Дорога в обратном направлении

Дорога в обратном направлении. Три К:
катехизис Чаадаева, казус Богомолова, курьёз Фукуямы
Не знаю, как насчёт «этнического виски», но «русский самогон» оказался не менее крепким и одурманивающим напитком. Право на существование Россия утрачивала самостоятельно и добровольно. Видимо изначально в русском характере наличествуют такие качества и черты, которые позволяют любому проходимцу и отщепенцу чувствовать себя вольготно, без притеснения жить на русской земле не любя её, а зачастую и ненавидя, и не встречая отпора от русских аборигенов. Которые были безучастны к тому, что вокруг них происходило, что протекало мимо них, что в конечном счёте затем властвовало над ними. Нет, бесспорно, «русский бунт жестокий и беспощадный» имел место и с завидной регулярностью потрясал основы государственности и общественного спокойствия. Но тот, кто колонизировал Россию, хорошо знал это качество русского человека, выражавшееся в «накопительном эффекте возмущения», -сто лет терпеть, а потом, когда терпеть уж мочи нет, сорваться в необузданную ярость. И те, на кого она должна была обрушиться чаще всего оказывались вне её досягаемости. Зато невинным или полувинным доставалось по полной, по принципу: «лупи своих, чтобы чужие боялись».
Так вот исторически и сложилось, что, не встречая повседневного сопротивления и осуждения, люди нерусского происхождения, с нравами отличными от нас, образовали генетическую помесь «новых русских», заменивших собой этнических русских. И стоит ли после этого удивляться тому, что в России не русские порядки, противорусская мораль и антирусская власть. Нам как –то и в голову не приходит, что безразличие к себе, к своей роли и месту в собственном Отечестве, делает и само это Отечество чужим и чуждым к чаяниям русского человека, не без участия «новых русских». Которые отчасти по злому умыслу, а чаще по глупости, неразумению, халатности и безответственности, не способности к управлению, копируют чужой опыт, чужие практики, густо замешанные на западных либеральных идеях, как антиподах «азиатской деспотии». И так, ведь, продолжается не одно столетие.
Убедительных примеров больше, чем достаточно. Если бы только воля и желание изучать их, извлекать из них полезные уроки, не покидали нас в повседневной жизни.
К счастью, кое-что начинает меняться. От безумной влюблённости в Запад века 19 в катехизисе Чаадаева, к сомнениям дня сегодняшнего, названных мною казусом Богомолова, к разочарованиям в конституциональных основах либерализма, иначе, как курьёзом Фукуямы не оценённых, мне и представляется важным проследить эти изменения.
Пётр Яковлевич Чаадаев – российский философ первой половины XIX века/
Богомолов – наш современник, русский философ, театральных режиссёр и сценарист, руководитель театра.
Фукуяма – всемирно известный либеральный философ.
 
Они из разного времени, из разных социумов. Их объединяет не просто приверженность к либеральным идеям, а конструирование этих идей. Они
«огранщики» либеральных идеологем, т.е. те, кто из алмазов производят бриллианты, разумеется, идеологические и либеральные.
200 лет заблуждений были не случайны. Евролибералы оставили глубокое теоретическое и политическое наследие, которое интеллигенцией России, пусть и полурусской, а чаще и вовсе не русской, воспринималось как божественное напутствие, как завет, как поведенческий катехизис. Потребовалось пройти через множество предательств, государственных переворотов, разрушений единого государственного механизма, чтобы прийти к массовому пониманию массового заблуждения.
Катехизис Чаадаева
Чаадаев Пётр Я;ковлевич родился в 1794 году в Москве в старинной зажиточной дворянской семье. По материнской линии – внук академика, историка Михаила Михайловича Щербатова,   автора   7-томного   издания
«Истории Российской от древнейших времён» и княгини Натальи Ивановны Щербатовой. По семейной традиции в детстве был записан в лейб- гвардии Семёновский полк. Рано остался сиротой: отец умер на следующий год после его рождения, а мать – в 1797 году. Его и старшего брата Михаила забрала из Нижегородской губернии в Москву тётка – княжна Анна Михайловна Щербатова (? – 1852), у неё они и жили в Москве, в Серебряном переулке, рядом с церковью Николы Явленного на Арбате.
С 1807 года вместе с братом слушал лекции в Московском университете. Произведён в студенты Московского университета на торжественном акте 30 июня 1808, учёбу продолжал до середины 811 г. Среди своих профессоров Чаадаев выделял Фёдора Григорьевича Баузе и Христиана Августовича фон Шлёцера;  кроме  того,  в  течение  нескольких  лет  вместе  с  братом М.Я. Чаадаевыми кузеном Иваном Дмитриевичем Щербатовым, а также Иваном Дмитриевичем Якушкиным и Александром Сергеевичем Грибоедовым посещал приватные занятия по философии у профессора Иоганна Теофила Буле, которого считал своим главным университетским наставником.
Во время Отечественной войны 1812 года участвовал в Бородинском сражении (за отличие произведён в прапорщики), в сражении под Тарутином, сражении при Малоярославце, сражениях при Лютцене, Бауцене, Кульме, во взятии Парижа. Был награждён русским орденом Cв. Анны 4-й степени, прусским орденом «Pour le M;rite« («За заслуги») и Кульмским крестом.
Его биограф и дальний родственник Михаил Иванович Жихарев писал:
«Храбрый обстрелянный офицер, испытанный в трёх исполинских походах, безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубокими, безусловными уважением и привязанностью товарищей и начальства.»
Всю войну прошёл бок о бок со своим университетским другом Якушкиным.
 
