знал: Плеве метит не только в экономику, он метит в саму сеть, которую они так долго плели.

— Вы ищете врагов в карманах, — Витте подался вперед, — в то время как настоящий враг уже стоит за дверью этого зала. Когда у солдата в окопе не останется патронов, потому что их не на что купить, он придет не к Юсуфу. Он придет к вам.

Плеве едва заметно усмехнулся, и эта гримаса была страшнее любого гнева.

— Чтобы солдат не пришел ко мне, — тихо ответил министр внутренних дел, — у него должен быть образ врага пострашнее. И я его ему дам.

Плеве медленно выдержал паузу, наслаждаясь тем, как Витте бледнеет от осознания масштаба катастрофы.

— Мы назначим виновных, Сергей Юльевич. И это будут не ваши абстрактные «рыночные силы». Народ не понимает дефицита бюджета, но он прекрасно понимает, почему хлеб подорожал, а золото утекает за кордон. Оно утекает в карманы тех, кто не считает Россию своей колыбелью. Все эти Юсуфы, Грюневальды и прочие «космополиты» от финансов...

Он сделал эффектный жест рукой, будто смахивая невидимые крошки со стола.

— Когда толпе станет нечего есть, я укажу им на особняки тех, кто нажился на ваших реформах. Мы национализируем их активы «на нужды фронта». Это будет двойной удар: мы пополним казну и выпустим пар народного гнева. Ваша «золотая сеть» станет их удавкой.


Витте почувствовал, как по спине пробежал холодок. Плеве предлагал не просто политику, он предлагал грабеж государственного масштаба, прикрытый патриотизмом.
— Вы сумасшедший, Вячеслав Константинович, — прошептал Витте. — Вы не просто обнуляете счета, вы поджигаете дом, чтобы согреться.

***

Юсуф, получив весточку от Витте о планах Плеве, лишь холодно прищурился. Он знал: в мире больших денег слово стоит дороже золота, а позор — разрушительнее пули.

— Плеве хочет сделать нас «чужими»? — Юсуф бросил записку в камин. — Что ж, тогда мы напомним Европе, на чьи деньги эта Империя строит свои броненосцы. Софи, готовь депешу в Париж. Нам нужен «L'Aurore» и «Le Figaro».

Через три дня европейские газеты взорвались заголовками. Статьи, оплаченные из тайных фондов Юсуфа, не просто критиковали Плеве — они рисовали образ «дикого министра», который готовит в России масштабный погром капиталистов, чтобы скрыть банкротство короны.

Эффект был мгновенным:

Парижская биржа вздрогнула. Французские держатели русских облигаций начали массово избавляться от бумаг, опасаясь «варварской конфискации».

Министерство финансов Франции направило Петербургу неофициальный, но жесткий запрос: правда ли, что частная собственность иностранных инвесторов более не защищена законом?

Николай II получил отчет о том, что новый заем, жизненно необходимый для войны, оказался под угрозой срыва из-за «неуклюжих заявлений» МВД.

Плеве оказался в ловушке: любая его попытка тронуть «инородцев» теперь выглядела как подтверждение худших слухов и вела к немедленной финансовой изоляции России.

— Теперь он не может нас арестовать, не обрушив кредит всей страны, — Софи захлопнула свежий номер газеты. — Мы превратили его в политического прокаженного для Запада.

Но Плеве не был бы собой, если бы не подготовил ответный ход. Чтобы вернуть доверие Царя, ему нужна была быстрая и громкая победа, способная затмить финансовый скандал.

***

Плеве понимал: на шахматном поле финансов Юсуф его переиграл, но у министра внутренних дел оставался последний аргумент — террор. Чтобы очистить пространство вокруг Государя и вырвать почву из-под ног «финансовой клики», ему нужно было убрать того, кто служил мостом между деньгами и властью.

Его выбор пал на Виктора Павловича Грюневальда, который как раз направлялся в Париж с секретным поручением от Витте и Юсуфа.

Сцена переносится на перрон Варшавского вокзала. Раннее утро, колючий снег бьет в лицо. Грюневальд, подняв воротник пальто, уже стоял на подножке вагона, когда из толпы носильщиков вынырнул человек в сером шинельном сукне.

Раздался не грохот выстрела, а странный, сухой хлопок. Плеве решил не использовать револьвер — это выглядело бы как работа полиции. Он использовал тех, кого сам же и «выращивал» в подполье — боевое крыло эсеров, которое находилось под плотным колпаком его осведомителей.

Грюневальд медленно осел на грязный снег. В его саквояже лежали векселя и списки французских кредиторов, которые должны были стать страховкой Юсуфа.

— Сделано, — прошептал исполнитель, исчезая в дыму паровоза.

Весть об убийстве Грюневальда достигла особняка Юсуфа через час. Софи увидела, как Юсуф, обычно невозмутимый, медленно сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Юсуф понял, что ситуация стала критической. Убийство доверенного лица Витте и Юсуфа было ясным сигналом о том, что они могут стать следующими целями. Напряжение в воздухе ощущалось физически. Юсуф должен был действовать быстро и решительно, чтобы защитить себя и Витте.


Глава 6. Парижский ультиматум

Париж встретил Юсуфа не огнями кабаре, а ледяным приемом в кулуарах министерства финансов на улице Риволи. Смерть Грюневальда эхом отозвалась в банковских домах Ротшильдов и «Лионского кредита».

— Вы рискуете, Юсуф, — произнес мсье Кассель, поправляя пенсне. — Ваши газетные статьи напугали держателей ренты. Если Россия объявит дефолт или начнет «экспроприации», о которых вы писали, французский кабинет падет вместе с русским золотым стандартом.

Юсуф выложил на стол папку, которую Грюневальд не успел довезти. Она была забрызгана бурой кровью — Плеве не знал, что у Виктора Павловича был дубликат, спрятанный в подкладке шинели.

— Это не просто бумаги, мсье. Это списки личных счетов Плеве и его приближенных в ваших банках. Деньги, которые они выводили, пока Витте строил Транссиб. Если через сорок восемь часов французские банки не заморозят эти счета по подозрению в «незаконном происхождении», я опубликую доказательства того, что новый русский заем пойдет не на пушки, а на подкуп французских депутатов.

Юсуф блефовал, но блефовал по-крупному. Он ставил на кон отношения двух империй.

— Вы требуете невозможного, — выдохнул Кассель. — Это дипломатический скандал. Плеве — министр внутренних дел!

— Плеве — труп, который еще не знает, что он мертв, — отрезал Юсуф. — Либо Франция отказывает ему в «тихой гавани», либо завтра на Парижской бирже начнется паника, какой не видели со времен Панамского скандала.

***

Юсуф нажал на самый чувствительный нерв Европы — на кошелек. Французские банкиры, почуяв запах жареного и взглянув на окровавленные бумаги, решили, что лояльность к одному министру не стоит краха всей биржи.

Через сорок восемь часов в Петербурге разразился тихий, но сокрушительный гром.

Плеве вошел в свой кабинет в МВД, намереваясь подписать приказы о новых арестах, но его встретил начальник охранного отделения с лицом цвета мела.

— Вячеслав Константинович... Секретные фонды. Наши счета в Париже и Цюрихе... они заблокированы. Официальная формулировка — «проверка происхождения средств на предмет связи с террористическими ячейками».

Плеве застыл. Его «черная касса», на которую содержались провокаторы, двойные агенты и боевики-наемники, в одночасье превратилась в бесполезные цифры. Без наличного золота и французских франков его агентурная сеть начала рассыпаться: информаторы требовали выплат, а наемники не желали работать в долг.

В это же время в Париже Юсуф стоял на балконе отеля «Риц», наблюдая за суетой на Вандомской площади.

— Рычаг сработал, Софи, — произнес он в трубку телефона. — Плеве теперь — капитан тонущего корабля, которому нечем платить матросам. Он будет метаться, он станет совершать ошибки.

— Он станет опасен как раненый зверь, — ответил голос Софи из далекого Петербурга. — Юсуф, он уже знает, кто перекрыл ему кислород. Из министерства вышел приказ: «Взять Юсуфа и его окружение при пересечении границы. Живыми или мертвыми».

Юсуф усмехнулся.

— Чтобы взять меня, ему нужно сначала купить билет на поезд, а у него теперь даже на извозчика может не хватить.

