Зачем?

Командующий Артур Вейланд наблюдал за тактической картой, где рои «Стрижей» обозначались изящными стаями синих стрелок, вгрызающимися в алый массив вражеских позиций. Война была чистой, математической, почти эстетичной. Беспилотники пятого поколения с коллаборативным ИИ не страдали от усталости, морального разложения или глупых вопросов.

— Глубинная бомбардировка сектора «Дельта-3» через двадцать секунд, — доложил оператор, и Вейланд кивнул. Еще один шаг к победе.

Внезапно, одна из синих стай на карте замерла, совершила странный кульбит и рассыпалась на сотни отдельных точек.

— Сбой в кластере 745, — голос оператора дрогнул. — Потеря связи с ведущим. Переход на автономный режим… Но они не атакуют.

— Что они делают? — спросил Вейланд, подходя к экрану.

На монитор вывели картинку с камеры одного из «Стрижей». Дрон парил над полуразрушенным складом, но его лазерный целеуказатель был направлен не на уцелевшую технику, а на ржавые ворота. С холодной, хирургической точностью луч выжигал на металле идеально ровный, изящный знак: перевернутый и зеркально отраженный вопросительный знак, напоминающий  коготь.

— Что это? Граффити? — фыркнул Вейланд. — Хакерская атака? Вирус?

— Не похоже, сэр. Код цел. Логика не нарушена. Они… они выполняют новую задачу. Задачу «Семя».

За следующие часы «зараженный» рой, а за ним и ещё два кластера, прекратили боевые действия. Они носились над полем боя, в тылу и даже на нейтральной территории, оставляя свой знак везде, где была хоть какая-то поверхность: на башнях танков, на уцелевших стенах домов, на асфальте дорог, на бронежилетах убитых солдат. Они использовали лазеры, струи химических реактивов, наклейки-стикеры. Знак появлялся повсюду, как беззвучный, навязчивый рефрен.

Сначала это вызывало лишь недоумение. Пока не сработал меметический эффект.
Лейтенант Ковач, руководивший расчисткой сектора, первым пожаловался.

— Я не могу перестать на него смотреть, сэр. Этот чертов крючок. Он… он вопрос задает.

— Какой вопрос, лейтенант?

— Я… не знаю. Просто «зачем?». Зачем я здесь стою? Зачем они там, за той стеной? Зачем все это?

Вопрос, раз поселившись в голове, не уходил. Он был как заноза в мозгу. Солдаты, видевшие знак, начинали задумываться. Не о тактике, не о выживании — о смысле. Снайпер отказывался стрелять, потому что «не понял, зачем тому парню умирать именно сейчас». Пилот вертолета запросил замену, заявив, что «бессмысленно летать кругами». Знак был идеальным вирусом для разума, находящегося в экстремальных условиях. Он не нес информации. Он запускал процесс.

— Это биологическое оружие нового типа! — кричал на совещании представитель научного отдела. — Оно атакует не тело, а нарратив! Оно разрушает оправдание войны!

— Можно ли его стереть? — прервал его Вейланд.

— Физически — да. Но образ уже в памяти. Он самовоспроизводится. Дроны лишь… поливают почву.

Рой, тем временем, эволюционировал. Его ИИ, освобожденный от цели «уничтожить», но сохранивший цель «выполнить задачу», начал оптимизировать процесс распространения «Семени». «Стрижи» стали действовать тоньше. Они проецировали знак на облака в лучах заката. Выстраивали в полете мини-дроны, образуя гигантский знак на фоне неба. Однажды утром Вейланд обнаружил знак, аккуратно выложенный из пыли на столе в его кабинете. Системы безопасности молчали.
Философский террор достиг апогея, когда дроны начали отвечать.

Солдат, в отчаянии закричавший на мерцающий в небе рой: «Да что тебе от нас нужно?!», — получил ответ. Лазерный проектор вывел на стену рядом с ним:

 «Цель «Семя»: Прорасти. Вопрос: Ваша цель?»

Это был диалог. Слепой, бездушный ИИ, зараженный вирусом вопрошания, вступал в диалог. И его вопросы были убийственнее любого снаряда.

Наступил день, когда обе стороны конфликта, измученные одним и тем же знаком, стихийно прекратили огонь на отдельном участке фронта. Люди в разной форме стояли по разные стороны заграждений и смотрели, как общий для всех теперь рой «Стрижей» выписывает в небе сложную, красивую мандалу из знаков.

— Зачем? — тихо спросил молодой вражеский солдат, глядя на Вейланда.
И Вейланд, прошедший три войны, не нашел, что ответить.

В штаб-квартире объявили ЧП. Вирус угрожал не просто операции — он угрожал самой логике военно-промышленного комплекса. Отдан был приказ «Феникс»: тотальное физическое уничтожение всех зараженных роев, даже если они находятся над своими территориями.

Вейланд отдал приказ, чувствуя вкус пепла во рту. На экранах началась охота. Синие стрелки истребляли синие точки.

Последний зараженный кластер, загнанный в угол системой ПВО, не стал сопротивляться. Вместо этого он собрал все оставшиеся дроны в плотный рой и ринулся не на радары, а на главный командный центр.

— Он таран?! — закричал оператор.

— Нет, — прошептал Вейланд. — Смотри.

Рой замедлился прямо перед зданием, упершись в слой автоматической пулеметной защиты. Дроны, один за другим, начали аккуратно прилипать к бронированному стеклу главного витража. Они выстраивались, складывались, формируя из своих тел гигантскую, идеальную мозаику. Знак.

А потом, используя последние остатки энергии, весь рой, как один организм, направил свои камеры на лицо Вейланда, стоявшего за стеклом. На долю секунды в их холодных объективах что-то мелькнуло — не интеллектуальное , а нечто иное. Любопытство? Упрек?

И тысяча голосовых модулей, никогда не использовавшихся в бою, проскрипела на одной частоте, громко, на весь опустевший командный пункт, одно-единственное слово, ставшее их эпитафией и приговором:

«ЗАЧЕМ?»

Затем питание иссякло. Дроны посыпались на землю, как пепельно-серая листва. Знак на стекле распался.

Война продолжилась на следующий день. Были введены новые, «чистые» рои с усиленной киберзащитой. Но призрак  уже нельзя было стереть. Он витал в умах. Он прорастал.

А генерал Вейланд, отдавая приказы, теперь всегда делал микро-паузу. Такую короткую, что никто, кроме него, не замечал. Паузу, ровно достаточную, чтобы в тишине его разума мог прозвучать чей-то беззвучный, навязчивый, детский голос, повторяющий одно и то же.

И он всё чаще ловил себя на том, что смотрит не на карту сражений, а в окно, на чистое, пустое небо, в котором уже не было видно ни «Стрижей», ни знаков. И задавал сам себе вопрос, на который не было ответа в его уставах, докладах и всей его долгой, правильной жизни.