Император Александр I симпатизировал Чаадаеву и планировал его назначить своим флигель-адъютантом, в 1820 году приказ уже был подготовлен, но его подписание задержалось из-за отъезда государя на конгресс в Троппау. В октябре 1820 года взбунтовался 1-й батальон лейб-гвардии Семёновского полка, где Чаадаев служил ранее. В связи с этими событиями к государю, находившемуся в Троппау, был послан Чаадаев, которого Васильчиков, командир гвардейского корпуса, выбрал для подробного доклада царю. Через полтора месяца после этой поездки, в конце декабря, Чаадаев подал в отставку и приказом от 21 февраля 1821 года был уволен от службы без обычного в таких случаях производства в следующий чин. Как указывают, Чаадаев подал в отставку, не считая нравственно возможным продолжать службу после наказания близких друзей из восставшего полка.
Ещё находясь на службе, в 1814 году в Кракове был принят в масонскую ложу, в 1819 году был принят в «Союз благоденствия«, в 1821 в Северное тайное общество декабристов. Вступив в общество декабристов, участия в его делах не принимал и относился к ним сдержанно-скептически. Активно участвовал в жизни петербургских масонских лож, был членом ложи «Соединённых друзей«, входил в качестве великого герольда в высшее правление масонства в России – капитул «Феникс».
Жил в Москве и в деревенском имении (у тётки Щербатовой в Дмитриевском уезде, затем в доме Левашевых на Новой Басманной), создав в 1829-1831 годах свои знаменитые «Философические письма» («Письма о философии истории», адресованные госпоже Е.Д. Пановой). Начиная с весны 1830 года в русском образованном обществе их списки стали ходить по рукам. В мае или июне 1831 года Чаадаев вновь стал появляться в обществе.
Публикация в 1836 году первого из «Писем» вызвала настоящий скандал и произвела впечатление «выстрела, раздавшегося в тёмную ночь» (Герцен), вызвала гнев Николая I, начертавшего: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишённого».
Следующим сочинением Чаадаева стала «Апология сумасшедшего» (не опубликовано при жизни; в «Современник» к Николаю Гавриловичу Чернышевскому принёс в 1860 г. неизданную рукопись его племянник и хранитель архива Михаил Иванович Жихарев). До конца жизни оставался в Москве, принимал самое деятельное участие во всех идеологических собраниях в Москве, которые собирали известных людей того времени (Хомяков, Киреевский, Герцен, К. Аксаков, Самарин, Грановский и др.)
Биография и философские воззрения Чаадаева, рождённого в зажиточной дворянской семье, воспитанного на исторических взглядах щербатовых дают точное представление о дворянстве, исторической и философской школе оставленных предшествующим петровским веком, наполеоновским нашествием и восстанием декабристов, сформировавших нигилизм, космополитизм и русофобию тогдашней российской элиты.
Восемь философических писем, написанных по-французски в 1828-1830 гг., составляют одну непрерывную серию, имеют внутреннюю логику развития
 
мысли, что предполагает единство их последовательного восприятия. Непосредственным толчком для оформления выраженных в них идей послужило одно из посланий Екатерины Дмитриевны Пановой, сестры современника Пушкина и члена литературно-театрального общества «Зеленая лампа», а впоследствии известного музыковеда А.Д. Улыбышева.
Пытаясь разрешить мучительные сомнения корреспондентки, Чаадаев продумывает разнородные идеи, в которых проблемы его собственного сознания и душевное неустройство Пановой, различные общественно-исторические ситуации и мировые цели как бы перекликаются и просматриваются друг через друга. Все это подсказывает ему искомый жанр, соответствующий не только своеобразию адресата, но и характеру его философии, ее широкому предназначению, и личное послание в процессе работы превращается в знаменитое первое философическое письмо, представляющее собой как бы введение ко всем остальным. В нем автор постепенно отходит от личных проблем и обращается, углубляя сравнительную характеристику России и Европы, к истории, являющейся, по его словам, «ключом к пониманию народов» и открывающей разным народам их роль в мировом процессе. Следовательно, историческая наука, считает он, должна стать составной частью религиозной философии и получать характер истины не от хроники, а от нравственного разума, улавливающего проявления и воздействия «совершенно мудрого разума». История, в понимании автора, обязана не только уяснить «всеобщий закон» смены эпох и суметь выделить в них традиции продолжения «первичного факта нравственного бытия», но и тщательно перепроверить в этом свете
«всякую славу», совершить «неумолимый суд над красою и гордостью всех веков». В шестом и седьмом философических письмах Чаадаев переоценивает различные исторические репутации и рассматривает важные эпохи мировой истории в русле своей религиозно-прогрессистской логики.
Чаадаев считал, что «обиходная» история не даёт ответов. «Обиходной» историей он называл эмпирически-описательный подход без нравственной ориентации и надлежащего смыслового исхода для человеческой деятельности. Он считал, что такая история всего лишь перечисляет беспрестанно накапливающиеся события и факты, видя в них лишь «беспричинное и бессмысленное движение», бесконечные повторения в «жалкой комедии мира». Подлинно философски осмысленная история должна «признать в ходе вещей план, намерение и разум», постигнуть человека как нравственное существо, изначально связанное многими нитями с «абсолютным разумом», «верховной идеей», «богом», «а отнюдь не существо обособленное и личное, ограниченное в данном моменте, то есть насекомое-подёнка, в один и тот же день появляющееся на свет и умирающее, связанное с совокупностью всего одним только законом рождения и тления. Да, надо обнаружить то, чем действительно жив человеческий род: надо показать всем таинственную действительность, которая в глубине духовной природы и которая пока ещё усматривается при некотором особом озарении».
 