Однако Плеве, доведенный до отчаяния финансовым удушьем, решается на ва-банк: он отдает приказ о немедленной конфискации активов «Британско-Персидского банка» в Петербурге, обвиняя его в финансировании революции.

Юсуф понимал: Плеве — это не просто человек, это часть системы, и выкорчевать его можно только руками самой системы. Прямой конфликт сделает из Юсуфа преступника, но если удар нанесет Витте, это станет «очищением рядов».

***

Витте вошел в кабинет Николая II в Царском Селе не с докладом о финансах, а с кожаной папкой, полученной через курьера из Парижа. Внутри были не только списки счетов, но и оригиналы директив, подписанных Плеве, в которых он санкционировал «контролируемые» теракты для поддержания в стране атмосферы страха.

— Ваше Величество, — голос Витте дрожал от искреннего негодования, — мы боремся с крамолой, но мой коллега, Вячеслав Константинович, эту крамолу выращивает сам. Вот доказательства: он платил тем самым людям, которые бросали бомбы. Он обкрадывал казну, чтобы содержать армию убийц, которые подчиняются только ему.

Император долго смотрел на подпись Плеве под приказом о финансировании «боевых групп». Для Николая II, ценившего верность превыше всего, это было предательством сакральной власти.

— Если Франция узнает, что наш министр внутренних дел — главный спонсор террора на собственные же займы... — Витте сделал паузу, — нам больше не дадут ни сантима. Россия окажется в изоляции, которой не знала со времен Крымской войны.

В этот момент в кабинет Витте в Петербурге ворвались жандармы Плеве, чтобы наложить арест на его архивы, но было поздно. Указ об отставке Плеве уже был подписан карандашом Государя.

***

Плеве, оставленный всеми, сидел в своем пустом кабинете. Его «золотая удавка» затянулась на его собственной шее. Финансовая блокада Юсуфа лишила его преданности подчиненных, а бумаги Юсуфа лишили его милости монарха.

— Мы победили? — спросила Софи, встречая Юсуфа на тайной квартире в Гельсингфорсе, через которую он возвращался в Россию.

— Мы убрали фигуру с доски, — Юсуф посмотрел на серое финское небо. — Но Плеве был лишь симптомом. Теперь, когда «узел» развязан, империю ждет либо хаос, который он сдерживал страхом, либо новая эпоха. И я боюсь, что хаос наступит раньше.

Глава 7. Гром на Измайловском

Юсуф и Софья сидели в закрытом экипаже, припаркованном в одном из переулков неподалеку от Варшавского вокзала. Юсуф смотрел на часы. Он знал, что сегодня Плеве едет с докладом в Царское Село. И он знал то, чего не знал министр: те самые боевики, которых Плеве раньше подкармливал через двойных агентов, теперь вышли из-под контроля. Без парижских денег «связующие нити» Азефа лопнули.

— Ты уверен, что не хочешь остановить это? — тихо спросила Софья, глядя на проезжающую мимо карету Плеве. Министр сидел за стеклом, прямой и бледный, словно уже забальзамированный.

— Остановить? — Юсуф горько усмехнулся. — Софи, я просто перестал оплачивать его счета. История сама допишет финал. Плеве думал, что он — кукловод, но забыл, что куклы тоже хотят крови, когда кукловод перестает их кормить.

В 9 часов 30 минут утра карета Плеве поравнялась с гостиницей «Варшавская» на Измайловском проспекте. Молодой человек в фуражке железнодорожника — Егор Созонов — отделился от толпы.

Всё произошло в считанные секунды. Рывок, взмах руки, и тяжелый сверток, начиненный гремучим студнем, влетает прямо в окно министерской кареты.

Взрыв был такой силы, что в домах на два квартала вокруг вылетели стекла. Огромный столб черного дыма поднялся над проспектом.

Юсуф вздрогнул, когда звук удара докатился до их экипажа. Он не отвел глаз. Из облака дыма вынырнули обломки того, что мгновение назад было символом имперского порядка: щепки, обрывки мундира и колесо, катящееся по мостовой.

— «Великое обнуление» свершилось, — произнес Юсуф, закрывая шторку окна. — Плеве мертв. Теперь у Империи нет ни денег, ни «железной руки».

— Теперь у Империи есть только мы, — добавила Софья, и в её голосе Юсуф впервые услышал не холод, а настоящий страх перед будущим.

***

Смерть Плеве сорвала печать с ящика Пандоры. На смену «железному министру» пришел либеральный Святополк-Мирский, и над Петербургом, скованным страхом, повеяло обманчивой, робкой «весной». Но политические оттепели не греют солдат в окопах: казна зияла пустотой, а кольцо японской осады вокруг Порт-Артура сжималось, как стальная удавка.

Сергей Витте вернулся в гущу событий триумфатором, чьи прогнозы сбылись до последней запятой. Однако этот триумф имел горький привкус. За спиной великого реформатора теперь стояла тень Юсуфа — человека, чей капитал стал единственным искусственным дыханием для задыхающейся империи. Витте вновь обрел голос в кабинетах, но его перо на государственных актах теперь двигала не только воля государя, но и холодный расчет его главного кредитора.

Юсуф смотрел на суету в министерствах с усталой усмешкой игрока, который уже знает финал партии.

— Мир — это не отсутствие войны, Софи, — произнес он, наблюдая за тем, как Витте собирает чемоданы для поездки за океан. — Мир — это возможность пересчитать оставшиеся патроны и сменить кредиторов. Мы едем в Портсмут не за честью. Мы едем, чтобы купить России право на существование по сходной цене.

***

Юсуф понимал: каждый день войны — это не только тысячи жизней, но и миллионы золотых рублей, которые безвозвратно сгорают в топках броненосцев. Плеве мертв, но его «маленькая победоносная война» превратилась в огромную черную дыру.

— Софи, если мы не остановим это сейчас, в России не останется ничего, кроме пепла и долгов, — Юсуф стоял у карты Дальнего Востока в своем петербургском кабинете. — Армия деморализована, флот заперт, а в Париже на нас смотрят как на безнадежного банкрота.

Он принял решение стать «невидимым посредником». Официальная дипломатия зашла в тупик — царь не хотел признавать поражения. Значит, мир должен быть навязан через финансовое удушение обеих сторон.

Юсуф начинает сложную многоходовую комбинацию:

За кулисами в США: Он связывается с американскими банкирами (через Якоба Шиффа), которые кредитуют Японию. Его цель — убедить их, что продолжение войны сделает Японию слишком сильной и неуправляемой в Тихом океане.

Витте как таран: Юсуф убеждает Сергея Юльевича, что только мир может спасти его «золотой стандарт». Витте должен стать официальным лицом переговоров, в то время как Юсуф подготовит их экономический фундамент.

Ультиматум короне: Юсуф через подставных лиц дает понять императорскому двору: новых займов во Франции не будет до тех пор, пока не начнутся мирные консультации.

— Ты хочешь купить мир? — спросила Софья, помогая ему шифровать телеграмму в Портсмут.

— Я хочу купить время, — ответил Юсуф. — Россия сейчас — это больной человек в горящем доме. Сначала нужно потушить пожар, а потом разбираться с диагнозом.

***

Юсуф понимал: японская делегация в Портсмуте чувствует себя хозяевами положения лишь до тех пор, пока верит, что у России пустые карманы и сломленный дух. Чтобы сбить спесь с барона Комуры, нужно было разыграть спектакль, достойный лучших подмостков Парижа и Петербурга.

Операция «Стальная вуаль»

— Софи, — Юсуф развернул на столе свежую вырезку из Financial Times, — если мы будем просить мира, они нас оберут. Если мы заставим их бояться продолжения войны — они сами предложат нам скидку.

Юсуф запустил маховик грандиозной дезинформации:

По его приказу через доверенных лиц в Сибирском банке была организована фиктивная переброска «золотого запаса» на восток. На узловых станциях агенты Юсуфа демонстративно «проговаривались» иностранным корреспондентам о неисчерпаемых ресурсах империи, якобы спрятанных в недрах Урала.

В ведущих европейских и американских изданиях начали выходить статьи о «Втором дыхании русского медведя». Журналисты (не бесплатно) описывали свежие корпуса, которые якобы формировались в глубине России и были вооружены по последнему слову техники на личные средства консорциума «патриотичных банкиров».

Юсуф задействовал свои связи в телеграфных агентствах. По дипломатическим каналам в Токио поползли слухи: Витте едет в США не за миром, а лишь для того, чтобы предъявить ультиматум перед началом масштабного контрнаступления, на которое «таинственные инвесторы» уже выделили миллиард франков.

В Портсмуте, когда Витте вошел в зал переговоров, он держался не как побежденный, а как человек, у которого за спиной стоит бездонная казна.

— Мы не заплатим ни копейки контрибуции, — твердо произнес Сергей Юльевич, следуя сценарию Юсуфа. — Если Японии нужны деньги — пусть попробует взять их в бою. У нас хватит золота, чтобы кормить армию еще пять лет. А хватит ли у вас дыхания, господа?

Японская делегация застыла, словно изваяния из слоновой кости. В наступившей тишине зала заседаний было слышно лишь сухое, резкое шуршание — это барон Комура нервным, почти судорожным жестом раскрыл и тут же сложил свой веер. В его глазах, обычно непроницаемых, как омуты, промелькнула тень сомнения: за самоуверенностью Витте он внезапно увидел не отчаяние проигравшего, а холодный блеск штыков, еще не вынутых из ножен.

В ту же секунду за тысячи миль от Портсмута, на биржах Токио, невидимые весы качнулись. Телеграфные ленты, разносившие слухи о «таинственном спонсоре русского реванша», подействовали на инвесторов как ледяной душ.

Лихорадочное возбуждение от «быстрой победы» сменилось трупным холодом осознания: Япония, истощенная до предела, стоит на пороге войны на истощение с противником, чьи карманы внезапно оказались бездонными. Котировки японских военных займов дрогнули и поползли вниз, увлекая за собой уверенность микадо в легком триумфе. Мираж сокрушительного разгрома России таял, обнажая зловещий оскал затяжного конфликта, в котором золото Юсуфа могло оказаться весомее, чем вся доблесть самурайского флота.

— Барон, — негромко произнес Витте, наслаждаясь моментом, — время работает на тех, кто может позволить себе ждать. Мой секундомер заведен на годы. А ваш?

Глава 8. Портсмутская партия
Август 1905 года. Портсмут, Нью-Гэмпшир.

Отель «Вентворт-бай-зе-Си» напоминал роскошный военный лагерь, где вместо пушек гремели пробки от шампанского, а вместо штыков разили острые перья журналистов.

Юсуф не входил в официальную делегацию Витте. Он прибыл в США на собственной яхте, встав на рейде так, чтобы флаг его финансового дома был виден из окон японских переговорщиков. Пока Витте изнурял барона Комуру дипломатическими дуэлями, Юсуф развернул ту самую «Стальную вуаль».

— Пойми, Софи, — Юсуф стоял на палубе, вглядываясь в берег сквозь дымку сигары. — Витте играет роль «честного бедняка с принципами». Я же играю роль «безумного богача, готового сжечь мир ради азарта». Японцы должны поверить, что их победа — это лишь временная заминка в моей бухгалтерии.

В это время в холлах отеля его агенты вкрадчиво шептали американским банкирам:

— Вы ставите на Японию? Опасно. У Юсуфа в трюмах больше золота, чем во всем банке Токио. Он только что перевел аванс Круппу за новую артиллерию для русской армии. Вы уверены, что хотите быть на стороне проигравших в войне на истощение?

Японский разведчик в ливрее официанта, подслушавший этот разговор, немедленно доложил Комуре: «Русские не ищут мира. Они ищут передышки, чтобы ударить с новой силой, оплаченной частным капиталом».

Блеф Юсуфа сработал слишком хорошо. Николай II в Петербурге, окрыленный слухами о «неисчерпаемых ресурсах», присылает Витте телеграмму: «Ни пяди земли, ни рубля контрибуции. Если японцы не согласны — прерывайте переговоры».

Ситуация превратилась в прогулку по лезвию бритвы. Юсуф создал иллюзию мощи, но эта иллюзия стала слишком убедительной: она ослепила Петербург и загнала Токио в угол.

Теперь это не переговоры, а патовая ситуация в золоченой клетке: Япония, чьи ресурсы выпиты войной до дна, не могла позволить себе вернуться домой без трофеев — это означало бы политическое харакири для всей делегации. Но и Россия, подогреваемая из Петербурга призрачными надеждами на «миллиард Юсуфа», внезапно уперлась, как гранитная скала. Витте оказался между молотом императорского упрямства и наковальней японского отчаяния.

Мираж, возведенный Юсуфом, стал слишком осязаемым. Его «стальная вуаль» теперь не просто скрывала пустоту казны, она душила саму возможность компромисса. Если японцы не получат хотя бы формальной компенсации, они бросятся в последнюю, самоубийственную атаку. Если Витте уступит хоть пядь — Николай II сочтет это предательством при наличии «бездонных ресурсов».

— Мы пересолили это блюдо, Софи, — Юсуф мерил шагами каюту, слушая рокот прибоя. — Я хотел сделать Японию сговорчивой, а в итоге сделал нашего Государя безумным. Мы построили великолепный мост из тумана, но он не выдержит веса мирного договора.

***

— Всё, Витте. Хватит слов, — Юсуф резко хлопнул ладонью по столу, заваленному черновиками договоров. — Комура думает, что мы торгуемся. Он ждет, когда мы начнем предлагать рубли вместо жизней. Покажите ему, что нам не жалко ни того, ни другого.

На следующее утро Портсмут содрогнулся от новости: русская делегация прекращает переговоры.

Это был идеально срежиссированный хаос. В холле отеля «Вентворт» выросли горы чемоданов с гербами Российской империи. Слуги демонстративно выносили сундуки, швейцары суетились, заказывая экстренный поезд до Вашингтона. Витте, с лицом, застывшим как маска ледяного безразличия, вышел к прессе.

— Мы предложили мир, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Япония предпочла продолжение разорения. Мой государь велел мне вернуться к делам более насущным, чем выслушивание чужих аппетитов.

В этот момент в игру вступил Юсуф. Он стоял на веранде отеля, нарочито громко обсуждая по телефону с Лондоном «фрахтование новых судов для переброски сибирских корпусов». Барон Комура, наблюдавший за этой сценой из окна, видел, как рушится его последняя надежда на контрибуцию.

— Они уезжают, барон, — прошептал секретарь японской делегации. — Если они уедут, завтра наши банки закроются.

В Токио в это время творилось безумие: узнав о срыве переговоров, биржевые спекулянты начали топить японскую иену. Блеф Юсуфа об «бесконечных ресурсах» России сработал как детонатор.

За десять минут до отхода поезда, когда Витте уже держался за поручень вагона, на перрон вылетел запыхавшийся секретарь Комуры.

— Просим... просим вернуться! — задыхаясь, прокричал он. — Барон согласен на ваши условия. Никакой контрибуции. Сахалин... Сахалин разделим.

Витте медленно повернул голову к Юсуфу, стоявшему в тени вокзального навеса. Юсуф едва заметно кивнул, выпуская облако дыма.

Победа была одержана. Портсмутский мир был подписан на условиях России, вопреки всем законам логики и военного дела.

— Мы спасли Империю от позора, Юсуф, — произнес Витте вечером, когда чернила на договоре высохли.

— Мы просто купили ей еще немного времени в кредит, Сергей Юльевич, — ответил Юсуф. — И теперь мне очень интересно, как мы будем объяснять Государю, что «миллиард», которым мы пугали японцев, существует только в моем воображении.


Глава 9. Ледяное дыхание «Весны»


Возвращение из Америки не было похоже на триумф. Многодневный переход через океан на лайнере «Кайзер Вильгельм II» превратился для Витте и Юсуфа в затяжное ожидание приговора. Радиограммы из Петербурга приходили скупые и холодные. Пока мир славил Витте как «чемпиона мира», в кулуарах Царского Села его уже окрестили предателем.

Когда они, наконец, сошли на берег и добрались до столицы, Петербург встретил их не цветами, а свинцовым небом и колючей изморозью.

Аудиенция в Гатчине была похожа на похороны. Николай II принял их в небольшом кабинете, заваленном военными картами.

— Поздравляю вас, граф, — произнес император, и в слове «граф» Витте услышал неприкрытое презрение. — В народе уже шутят, что вы привезли нам мир, наполовину обрезанный, как тот остров, что вы отдали японцам. «Граф Полусахалинский» — звучное имя, не правда ли?