Своей задачей Чаадаев называл «изъяснение моральной личности отдельных народов и всего человечества», но, по сути, он занимался не исследованием судеб различных наций, а толкованием человеческой истории как единого связного текста.
Георгий Васильевич Флоровский пишет, что главный и единственный принцип Чаадаева – есть «постулат христианской философии истории. История есть для него созидание в мире Царствия Божия. Только через строительство этого Царствия и можно войти или включиться в историю».
Смысл истории, таким образом, определяется Провидением, а руководящая и постоянно обнаруживающая себя идея истории – идея религиозного единения человечества, привнесённая в мир христианской религией и ею хранимая. Древние цивилизации оказались обречёнными именно потому, что воплощали идею «языческой разъединённости», то есть имели лишь материальный, земной интерес, а истинная духовность и мощный нравственный потенциал составляет прерогативу «таинственно единого» христианства, и поскольку только духовный интерес «беспределен по самой своей природе», одни лишь христианские народы «постоянно идут вперёд».
Каждому народу, заключает он, необходимо, глубоко уяснив своеобразие своего прошлого и настоящего, проникнуться предчувствием и «предугадать поприще, которое ему назначено пройти в будущем» для установления грядущей вселенской гармонии.
О судьбе России он пишет:
«…тусклое и мрачное существование, лишённое силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в его предании… Мы живём одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мёртвого застоя.
…Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили…»].
«Вы понимаете, – пишет он Пановой, что речь идет еще вовсе не о моральных принципах и не о философских истинах, а просто о благоустроенной жизни, о тех привычках и навыках сознания, которые сообщают непринужденность уму и вносят правильность в душевную жизнь человека. Взгляните вокруг себя. Не кажется ли, что всем нам не сидится на месте? Мы все имеем вид путешественников. Ни у кого нет определенной сферы существования, ни для чего не выработано хороших привычек, ни для чего нет правил; нет даже домашнего очага; нет ничего, что привязывало бы, что; пробуждало бы в вас симпатию или любовь, ничего прочного, ничего постоянного; все протекает, все уходит, не оставляя следа ни вне, ни внутри вас. В своих домах мы как будто на постое, в семье имеем вид чужестранцев, в
 
городах кажемся кочевниками, и даже больше, нежели те кочевники, которые пасут свои стада в наших степях, ибо они сильнее привязаны к своим пустыням, чем мы к нашим городам. И не думайте, пожалуйста, что предмет, о котором идет речь, не важен. Мы и без того обижены судьбою, – не станем же прибавлять к прочим нашим бедам ложного представления о самих себе, не будем притязать на чисто духовную жизнь; научимся жить разумно в эмпирической действительности. У каждого народа бывает период бурного волнения, страстного беспокойства, деятельности необдуманной и бесцельной. В это время люди становятся скитальцами в мире, физически и духовно. Это – эпоха сильных ощущений, широких замыслов, великих страстей народных. Народы мечутся тогда возбужденно, без видимой причины, но не без пользы для грядущих поколений. У нас ничего этого нет. Сначала – дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, – такова печальная история нашей юности. Этого периода бурной деятельности, кипучей игры духовных сил народных, у нас не было совсем. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была заполнена тусклым и мрачным существованием, лишенным силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в его предании. Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, – вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы вам о прошлом, который воссоздавал бы его пред вами живо и картинно. Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя.
…где наши мудрецы, наши мыслители? Кто когда-либо мыслил за нас, кто теперь за нас мыслит? А ведь, стоя между двумя главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь одним локтем в Китай, другим в Германию, мы должны были бы соединить в себе оба великих начала духовной природы: воображение и рассудок и совмещать в нашей цивилизации историю всего земного шара. Но не такова роль, определенная нам провидением. Больше того: оно как бы совсем не было озабочено нашей судьбой. Исключив нас из своего благодетельного действия на человеческий разум, оно всецело предоставило нас самим себе, отказалось как-бы то ни было вмешиваться в наши дела, не пожелало ничему нас научить. Исторический опыт для нас не существует; поколения и века протекли без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего
 
выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь.
… Если бы дикие орды, возмутившие мир, не прошли по стране, в которой мы живем, прежде чем устремиться на Запад, нам едва ли была бы отведена страница во всемирной истории. Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, нас и не заметили бы».
В письме втором он пишет: «Одна из самых поразительных особенностей нашей своеобразной цивилизации заключается в пренебрежении всеми удобствами и радостями жизни. Мы лишь с грехом пополам боремся с крайностями времен года, и это в стране, о которой можно не на шутку спросить себя: была ли она предназначена для жизни разумных существ. Раз мы сделали некогда неосторожность, поселившись в этом жестоком климате, то постараемся по крайней мере ныне устроиться там так, чтобы можно было несколько забыть его суровость.
Сколько издержек, сколько труда, прежде чем вы освоитесь в новой обстановке. Сколько теряется времени, сколько затрачивается сил на приспособление, на то, чтобы приучить окружающих смотреть на вас сообразно с новым вашим положением, чтобы заставить молчать глупца, чтобы улеглось любопытство. Разве здесь знают, что такое могущество мысли? Разве здесь испытали, как прочно убеждение вследствие тех или других причин вторгается в душу вопреки привычному ходу вещей, через некое внезапное озарение, через указание свыше, овладевает душой, опрокидывает целиком ваше существование и поднимает вас выше вас самих и всего, что вас окружает?
Эта ужасная язва, которая нас изводит, в чем же ее причина? Как могло случиться, что самая поразительная черта христианского общества как раз именно и есть та, от которой русский народ отрекся на лоне самого христианства? Откуда у нас это действие религии наоборот? Не знаю, но мне кажется, одно это могло бы заставить усомниться в православии, которым мы кичимся. Вы знаете, что ни один философ древности не пытался представить себе общества без рабов, да и не находил никаких возражений против рабства. Аристотель, признанный представитель всей той мудрости, какая только была в мире до пришествия Христа, утверждал, что люди родятся – одни, чтобы быть свободными, другие – чтобы носить оковы…»
Чаадаев как бы возвращается к проблемам первого философического письма, но уже на основе всего круга размышлений. Поэтому первое философическое письмо, с его тезисами и выводами, может быть прочитано вслед за седьмым, как его логическое продолжение; поставив ряд волнующих его проблем в эмоционально-публицистическом ключе, автор словно требует их повторного и более широкого рассмотрения в холодном свете беспристрастного знания. В восьмом, и последнем, философическом письме, отчасти носящем методологический характер, он пытается объяснить необходимость этого приема в своей проповеди уже не только индивидуальным своеобразием корреспондентки, как в первом, но и особенностями современного духовного состояния человека вообще. Сейчас, в эпоху хиреющего чувства и развившейся
 
науки, нельзя, по его убеждению, ограничиваться упованием сердца и слепой верой, а следует «простым языком разума» обратиться прямо к мысли, «говорить с веком языком века, а не устарелым языком догмата», чтобы с учетом всевозможных настроений и интересов «увлечь даже самые упорные умы» в лоно «христианской истины».
По мнению Чаадаева, западно-европейские успехи в области культуры, науки, права, материального благополучия – являются прямыми и косвенными плодами католицизма как «политической религии».
Чаадаев критиковал православие за его социальную пассивность и за то, что Православная церковь не выступала против крепостного права. Изоляционизму и государственничеству русского православия Чаадаев противопоставлял вселенскость и надгосударственный характер католичества. Философ мечтал о том дне, когда все христианские исповедания воссоединятся вокруг папства, которое, по его мнению, является «постоянным видимым знаком» и центром единства мирового христианства. Николай Михайлович Языков пишет о нём:
«ты лобызаешь туфлю пап»).
Толкование Чаадаевым в 1-м письме христианства как метода исторически прогрессирующего социального развития при абсолютном значении культуры и просвещения, власти идей, развитого правосознания, идей долга и т. п. послужили ему основой для резкой критики современного положения дел в России и того хода истории, который привёл её к этому состоянию. Он пишет, что «выход православной церкви из «всемирного братства» во время Схизмы имел, по его мнению, для России самые тягостные последствия, поскольку громадный религиозный опыт, «великая мировая работа», за 18 веков проделанная умами Европы, не затронули России, которая была исключена из круга «благодетельного действия» Провидения из-за «слабости нашей веры или несовершенства наших догматов». Обособившись от католического Запада,
«мы ошиблись насчёт настоящего духа религии», не восприняли «чисто историческую сторону», социально-преобразовательное начало, которое является внутренним свойством настоящего христианства, и поэтому мы «не собрали всех её плодов, хоть и подчинились её закону» (то есть плодов науки, культуры, цивилизации, благоустроенной жизни). «В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу», ибо мы стоим «в стороне от общего движения, где развивалась и формулировалась социальная идея христианства.
…Сущностью всякого раскола в христианском мире является нарушение того таинственного единства, в котором заключается вся божественная идея и вся сила христианства. Вот почему католическая церковь никогда не примирится с отпавшими от нее общинами. Горе ей и горе христианству, если факт разделения когда-либо будет признан законною властью, ибо тогда все скоро сызнова превратилось бы в хаос человеческих идей, все стало бы ложью, тленом и прахом».
Что мы делали о ту пору, когда в борьбе энергического варварства северных народов с высокою мыслью христианства складывалась храмина современной
 