Витте стоял, низко склонив голову, а Юсуф, замерший у тяжелых портьер, видел, как пальцы императора нервно барабанят по столу. Блеф «Стальной вуали» обернулся против них: государь, уверовав в «неисчерпаемые ресурсы», о которых трубила мировая пресса, теперь считал, что его лишили законной победы.

— Вы убедили меня, что казна пуста, — продолжал Николай, глядя в окно на заснеженный парк.

— Но если у нас есть средства на новые броненосцы, о которых пишет лондонская «Таймс», значит, вы просто поспешили сдаться. Вы и ваш... финансовый гений.

Он мельком взглянул на Юсуфа. В этом взгляде не было благодарности — только подозрение, что банкир купил мир для своих нужд, а не для славы России.

***

Выйдя из Гатчинского дворца после ледяного приема у Императора, Витте выглядел так, словно постарел на десять лет. Снежная крупа била в стекла кареты, когда они возвращались в Петербург.

— Он нас не слышит, Юсуф, — прошептал Витте, глядя на темнеющие леса. — Он верит в свою божественную миссию и в штыки. Он не понимает, что золото, которое мы «сэкономили» в Портсмуте — это последняя соломинка.

— Если он хочет штыков, он их получит, — Юсуф поправил перчатку. — Но штыки — плохая опора, когда под ногами зыбучий песок.

Юсуф понимал: если монарх больше не считает его союзником, значит, монарху нужно показать, что бывает, когда союзники уходят в тень. Он оставил Витте у его особняка и приказал кучеру ехать на Выборгскую сторону. Там, в клубах пара и запахе дешевого табака, созревала иная сила — священник Георгий Гапон.

Юсуф не верил в молитвы, но он верил в эффектную драму. Он тайно спонсировал Гапона, надеясь использовать его как инструмент давления на Двор. Но в канун воскресенья он почувствовал: процесс вышел из-под контроля. Гапон возомнил себя новым пророком, а охранка, напуганная и дезориентированная после смерти Плеве, решила преподать черни «кровавый урок».

9 января. Утро.

Петербург замер. Город казался вымершим, если бы не отдаленный, нарастающий гул, похожий на шум прилива. Тысячи людей с иконами и портретами Царя стекались к центру, веря, что их услышат.

Юсуф стоял у окна своего кабинета в особняке на Английской набережной. Он видел, как по мосту рысью прошли кавалерийские части. На столе стоял нетронутый бокал коньяка.

Первый залп у Нарвских ворот эхом отозвался в его бокале — едва заметная вибрация заставила янтарную жидкость дрогнуть.

— Началось, — негромко произнес он, когда в комнату вбежал бледный курьер с первыми вестями о расстреле.

Юсуф не шелохнулся. В его голове уже щелкали костяшки счетов. Он знал: мертвый Гапон станет иконой, которую он не сможет контролировать, но живой и обязанный ему жизнью поп — это политический капитал, который еще не раз выстрелит в Лондоне или Париже.

— Софи! — резко обернулся он к тени у двери. — Мои люди на площади?

— Ждут сигнала, — ответила она, проверяя затвор «Браунинга». — Если Гапон уцелеет в первой волне, они вытащат его из толпы.

— Пусть вытащат, — Юсуф наконец взял бокал и сделал глоток. — Нам нужно, чтобы этот «святой» заговорил по-французски на страницах «Le Figaro». Если Царь решил стрелять в своих подданных, я сделаю так, чтобы каждый выстрел стоил ему миллиарда франков на бирже.

Шум толпы у Нарвских ворот сменился утробным, животным воем. Первый залп не разогнал людей — он пригвоздил их к месту шоком. Юсуф видел из окна, как над толпой, словно раненая птица, качнулся большой выносной крест.

— Пора, — бросил он через плечо.
Его люди — десяток бывших егерей, переодетых в серые рабочие шинели — работали в самом эпицентре ада. Когда прогремел второй залп и передние ряды рухнули на окровавленный снег, Гапон застыл, ослепленный блеском штыков. В его глазах отражалось крушение мира.

— Сюда, отче! К стене! — рявкнул один из наемников Юсуфа, наваливаясь на священника всем телом.

Это не было мягким спасением. Гапона буквально вжали в кирпичную кладку, закрывая от пуль щитом из человеческих тел. Пока кавалерия разворачивалась для атаки, наемники Юсуфа, работая локтями и прикладами спрятанных обрезов, пробили коридор в обезумевшей толпе.

Гапона потащили через проходной двор в узкий Обводный переулок, где за сугробом ждал невзрачный закрытый возок. Священника швырнули внутрь, как мешок с овсом. Дверца захлопнулась, отсекая крики умирающих.

В полумраке возка Гапон увидел Юсуфа. Тот сидел неподвижно, сложив руки на набалдашнике трости. На его лице не было ни тени сострадания — только холодный расчет патологоанатома.

— Вы... вы видели? Они стреляли в иконы! — Гапон забился в углу, его ряса была забрызгана чужой кровью.

— Я видел, как умирает ваша вера, Георгий, — негромко произнес Юсуф, протягивая ему фляжку.

— Но ваша жизнь теперь принадлежит не богу и не народу. Она принадлежит мне. Царь только что выписал вам пропуск в историю, но подпись под ним поставлю я.

Юсуф постучал в стенку кучеру.

— В убежище. И подготовьте телеграф. Завтра утром весь мир должен узнать, что «апостол свободы» чудом спасся из лап «Николая Кровавого».

Глава 10. Глас вопиющего в Женеве

Гапон сидел в кресле, укрыв ноги пледом. Его взгляд всё ещё оставался блуждающим, но голос, благодаря наставлениям Юсуфа, обрел металлическую твердость пророка. Перед ним сидели корреспонденты The Times, Le Figaro и New York Herald. Юсуф стоял в тени за портьерой, наблюдая за тем, как его инвестиция начинает приносить политические дивиденды.

— Вы спрашиваете, что я видел? — Гапон подался вперед, и его бледное лицо в свете ламп казалось ликом со старой иконы. — Я видел, как Бог покинул Россию вместе с первым залпом. Я вел их с крестом, а их встретили свинцом. Николай больше не царь. Он — Каин, убивший своих братьев!

Каждое слово, тщательно отрепетированное с Юсуфом накануне, ложилось в блокноты журналистов как детонатор.

— Россия — это банкрот, — продолжал Гапон, глядя прямо в камеру фотографа. — Не только моральный, но и финансовый. Не давайте этому режиму ни одного франка. Каждое ваше золото превращается в пулю, летящую в сердце русского рабочего!

Юсуф вышел к Гапону, когда журналисты разошлись.

— Вы были великолепны, Георгий. Вы только что сделали для свержения самодержавия больше, чем все террористы за десять лет. Вы обрушили их кредит.

— Я сказал правду, — прошептал Гапон, пряча дрожащие руки.

***

Слова Гапона, разнесенные телеграфом по всем столицам мира, подействовали на европейские биржи как серия точных артиллерийских ударов. Юсуф наблюдал из Женевы, как выстроенная им «финансовая западня» захлопывается с оглушительным лязгом.

Эффект «Интервью Гапона» превзошел самые смелые ожидания:
На следующее утро парижская биржа открылась в атмосфере паники. Котировки русских государственных облигаций, этого «священного золота» французских рантье, рухнули на двенадцать пунктов за час. Рядовые вкладчики, еще вчера верившие в незыблемость империи, в ужасе штурмовали банковские конторы, требуя немедленно избавиться от «кровавых бумаг». Юсуф видел, как капитал, копившийся десятилетиями, превращается в пепел под давлением одной лишь страшной правды, сказанной изгнанником.

В Елисейском дворце воцарилось ледяное молчание. Французское правительство, скованное яростью общественного мнения, официально приостановило все переговоры о новом «военном» займе. Россия в одночасье превратилась в политического прокаженного; кошельки Европы застегнулись на все замки, оставляя Петербург наедине с его пустой казной и нарастающим бунтом.

Витте, получив экстренную депешу из Европы, долго смотрел на цифры падения курса, которые больше напоминали сводку потерь в проигранном сражении. Он понял всё без слов: Юсуф не просто нанес удар — он перерезал последнюю артерию, по которой в империю еще поступал кислород иностранных денег. «Золотой стандарт», гордость всей его жизни, теперь висел на волоске, который Юсуф держал в своих руках.

Юсуф сложил газету и посмотрел на Софи.

— Витте думал, что государством управляют из кабинетов, — негромко произнес он. — Он забыл, что в наш век кабинет министра находится там, где печатаются биржевые сводки. Теперь, когда у Царя не осталось денег даже на жалование жандармам, он начнет торговаться по-настоящему.

Юсуф понимал: время дипломатических реверансов истекло. Империя напоминала огромный броненосец с пробоиной ниже ватерлинии, а он был единственным, кто держал руку на кране, откачивающем воду.

***

Витте стоял посреди своего кабинета, сжимая в руках расшифровку последних торгов из Парижа. Вид у него был затравленный. Когда дверь распахнулась и вошел Юсуф — спокойный, безупречно одетый, принесший с собой запах дорогого табака и женевской уверенности, — Сергей Юльевич лишь бессильно указал на груду телеграмм.

— Это конец, Юсуф. Армия в Маньчжурии требует пайка, железные дороги стоят, а в казне... там только пыль и портреты предков Государя. Париж не дает ни су.

Юсуф медленно подошел к столу и положил на него тонкий лист бумаги.

— Париж не дает денег «Николаю Кровавому», Сергей Юльевич. Но Париж с удовольствием даст их «Николаю-Освободителю», даровавшему народу конституцию.

— Вы с ума сошли! — ахнул Витте. — Государь скорее отречется, чем подпишет это.

— Значит, он отречется на руинах, — отрезал Юсуф. — У вас есть ровно три дня. Либо вы везете в Петергоф текст Манифеста о свободах и Государственной Думе, либо я официально объявляю дефолт по всем обязательствам моих банков в России. Это вызовет эффект домино. Через неделю вы не сможете заплатить даже дворцовой охране.

Юсуф подался вперед, его глаза сузились.

— Манифест или дефолт, граф. Третьего пути нет. Мои люди в Европе уже готовы нажать на кнопку. Если завтра к полудню Государь не примет вас с проектом реформ, послезавтра он проснется в стране, где рубль стоит дешевле бумаги, на которой он напечатан.

Витте посмотрел на Юсуфа с суеверным ужасом. Он понял, что перед ним не просто банкир, а человек, который только что приставил золотой пистолет к виску трехсотлетней династии.

***

Витте, пошатываясь, направился к выходу. Ему предстояла самая тяжелая поездка в жизни — в Петергоф, к императору, который ненавидел само слово «парламент».

Юсуф остался в кабинете. Он подошел к окну и увидел, как внизу, по набережной, марширует патруль.

— Ну же, Николай Александрович, — прошептал он. — Выбирайте. Честь или выживание. Я назначил очень высокую цену за ваш покой.

***

Николай II сидел за столом, который казался ему сейчас плахой. В кабинете стоял тяжелый запах ладана и застоявшегося воздуха — государь не велел открывать окна, чтобы не слышать тревожных гудков с Балтийского завода.

Напротив него стоял Витте. Сергей Юльевич дышал тяжело, его огромная фигура загораживала свет лампы. Он только что закончил читать последний отчет из Парижа, присланный Юсуфом.

— Ваше Величество, — голос Витте дрожал, — если перо не коснется бумаги сейчас, к утру у нас не будет ни армии, которой нужно платить, ни полиции. Юсуф остановил все транзакции. Мы — банкроты в осажденной крепости.

Николай поднял глаза. В них не было гнева, только бесконечная, ледяная усталость.

— Вы принесли мне этот лист, граф, как приносят приговор, — тихо произнес монарх. — Вы и ваш... финансовый гений, который прячется в тени. Вы думаете, что свободу можно выторговать, как партию пеньки в порту?

Он взял золотую ручку, но медлил, глядя на текст, где слова «Государственная Дума» казались ему кощунством над самой сутьтью власти.

— Я подпишу, — Николай резко придвинул бумагу. — Но знайте: этой подписью я не спасаю Россию, я лишь даю ей право на агонию. И раз вы заставили меня капитулировать перед вашим золотом, я оставлю за собой право на защиту моего народа... от таких, как вы.

Перо скрипнуло по пергаменту, оставляя размашистый след: «Николай».

Как только Витте, не скрывая торжества, попятился к выходу, император нажал на кнопку звонка. В кабинет вошел генерал Трепов — человек с лицом из камня и глазами охотника.

— Манифест подписан, Дмитрий Федорович, — бросил Николай, не глядя на него. — Либералы будут праздновать. Дайте им этот день. А вечером... вечером покажите им, что такое народный гнев. Пусть «истинные русские люди» объяснят господам банкирам, чья это земля. Охране приказано не вмешиваться.

Трепов коротко поклонился. Он всё понял. Манифест был костью, брошенной собакам, а погром должен был стать намордником.

Глава 11. Ликвидация «патриотов»

Манифест был подписан, но Петербург не успокоился. Он замер в ожидании расплаты.

Юсуф сидел в своем кабинете, когда Софи вошла, не снимая пальто. На её лице играли отблески зари, которая в октябре в Петербурге всегда казалась кровавой.

— Витте празднует, — сухо произнесла она, бросая на стол утренний листок «Правительственного вестника». — Он считает, что спас монархию. А Трепов тем временем раздает патроны в полицейских участках. Николай подписал бумагу, Юсуф, но он не подписал нам мир.

Юсуф взял листок, пробежал глазами по тексту Манифеста и медленно скомкал его.

— Этот пергамент стоит ровно столько, сколько золота в моем подвале, — ответил он. — Царь не просто уступил, он затаил обиду. А обида самодержца всегда конвертируется в погромы. Он выпустил «Черную сотню», чтобы обнулить нашу победу кровью.

В этот момент за окном раздался звон разбитого стекла — первый, пробный удар камня о витрину соседнего магазина. Следом докатился гул, в котором не было радости свободы, а лишь утробная ярость толпы, ищущей виноватых в своем унижении.

Юсуф встал и подошел к сейфу, но не за деньгами. Он достал тяжелый «Маузер» и проверил обойму.

— Конституция закончилась, не успев начаться, Софи. Теперь начинается аудит. Раз Царь решил играть «в народный гнев», мы покажем ему, сколько стоит лояльность его охранки, когда в игру вступают наши капиталы.

Юсуф смотрел, как за окном догорает Петербург, и в этом пламени он видел не хаос, а всего лишь очистку баланса.

— Софи, — он не обернулся, но она услышала в его голосе холод, от которого сводило челюсти. — Манифест — это вексель, который Царь решил аннулировать при помощи погромов. Трепов думает, что он играет в «народную волю», но он просто разбрасывает спички в пороховом погребе.

Юсуф достал из ящика стола список. Это не были имена должников. Это были адреса конспиративных квартир, где кураторы «Черной сотни» раздавали сегодня водку и инструкции.

— Они хотят крови? — Юсуф наконец повернулся, и в тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из серого гранита. — Мы дадим им кровь. Но не ту, на которую они рассчитывали. Мы не будем защищать витрины. Мы ударим по кассе.

***

Этой ночью Юсуф перестал быть банкиром. Он стал ликвидатором. Пока толпа, ведомая провокаторами Трепова, ломилась в заколоченные двери лавок, «егеря» Юсуфа работали в спину.

Наемники Юсуфа, действуя двойками, вырезали «десятников» погромщиков прямо в подворотнях, когда те отходили за новой порцией спиртного. Без вожаков толпа превратилась в стадо, которое не знало, куда бежать.

Пока горела Гороховая, люди Софи вынесли из подожженного полицейского участка папки с именами осведомителей. Теперь Юсуф владел не только золотом, но и душами тех, кто должен был его арестовать.

Юсуф лично вышел на балкон, когда к его особняку подкатила карета Витте. Сергей Юльевич был бел как полотно.

— Юсуф, город в огне! Трепов потерял контроль!

— Нет, Сергей Юльевич, — Юсуф спокойно перезарядил револьвер и убрал его за пояс. — Трепов просто не учел инфляцию. Завтра порядок в городе буду наводить я. На свои деньги и по своим законам. А Царь... Царь пусть привыкает к мысли, что его штыки теперь подчиняются моему чеку.

Юсуф посмотрел на догорающее зарево над Невой и пригубил остывший кофе.