цивилизации? Повинуясь нашей злой судьбе, мы обратились к жалкой, глубоко презираемой этими народами Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь в основу нашего воспитания. Волею одного честолюбца эта семья народов только что была отторгнута от всемирного братства, и мы восприняли, следовательно, идею, искаженную человеческою страстью.
…Пусть поверхностная философия вопиет, сколько хочет, по поводу религиозных войн и костров, зажженных нетерпимостью, – мы можем только завидовать доле народов, создавших себе в борьбе мнений, в кровавых битвах за дело истины, целый мир идей, которого мы даже представить себе не можем, не говоря уже о том, чтобы перенестись в него телом и душой, как у нас об этом мечтают. Еще раз говорю: конечно, не все в европейских странах проникнуто разумом, добродетелью и религией, – далеко нет. Но все в них таинственно повинуется той силе, которая властно царит там уже столько веков, все порождено той долгой последовательностью фактов и идей, которая обусловила современное состояние общества. Вот один из примеров, доказывающих это. Народ, физиономия которого всего резче выражена и учреждения всего более проникнуты духом нового времени, – англичане, – собственно говоря, не имеют иной истории, кроме религиозной. Их последняя революция, которой они обязаны своей свободою и своим благосостоянием, также, как и весь ряд событий, приведших к этой революции, начиная с эпохи Генриха VIII, – не что иное, как фазис религиозного развития. Во всю эпоху интерес собственно политический является лишь второстепенным двигателем и временами исчезает вовсе или приносится в жертву идее.
…Ведь множество зол возникает именно оттого, что происходящее в глубине нашей мысли резко расходится с необходимостью подчиняться общественным условиям. Притом христианское сознание не терпит никакой слепоты, а национальный предрассудок является худшим видом ее, так как он всего более разъединяет
…Очевидно, что индивидуальность и свобода существуют лишь постольку, поскольку существует разность умов, нравственных сил и познаний. А приписывая лишь немногим лицам, одному народу, нескольким отдельным интеллектам, специально предназначенным быть хранителями этого клада, чрезвычайную степень покорности начальным внушениям или особенно широкую восприимчивость по отношению к той истине, которая первоначально была внедрена в человеческий дух, мы утверждаем лишь моральный факт, совершенно аналогичный тому, который постоянно совершается на наших глазах, именно что одни народы и личности владеют известными познаниями, которых другие народы и лица лишены. В остальной части человеческого рода эти великие предания также сохранялись более или менее в чистом виде, смотря по положению каждого народа, и человек всюду мог идти вперед по предначертанной ему дороге лишь при свете этих могучих истин, рожденных в его мозгу не его собственным, а иным разумом; но источник света был один на земле. Правда, этот светильник не сиял, подобно человеческим знаниям; он не распространял далеко вокруг себя обманчивого блеска; сосредоточенный в
 
одном пункте, вместе и лучезарный, и незримый, как все великие таинства мира, пламенный, но скрытый, как пламя жизни он все освещал, этот неизреченный свет, и все тянулось к этому общему центру, между тем как с виду все блистало собственным сиянием и стремилось к самым противоположным целям.
Надо стремиться к тому, чтобы уяснить нравственный смысл великих исторических эпох; надо стараться точно определить черты каждого века по законам практического разума. К тому же, присмотревшись внимательнее, мы увидим, что исторический материал почти весь исчерпан, что народы рассказали почти все свои предания и что если отдаленные эпохи еще могут быть когда- нибудь лучше освещены (но во всяком случае не той критикой, которая умеет только рыться в древнем прахе народов, а какими-нибудь чисто логическими приемами), то – что касается фактов в собственном смысле слова – они уже все извлечены; наконец, что истории в наше время больше нечего делать, как размышлять. Раз мы призна;ем это, история естественно должна войти в общую систему философии и сделаться ее составной частью. Многое тогда, разумеется, отделилось бы от нее и было бы предоставлено романистам и поэтам. Но еще больше оказалось бы в ней такого, что поднялось бы из скрывающего его доселе тумана, чтобы занять первенствующее место в новой системе. Эти вещи получали бы характер истины уже не только от хроники: отныне печать достоверности налагалась бы нравственным разумом, подобно тому, как аксиомы естественной философии хотя открываются опытом и наблюдением, но только геометрическим разумом сводятся в формулы и уравнения. Такова, например, та, на наш взгляд, еще столь мало понятая эпоха (и притом не по недостатку данных и памятников, но по недостатку идей), в которой сходятся все времена, в которой все оканчивается и все начинается, о которой без преувеличения можно сказать, что все прошлое рода человеческого сливается в ней с его будущим: я говорю о первых моментах христианской эры. Наступит время, я не сомневаюсь в этом, когда историческое мышление более не в силах будет оторваться от этого внушительного зрелища крушения всех древних величий человека и зарождения всех его грядущих величий.
…Мы слишком долго привыкли видеть в мире только отдельные государства; вот почему огромное превосходство нового общества над древним еще не оценено надлежащим образом. Упускали из виду, что в течение целого ряда веков это общество составляло настоящую федеральную систему, которая была расторгнута только реформацией; что до этого прискорбного события народы Европы смотрели на себя не иначе как на части единого социального тела, разделенного в географическом отношении на несколько государств, но в духовном отношении составляющего одно целое; что долгое время у них не было другого публичного права, кроме предписаний церкви; что войны в то время считались междоусобиями; что, наконец, весь этот мир был одушевлен одним исключительным интересом, движим одним стремлением. История средних веков – в буквальном смысле слова – история одного народа, – народа христианского. Главное содержание ее составляет развитие нравственной идеи; чисто политические события занимают в ней лишь второстепенное место; и это
 
в особенности доказывается как раз теми войнами из-за идеи, к которым питала такое отвращение философия прошлого века.
…Итак, истинный характер нового общества надо изучать не в той или другой отдельной стране, но во всем этом громадном обществе, составляющем европейскую семью; в нем находится истинный элемент устойчивости и прогресса, отличающий новый мир от мира древнего; в нем все великие светочи истории. Так, мы видим, что, несмотря на все перевороты, которые постигли новое общество, оно не только ничуть не утратило своей жизненности, но что с каждым днем его мощь возрастает, с каждым днем в нем рождаются новые силы. Так, мы видим, что арабы, татары и турки не только не могли его уничтожить, но, напротив, лишь способствовали его укреплению. Надо заметить, что первые два народа напали на Европу до изобретения пороха, что, следовательно, вовсе не огнестрельное оружие спасло ее от гибели и что нашествию одного из них в то же самое время подверглись оба уцелевшие до сих пор государства древнего мира. Заметьте, что Китай с незапамятных времен обладал тремя великими орудиями, которые, как говорят, всего более ускорили у нас прогресс человеческого ума: компасом, книгопечатанием и порохом. Между тем к чему они послужили ему? Совершили ли китайцы кругосветное путешествие? открыли ли они новую часть света? обладают ли они более обширной литературой, чем какою обладали мы до изобретения книгопечатания? В пагубном искусстве убивать были ли у них, как у нас, свои Фридрихи и Бонапарты? Что касается Индостана, то жалкая доля, на которую обрекли его сначала татарское, потом английское завоевания, ясно обнаруживает, как мне кажется, то бессилие и ту мертвенность, какие присущи всякому обществу, не основанному на истине, непосредственно исходящей от высшего разума. Я лично думаю, что такое необыкновенное уничижение народа, являющегося носителем древнейшего естественного просвещения и зачатков всех человеческих знаний, заключает в себе, сверх того, еще какой-то особый урок. Из зрелища, представляемого Индией и Китаем, можно почерпнуть важные назидания. Благодаря этим странам мы являемся современниками мира, от которого вокруг нас остался только прах; на их судьбе мы можем узнать, что сталось бы с человечеством без того нового толчка, который был дан ему всемогущей рукою в другом месте…
В самом деле, была ли когда-либо какая другая нация доведена до такого жалкого состояния, чтобы стать добычей не другого народа, но нескольких торговцев, которые в своей родной стране сами являются подданными, здесь же неограниченными властителями? Притом, помимо этого неслыханного уничижения индусов, явившегося следствием их покорения, самый упадок индусского общества начался, как известно, гораздо раньше. Его литература и философия и самый язык, на котором они изложены, относятся к давно уже исчезнувшему порядку вещей. Падение Римской империи обыкновенно приписывают порче нравов и проистекшему отсюда деспотизму. Но этот мировой переворот касался не одного Рима: не Рим погиб тогда, но вся цивилизация. Египет времен фараонов, Греция эпохи Перикла, второй Египет
 