***

Через неделю после «Кровавой сделки» Петербург затих. Улицы были выметены, витрины вставлены, а на Гороховой больше не пахло гарью — только мокрым гранитом и дорогим парфюмом из проезжающих экипажей. Манифест 17 октября стал реальностью, но в его тени выросла новая вертикаль власти.

Юсуф сидел в своем обновленном кабинете. Перед ним лежала та самая папка из охранного отделения — промокшая, обгоревшая по краям, но бесценная. В ней были не просто имена; в ней была страховка его будущего.

Софи вошла без стука, одетая в дорожный костюм. Она положила на стол свежий номер «Таймс».

— Витте назначен председателем Совета министров. Он шлет тебе благодарности и просит о новом транше для стабилизации рубля.

Юсуф даже не поднял глаз от документов.

— Витте — это фасад, Софи. Красивый, портированный фасад на здании, которое держится на моих сваях. Царь думал, что переиграет нас погромами, но в итоге он просто помог нам зачистить поле от конкурентов.

Он встал, подошел к окну и посмотрел на шпиль Петропавловской крепости.

— Мы не просто купили право быть законом. Мы стали тем самым «узлом», который Плеве мечтал разрубить. Теперь, чтобы выжить, этой империи придется дышать через нас.

— А если они снова попробуют нас обнулить? — Софи коснулась рукояти пистолета, который теперь стал её постоянным аксессуаром.

Юсуф обернулся, и на его губах заиграла та самая холодная улыбка, с которой он когда-то начинал эту партию в Персии.

— Пусть пробуют. Но теперь за каждый выстрел в нашу сторону они будут платить не золотом, а собственной короной. Узел затянут так туго, Софи, что любая попытка его разрезать приведет к удушению всей страны.

Он поднял свой бокал, в котором отражалось холодное петербургское небо.

— За тишину, Софи. За самую дорогую тишину в истории.

Глава 12. «Галстук для банкира»

— Пётр Аркадьевич Столыпин, — Юсуф медленно произнес имя, пробуя его на вкус, словно крепкий табак. — Саратовский губернатор, который усмирил крестьян без единого реверанса в сторону либералов. Теперь он министр внутренних дел. И он, Софи, не похож на Плеве. Тот был фанатиком порядка, а этот — фанатик России.

Софи, чистившая пистолет у камина, подняла глаза.

— Фанатики опасны тем, что их нельзя купить, Юсуф. Их можно только переубедить или устранить.

— Купить Столыпина нельзя, ты права, — Юсуф подошел к окну. — Но его можно кредитовать. Он хочет разрушить общину и создать класс собственников. Ему нужны миллиарды, чтобы переселить миллионы людей за Урал и дать им плуги. А казна, как мы знаем, после войны с Японией напоминает решето.

В это время в министерских коридорах уже шептались о «столыпинских галстуках» и его жесткой манере общения с Думой. Столыпин искал опору, но не в старой аристократии, которая его презирала, а в тех, кто готов был строить империю на фундаменте из стали и хлеба.

Первая встреча:

Аудиенция была назначена в доме на Аптекарском острове. Столыпин встретил Юсуфа стоя. Высокий, с окладистой бородой и пронзительным взглядом, он не предложил гостю сесть.

— Мне сказали, вы — тот человек, который держит ключи от сейфов Парижа, — начал Столыпин без предисловий. — Скажу прямо: мне плевать на ваши интриги с Витте. Мне нужны деньги на земельную реформу. И мне нужно, чтобы ваши банки перестали играть на понижение рубля каждый раз, когда я разгоняю очередную шайку террористов.

Юсуф улыбнулся — это был достойный противник.

— Пётр Аркадьевич, я готов дать вам эти деньги. Но взамен я хочу, чтобы мой банк стал официальным оператором Крестьянского поземельного банка.

Столыпин прищурился.

— Вы хотите зарабатывать на переселенцах?

— Я хочу, чтобы они были должны мне, а не революции, — отрезал Юсуф.

Юсуф понимал: Столыпин — это не гибкий Витте и не капризный Николай. Это таран. Если он добьется успеха, Россия станет слишком монолитной для того, чтобы в ней могли безнаказанно играть финансовые боги. Такому человеку нужно было показать цену его жизни до того, как он почувствует себя неуязвимым.

***

12 августа 1906 года.

Дача Столыпина на Аптекарском острове была наполнена суетой приемного дня. Юсуф сидел в своем экипаже за два квартала до места, поглядывая на карманные часы. Софи, сидевшая напротив, видела, как в толпе прохожих мелькнули трое молодых людей с тяжелыми портфелями.

— Это они, — негромко произнесла она. — Максималисты. В тех портфелях не бумаги, Юсуф. Там смерть. Охранка знает?

— Охранка спит, Софи. Я позаботился, чтобы нужные люди сегодня ушли на обед чуть раньше, — Юсуф оставался пугающе спокойным. — Столыпин должен понять: между ним и бездной стоит не верность жандармов, а моя осведомленность.

Раздался взрыв такой силы, что лошади Юсуфа встали на дыбы. Грохот разорвал тишину летнего дня, над Аптекарским островом поднялся столб рыжего дыма и пыли. Дача министра превратилась в руины за секунду.

Юсуф вышел из экипажа. Он не бежал — он шел размеренным шагом через толпу обезумевших людей, мимо изуродованных тел и обломков.

Столыпин был жив. Весь в известковой пыли, с окровавленным лицом, он стоял среди обломков своего дома, прижимая к себе раненых детей. В его глазах не было страха — там была ярость, которая вот-вот должна была превратиться в закон.

Юсуф подошел к нему почти вплотную. Вокруг суетились выжившие охранники, но Юсуфа никто не остановил — он выглядел как призрак из иного мира.

— Пётр Аркадьевич, — негромко произнес Юсуф, глядя на разрушения. — Ваши враги не умеют считать. Они потратили пуд динамита там, где хватило бы одной подписи на банковском чеке.

Столыпин поднял на него тяжелый взгляд.

— Вы знали? — прохрипел он.

— Я догадывался, — Юсуф протянул ему чистый шелковый платок. — Но теперь вы видите: казна не защитит вас от бомбы. А я — могу. Ваша реформа требует денег, а ваша жизнь требует тишины. Я готов обеспечить и то, и другое. Но цена выросла.

Глава 13. Триединый расчет

— Вы живы, Пётр Аркадьевич, и это — ваш единственный актив на сегодня, — Юсуф окинул взглядом догорающие обломки дачи. — Но чтобы дожить до реализации ваших реформ, вам придется принять мои условия. Все три.

Юсуф развернул перед Столыпиным карту, которую достал из внутреннего кармана пальто.

— Ваша земельная реформа в Сибири захлебнется, если переселенцы будут гнить на станциях. Казна не потянет расширение Транссиба. Мой консорциум берет на себя все железные дороги к востоку от Урала. Мы строим — вы даете нам право на бессрочную эксплуатацию и добычу ископаемых в полосе отчуждения. Фактически, Сибирь станет моей частной территорией, а вы получите лояльных крестьян.

Столыпин посмотрел на своих растерянных охранников.

— Ваша Охранка дырява, как старое сито, — продолжал Юсуф. — Отныне вашу безопасность обеспечивают мои люди. Бывшие егеря, которые не подчиняются МВД. Они будут вашей тенью. Они будут проверять каждый ваш обед и каждого просителя.

Столыпин понял: это не охрана, это конвой. Юсуф будет знать о каждом его вздохе раньше, чем об этом узнает жена.

— И последнее, — Юсуф понизил голос. — Я знаю, где штаб-квартира максималистов, приславших к вам этих смертников. К утру они все будут висеть в петлях. Я дам вам эту «громкую победу» над террором, чтобы Дума аплодировала вашему мужеству. А вы взамен подпишете указ о передаче мне эксклюзивного права на государственные подряды по перевооружению армии.

Столыпин долго молчал, вытирая кровь с лица шелковым платком Юсуфа. Он понимал, что продает не себя, а независимость будущего правительства. Но глядя на свою раненую дочь, которую уносили на носилках, он медленно кивнул.

— Хорошо, Юсуф Александрович. Берите всё. Но если вы обманете Россию...

— Россия — это я, Пётр Аркадьевич, — перебил его Юсуф. — А обманывать самого себя — слишком плохая инвестиция.