Лагидов и вся Греция Александра, простиравшаяся дальше Инда, наконец, самый иудаизм, с тех пор как он эллинизировался, – все они смешались в римской массе и слились в одно общество, которое представляло собою все предшествовавшие поколения от самого начала вещей и которое заключало в себе все нравственные и умственные силы, развившиеся до тех пор в человеческой природе. Таким образом, не одна империя пала тогда, но все человеческое общество уничтожилось и снова возродилось в этот день. Теперь, когда Европа как бы охватила собою земной шар, когда Новый Свет, поднявшийся из океана, пересоздан ею, когда все остальные человеческие племена до такой степени подчинились ей, что существуют лишь как бы с ее соизволения, – не трудно понять, что; происходило на земле в то время, когда рушилось старое здание и на его месте чудесным образом воздвигалось новое: здесь получал новый закон, новую организацию духовный элемент природы. На самом же деле история древнего мира, считая хотя бы от водворения Пелазгов в Греции, охватывает период времени, не более как на одно столетие превышающий продолжительность нашей эры, а собственно исторический период и того короче. И вот за такой-то короткий промежуток времени сколько государств погибло в древнем мире, между тем как в истории новых народов вы видите лишь всевозможные перемещения географических границ, самое же общество и отдельные народы остаются нетронутыми! Мне нет надобности говорить вам, что такие факты, как изгнание мавров из Испании, истребление американских племен и уничтожение власти татар в России только подтверждают наше рассуждение. Точно так же и падение Оттоманской империи, например, отголоски которого уже долетают до нашего слуха, снова представит зрелище одной из тех страшных катастроф, которые христианским народам никогда не суждено испытать; затем наступит черед других нехристианских народов, живущих у самых отдаленных пределов нашей системы. Таков круг всемогущего действия истины: отталкивая одни народности, другие принимая в свою окружность, он беспрестанно расширяется, приближая нас к возвещенным временам. Дело в том, что, как только материальный интерес удовлетворен, человек больше не прогрессирует: хорошо еще, если он не идет назад! Не будем заблуждаться: в Греции, как и в Индостане, в Риме, как и в Японии, вся умственная работа, какой бы силы ни достигала она в прошлом и в настоящем, всегда вела и теперь ведет лишь к одной и той же цели; поэзия, философия, искусство, все это, как прежде, так и теперь, всегда преследует там только удовлетворение физического существа. Все, что есть самого возвышенного в учениях и умственных привычках Востока, не только не противоречит этому общему факту, но, напротив, подтверждает его, так как кто же не видит, что беспорядочный разгул мысли, который мы там встречаем, объясняется не чем иным, как иллюзиями и самообольщением материального существа в человеке? Не надо думать, однако, что этот земной интерес, являющийся исконным двигателем всей человеческой деятельности, ограничивается одними чувственными вожделениями; он просто выражает общую потребность в благополучии, которая проявляется всевозможными
 
способами и в самых разнообразных формах, в зависимости от большей или меньшей степени развития общества и от разных местных причин, но никогда не подымается до уровня чисто духовных потребностей. Только христианское общество поистине одушевлено духовными интересами, и именно этим обусловлена способность новых народов к совершенствованию, именно здесь вся тайна их культуры. Как бы ни проявлялся у них тот другой интерес, вы видите, что он всегда подчинен этой могучей силе, которая овладевает всеми способностями души, заставляет служить себе все силы разума и чувства и направляет все в человеке на выполнение его предназначения».
Академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв по своей либеральной привычке жалеть и оправдывать всех отступников России считал, что Чаадаев «писал с болью и эту боль за Россию сознательно растравливал в себе, ища возражений».
Содержание писем с этим никак не согласуется. Чаадаев писал с ненавистью и презрением- с ненавистью к России и с презрением к народу её населяющему. Все его размышления и утверждения преследовали всего одну цель не уразумить госпожу Панову, а через обращение к ней, как можно шире распространить, среди такой же как она сибаритствующей публики, свои ненависть и презрение ко всему русскому, объединить всех ненавистников под одним началом и толкнуть их на протест. Ему и в голову не пришло задуматься над тем, что соединяло и удерживало огромное тело России, каким образом удавалось сохранить его в неприкосновенности? Как в условиях, по его выражению,
«непригодных для жизни», народ жил и развивался, откуда у него брались силы удерживать вселенское равновесие между Востоком и Западом? Срисовав изображённые в Письмах портреты со своего окружения, он, нисколько не смущаясь, называет их народными.
Судя по всему, он не знал историю России, отказывал ей в древнем происхождении и пренебрегал теми знаниями, которые свидетельствовали о причинах столь плачевного её состояния. Он не скрывает своего желания, чтобы Россия растворилась в Западной цивилизации, отказавшись от своей самобытности и предназначенности быть между, быть над. Он был не прочь
«изнасиловать» Россию католицизмом, надеясь в результате такого развратного действия «оплодотворить» её идеями либерализма и западничества. Чаадаев обуреваем кощунственной идеей запретить человечеству копаться в своей истории: принимайте историю в том виде, в каком её оставили предшественники, а дальше философы и идеологи победителей всё расставят по своим местам.
И тем не менее уже тогда он пишет, что уже одно географическое положение России между Западом и Востоком как бы предназначало её служить вместилищем двух великих начал – воображения и рассудка, то есть вместилищем истории всего мира. Чаадаев делал вывод: должно произойти сближение России с Западом и воссоединение русской православной церкви, мистический дух которой должен быть при этом усвоен Западом, с католической церковью, строгую организацию которой он хотел использовать в России[.
 