Столыпин стал самым могущественным премьером в истории, но за его спиной всегда стояла тень Юсуфа. Реформы пошли семимильными шагами, но каждый пуд сибирского зерна и каждый штык новой армии теперь приносил процент в банк на Садовой.

Глава 14. Двуглавый расчет

1907–1910 годы стали временем, которое позже назовут «золотым веком тандема». В Петербурге шутили, что у России теперь две головы: одна думает о Боге и пашне, а вторая — о процентах и пушках. Николай II, запертый в Царском Селе под охраной верных (как он думал) людей, фактически превратился в живой символ, чья подпись лишь легитимизировала решения, принятые за закрытыми дверями особняка Юсуфа.

— Вы строите слишком быстро, Пётр Аркадьевич, — Юсуф лениво перелистывал отчеты о строительстве второй колеи Транссиба. — Крестьяне еще не успели привыкнуть к собственности, а вы уже требуете от них товарного зерна.

— У нас нет времени на привычки, — Столыпин, стоя у карты, резко очертил углем круг вокруг Владивостока. — Если через пять лет мы не завалим Европу хлебом, а Восток — сталью, нас сожрут. Мне нужны ваши деньги для переселенцев.

— Деньги будут, — Юсуф поднял глаза. — Но взамен я забираю монополию на экспорт. Весь хлеб Сибири пойдет через мои элеваторы. Я не просто кредитую вашу реформу, Пётр Аркадьевич. Я становлюсь её единственным бенефициаром.

Столыпин сжал кулаки, но промолчал. Он знал, что каждый «столыпинский вагон» оплачен векселем банка Юсуфа.

***

— Информация, Софи, — это единственный актив, который не подвержен инфляции, — Юсуф медленно помешивал сахар в тонком фарфоре, не глядя на разложенные перед ним сводки. — Столыпин думает, что управляет страной через циркуляры. Он не понимает, что судьба реформ решается не в министерствах, а в спальнях и за закрытыми дверями клубов, где министры снимают свои мундиры.

Софья кивнула, поправляя воротник строгого платья. Её проект — «Школа Теней» — за три года превратился в самый эффективный механизм империи. Это не были вульгарные шпионки. Это были безупречные леди, владевшие тремя языками, искусством каллиграфии и умением слушать так, что собеседник забывал об осторожности.

 «Пансион Святой Анны на Каменном острове официально числился благотворительным заведением для дочерей обедневших офицеров. На деле же это была кузница кадров Юсуфа. Софья лично отбирала девушек, обладавших не только красотой, но и холодным, аналитическим умом.

Их учили не только танцам, но и криптографии; не только этикету, но и психологии допроса. Через год эти "ласточки" разлетались по Петербургу. Одна становилась личным секретарем в управлении железных дорог, другая — гувернанткой в семье великого князя, третья — доверенной стенографисткой в канцелярии Столыпина.

Линия контроля работала безупречно:

Когда в 1908 году группа гвардейских офицеров задумала "дворцовый переворот", чтобы вернуть Николаю абсолютную власть, Юсуф узнал об этом раньше, чем заговорщики успели купить револьверы. Софья просто прислала каждому из них копию его долговых расписок. Заговор растаял в тумане, не дойдя до первой встречи.

Каждое решение о новых тарифах или закупках за рубежом Юсуф знал за неделю до публикации. Это позволяло его банкам играть на бирже с хирургической точностью. Он не угадывал будущее — он его инсценировал.

Даже железный Петр Аркадьевич не заметил, как его личный адъютант начал присылать отчеты в особняк Юсуфа. Столыпин был окружен людьми, чья лояльность была куплена не присягой, а векселями и секретами, которые Софья бережно хранила в своем сейфе».

— Они называют это "столыпинской весной", — Софья подошла к окну, глядя на огни города. — Но это весна в оранжерее, Юсуф. Стеклянные стены которой держим мы.

— И стены начинают трещать, — Юсуф отставил чашку. — Пётр Аркадьевич решил, что он сам стал архитектором. Он подал Государю проект национализации внешней торговли. Он хочет забрать у нас ключи от амбара, Софи. Он забыл, что амбар построен на моих костях.

***

Витте был мастером финансового маневра, но Пётр Аркадьевич Столыпин играл в другую игру. К 1911 году его проект «Национального кредита» стал для Юсуфа и Софьи не просто вызовом, а объявлением войны.

Столыпин осознал, что пока частные банки (подконтрольные Юсуфу) держат монополию на кредитование переселенцев и армии, государство остается заложником их прибыли. Его план был беспощаден:

Столыпин подготовил законопроекты о расширении полномочий Государственного банка и реорганизации Крестьянского поземельного банка. Он хотел превратить их в единую мощную машину, которая выдавала бы ссуды напрямую, минуя посредников в лице Юсуфа.

Премьер планировал создать государственную сеть элеваторов и железных дорог, чтобы зерно (главное золото империи) продавалось в Европу не через синдикаты Юсуфа, а через государственные ведомства.

Проект предусматривал постепенное замещение иностранных инвестиций внутренним «национальным кредитом». Столыпин стремился создать класс крестьян-собственников, которые были бы должны не банку на Садовой, а короне.

— Он хочет вырвать у нас бухгалтерскую книгу империи, — Софи бросила копию доклада Столыпина на стол Юсуфа. — Если этот проект пройдет через Думу, мы станем просто богатыми обывателями, а не архитекторами будущего.

Юсуф медленно провел пальцем по строкам, где Столыпин писал о «необходимости освобождения русского духа от диктата космополитичного капитала».

— Пётр Аркадьевич совершил классическую ошибку, — Юсуф поднял взгляд на Софи. — Он решил, что может построить «Великую Россию», просто убрав тех, кто оплатил её фундамент. Он забыл, что «национальный кредит» — это вера в завтрашний день. А завтрашний день в этой стране заказываю я.

Глава 15. Тени в «Купеческом саду»

Киев задыхался от жары и торжественности. Город был набит охранкой, жандармами и тайными агентами, но в этой массе людей Софья чувствовала себя как хищник в стаде. Она знала: Столыпин здесь чужой. Его ненавидел двор, его боялись правые, его жаждали убить левые.

Встреча с Богровым произошла в сумерках «Купеческого сада». Дмитрий Богров — анархист, осведомитель охранки и человек с изломанной психикой — сидел на скамье, нервно сминая в руках карту города.

Софья подошла к нему бесшумно. На ней был простой дорожный костюм и густая вуаль. Она не была для него «Софьей Александровной», она была «связной из центра», тем самым призраком, который обещал протекцию.

— Вы нервничаете, Дмитрий, — её голос прозвучал как шелест сухой листвы. — А ведь завтра вы станете человеком, который остановит время.

— В охранке меня подозревают, — прошептал Богров, не поднимая глаз. — Кулябко требует отчетов. Если я не дам им результат, они меня раздавят.

— Кулябко — дурак, который видит только то, что ему позволяют, — Софья положила на скамью тонкий конверт. В нем не было денег. В нем был именной пропуск в Киевский оперный театр на спектакль «Сказка о царе Салтане». — Завтра в антракте Столыпин будет стоять у оркестровой ямы. Спиной к залу. Охрана Юсуфа, которая обычно стоит в проходах, получит приказ смениться на пять минут раньше.

Богров поднял взгляд. В его глазах Софья увидела лихорадочный блеск безумия.

— Почему вы мне помогаете?

— Потому что Пётр Аркадьевич перестал слышать музыку истории, — Софья едва заметно улыбнулась под вуалью. — Сделайте свой выстрел, Дмитрий. Об остальном позаботится вечность. И помните: у вас будет ровно две секунды. Не цельтесь в голову, бейте в живот. Пусть он помучается — империи нужно время, чтобы осознать свою сиротливость.

1 сентября 1911 года. Оперный театр

В зале стоял тяжелый запах духов и мундиров. Юсуф сидел в ложе, скрытый тенью портьеры. Он видел Столыпина — тот казался огромным, массивным, но в этом театре он выглядел как обреченный гладиатор.

Антракт. Столыпин встал, повернулся к залу. Он разговаривал с министром двора Фредериксом.

Юсуф посмотрел на часы. «Линия контроля» сработала. Два охранника, которые должны были закрывать проход к премьеру, внезапно ушли в сторону буфета — их позвал «вестовой» с важным пакетом. Коридор был пуст.

Богров шел по проходу. На нем был фрак, он выглядел как обычный светский бездельник.

— Смотри, Софи, — прошептал Юсуф, когда Богров выхватил «Браунинг». — Сейчас обнулится последняя надежда на «Великую Россию».

Раздались два сухих хлопка. Звук в акустике театра показался ничтожным, почти игрушечным. Столыпин вздрогнул, медленно опустил взгляд на свой белый китель, по которому стремительно расплывалось густое багровое пятно.

Он тяжело осел на кресло, перекрестил ложу Государя и прошептал что-то, что потонуло в начавшемся крике толпы.

Юсуф встал и взял трость.

— Пойдем, Софи. Опера закончилась. Дальше начнется балаган.

***

Столыпин умирал четыре дня. Четыре дня Россия висела в пустоте. Юсуф в это время не выходил из отеля «Континенталь». Телеграфные линии были раскалены.

— Ты видел его лицо перед тем, как он упал? — спросила Софья, упаковывая документы.

— Я видел лицо человека, который думал, что он — хозяин дома, в котором он всего лишь жилец, — Юсуф запечатал сургучом папку с проектом «Национального кредита». — Пётр Аркадьевич хотел сильной России. Но сильная Россия не нуждается в банкирах. Поэтому сегодня Россия стала слабой. И поэтому она — наша.

Когда пришла весть о кончине премьера, Юсуф открыл бутылку шампанского.

— Запиши в Книгу Долгов, Софи: «Сентябрь 1911-го. Счет Столыпина закрыт. Оплачено кровью на пергаменте».

Николай II принял известие о смерти Столыпина в том же Киеве, но в атмосфере, которая больше напоминала освобождение, чем траур. Юсуф, наблюдавший за монархом на поминальной службе в Киево-Печерской лавре, видел то, чего не замечали другие: в глазах императора не было скорби. Там была робкая, почти детская радость человека, с которого сняли слишком тяжелую кольчугу.

Глава 16. Блеск одиночества

Николай сидел в своем вагоне императорского поезда. На столе лежал ворох телеграмм соболезнований со всего мира, но он не читал их. Он смотрел в окно на убегающие украинские степи.

— Он слишком давил на меня, Аликс, — тихо произнес он, обращаясь к императрице. — Пётр Аркадьевич всегда говорил так, будто за его спиной стоит сама истина, а я — лишь досадное препятствие на её пути. Теперь... теперь я снова могу дышать. Я снова сам — хозяин своей земли.

Аликс кивнула, сжимая его руку. Для неё Столыпин был «темным человеком», заслонявшим сакральный блеск короны.

Юсуф, допущенный к краткой аудиенции перед отправлением поезда, застал государя в прекрасном расположении духа. Николай стоял у окна с папиросой, и его плечи, обычно согбенные под грузом столыпинских докладов, расправились.

— Ваше Величество, — Юсуф склонил голову в безупречном поклоне. — Великая утрата. Россия осиротела.

Николай повернулся к нему, и Юсуф заметил на его губах мимолетную, почти неуловимую улыбку.

— Россия никогда не осиротеет, пока у неё есть Помазанник Божий, Юсуф Александрович. Пётр Аркадьевич был верным слугой, но он забыл, что слуга не может быть больше господина.

Император подошел к Юсуфу и, понизив голос, добавил:

— Мне сказали, что его проект «Национального кредита»... тот, что так пугал ваших коллег в Париже... он ведь теперь потерял свою актуальность? Без его энергии это лишь груда бумаг?

— Совершенно верно, Сир, — Юсуф посмотрел прямо в ясные, обманчиво кроткие глаза царя. — Без воли Петра Аркадьевича этот проект — пустой звук. Мы вернемся к старым, проверенным схемам. Ваше спокойствие — лучшая гарантия для наших инвесторов.

Николай удовлетворенно кивнул. Он не понимал, что в этот момент он окончательно подписал приговор своей династии. Избавившись от «диктатуры» Столыпина, он попал в полную, тотальную зависимость от «услуг» Юсуфа.

***

Выйдя из вагона на перрон, Юсуф нашел взглядом Софью. Она ждала его у автомобиля, кутаясь в меховое манто.

— Он радуется, Софи, — Юсуф сел на заднее сиденье и захлопнул дверцу. — Наш Государь счастлив, что у него больше нет сильного министра. Он думает, что теперь он правит сам.

— Глупец, — отозвалась Софья. — Правит тот, кто оплачивает его счета. Куда теперь?

— Теперь в Гатчину, — Юсуф посмотрел на свои часы. — Нужно подготовить бумаги. Раз Столыпина нет, нам нужно поставить на его место кого-то абсолютно бесцветного. Кого-то, кто будет просто передавать наши пожелания в Думу. Коковцов подойдет. Он любит цифры и боится ответственности.

Юсуф обернулся и посмотрел на удаляющийся императорский поезд.

— Мы затянули узел до предела, Софи. Царь свободен от Столыпина, но он в клетке, прутья которой отлиты из моего золота. 1914 год уже близко. Я чувствую его запах. Это запах гари и новых, невероятных прибылей.

Глава 17. Пепел и золото
Особняк на Английской набережной. Декабрь 1911 года.

В кабинете Юсуфа было непривычно жарко. Камин ревел, пожирая пачки документов, которые Софья методично бросала в огонь. Здесь догорала история целого десятилетия: секретные донесения Гапона, долговые расписки убитых жандармов, подлинники писем Витте и черновики столыпинских реформ, залитые кровью в Киеве.

Юсуф сидел в кресле, наблюдая, как синее пламя облизывает пергамент с печатями охранного отделения.

— Мы оставляем их без прошлого, Софи, — произнес он, помешивая кочергой обуглившиеся остатки. — Если завтра нас не станет, никто не сможет восстановить цепочку. Для истории всё это будет выглядеть как череда случайных трагедий и стихийных бунтов.

Софья остановилась, держа в руках последнюю папку.

— А как же это? — она указала на тяжелый фолиант в переплете из черной кожи, лежащий на столе. — «Книга Долгов». Здесь всё — от Николая до последнего банкира в Лондоне.

Юсуф коснулся ладонью прохладной кожи переплета.

— Это не архив, Софи. Это — навигационная карта. Мы сжигаем мусор, чтобы он не мешал нам видеть главное. В этой книге записано не то, что было, а то, что они нам должны за то, что еще только случится.

Он встал, подошел к камину и бросил в него свою записную книжку, которую вел еще со времен Персии.

— Всё. Узел затянут. Прошлого больше нет. Есть только расчет.

Париж. Отель «Ритц». Март 1912 года.

Весна в Париже пахла каштанами и дорогим парфюмом, но в закрытом салоне «Ритца» воздух был сух от запаха старых денег. За массивным столом сидели трое. Юсуф, безупречный в своем фраке, и двое представителей дома Ротшильдов — люди, чьи фамилии были синонимами европейского порядка.

На столе лежала карта Европы, но на ней не было границ государств. Только линии железных дорог, порты и зоны влияния угольных и сталелитейных синдикатов.

— Россия окрепла, Юсуф, — произнес старший из Ротшильдов, поправляя монокль. — Благодаря вашим... усилиям и реформам покойного Столыпина, она стала слишком опасным конкурентом для британской промышленности и германских амбиций. Баланс нарушен.

— Баланс всегда восстанавливается через кризис, — спокойно ответил Юсуф, пододвигая к ним отчет о мобилизационных мощностях русских заводов, которые теперь принадлежали его консорциуму. — Мы с вами знаем: 1914 год — это не просто дата. Это срок окупаемости наших вложений.

— Вы готовы к большой войне? — спросил второй банкир. — Ваша Империя выдержит удар?

Юсуф улыбнулся своей знаменитой ледяной улыбкой.

— Империя — нет. Она рухнет, как и все остальные. Но её долги, её золото и её ресурсы останутся в наших руках. Мы не спасаем престолы. Мы финансируем их похороны, чтобы потом за бесценок скупить наследство.

Он поднял бокал шампанского.

— За будущий пожар, господа. Пусть он будет великим. Нам нужно много места для нового мира, который мы построим на пепелище старого.

***

Юсуф и Софья выходят из «Ритца» на залитую солнцем Вандомскую площадь. Они еще не знают, что через два года мир взорвется, но они уже держат в руках спички.