«…Меня повергает в изумление не то, что умы Европы под давлением неисчислимых потребностей и необузданных инстинктов не постигают этой столь простой вещи, а то, что вот мы, уверенные обладатели святой идеи, нам врученной, не можем в ней разобраться. А, между тем, ведь мы уже порядочно времени этой идеей владеем. Так почему же мы до сих пор не осознали нашего назначения в мире? Уж не заключается ли причина этого в том самом духе самоотречения, который вы справедливо отмечаете, как отличительную черту нашего национального характера? Я склоняюсь именно к этому мнению, и это и есть то, что, на мой взгляд, особенно важно по-настоящему осмыслить… По милости небес мы принесли с собой лишь кое-какую внешность этой негодной цивилизации, одни только ничтожные произведения этой пагубной науки, самая цивилизация, наука в целом, остались нам чужды. Но все же мы достаточно познакомились со странами Европы, чтобы иметь возможность судить о глубоком различии между природой их общества и природой того, в котором мы живём. Размышляя об этом различии, мы должны были естественно возыметь высокое представление о наших собственных учреждениях, ещё глубже к ним привязаться, убедиться в их превосходстве…»
Всё это очень тонко, со свойственной его таланту точностью и аргументированностью, заметил современник Чаадаева философ А.С. Хомяков в своём сочинении «НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ФИЛОСОФИЧЕСКОМ  ПИСЬМЕ»  (Напечатанном  в  15  книжке
«Телескопа») (Письмо к г-же Н. -Норова Евдокия (Авдотья) Сергеевна):
«Тебя удивила, мой друг, статья «Философические письма», напечатанная в 15 № «Телескопа», тебя даже обидела она; ты невольно повторяешь: неужели мы так ничтожны по сравнению с Европой, неужели мы в самом деле похожи на приемышей в общей семье человечества? Я понимаю, какое грустное чувство поселяет в тебе эта мысль; успокойся, мой друг, эта статья писана не для тебя; всякое преобразование твоего сердца и твоей души было бы зло: ты родилась уже истинной христианкой, практическим существом той теории, которую излагает сочинитель «Философического письма» для женщины, может быть, омраченной наносными мнениями прошедшего столетия. Ты давно поняла то единство духа, которое со временем должно возобладать над всем человечеством; ты издавна уже помощница его. Я знаю, как соблазняла тебя нехристианская жизнь того общества, которое должно служить примером для прочих состояний. Ты устояла от соблазна, не увлеклась на путь, не имеющий цели жизни, и теперь сама видишь, что на избранном тобою пути нельзя ни потерять, ни расточить земного блага; ибо избранный тобою путь есть стезя, на которой человек безопасен от хищничества и ласкательства и по которой, со временем, должно идти все человечество. Для тебя не новость – умеренность во всем; во всем, что касается до сердца и души, ты знала, что только неразрывный их союз составляет истинную жизнь, что сердце без разума – страсть, пламя, пожирающее существование, что разум без сердца – холод, оледеняющий жизнь. Для тебя не нужно было длинного ряда прославленных предков, чтобы понимать святые мысли. «Диэтика души и тела есть истина, давно известная у других
 
народов, – говорит сочинитель статьи, – а для нас она новость», – замечает он. Но кто ж тебе открыл эту истину, мой друг, открыл просто, как будто без влияния веков и людей? Кто же мог открыть, кроме Бога Слова. Нужно было прежде всего верить, а потом исповедовать эту истину во благо общее тела и духа. Если ты уже постигла один раз истину и следуешь ей, то не думай, чтоб истину можно было совершенствовать; ее откровение совершилось один раз и навеки, и потому слова: «Сколько светлых лучей прорезало в это время мрак, покрывавший всю Европу!» – относятся только к открытиям, касающимся до совершенствования вещественной жизни, а не духовной; ибо сущность религии есть неизменный во веки дух света, проникающий все формы земные. Следовательно, мы не отстали в этом отношении от других просвещенных народов; а язычество таится еще во всей Европе: сколько еще поклонников идолам, рассыпавшимся в золото и почести!
Что же касается до условных форм общественной жизни, то пусть опыты совершаются не над нами; можно жить мудро чужими опытами; зачем нам вдаваться в крайности: испытывать страсти сердца, как во Франции, охлаждаться преобладанием ума, как Англия; пусть одна перегорает, а другая стынет: одна от излишних усилий может нажить аневризм, а другая от излишней полноты – паралич.
Русские же, при крепком своем сложении, умеренной жизнию могут достигнуть до маститых веков существования, предназначенного народам. Положение наше ограничено влиянием всех четырех частей света, и мы – ничто, как говорит сочинитель «Философического письма», но мы – центр в человечестве европейского полушария, море, в которое стекаются все понятия. Когда оно переполнится истинами частными, тогда потопит свои берега истиной общей. Вот, кажется мне, то таинственное предназначение России, о котором беспокоится сочинитель статьи «Философическое письмо». Вот причина разнородности понятий в нашем царстве. И пусть вливаются в наш сосуд общие понятия человечества – в этом сосуде есть древний русский элемент, который предохранит нас от порчи. Но рассмотрим подробнее некоторые положения сочинителя статьи «Философическое письмо». «Народы живут только мощными впечатлениями времен прошедших на умы их и соприкосновением с другими народами. Таким образом каждый человек чувствует свое собственное соотношение с целым человечеством», – так пишет сочинитель; и продолжает: «Мы явились в мир как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, которые нам предшествовали, не усвоили себе ни одного из поучительных уроков минувшего». Сочинитель не потрудился развертывать той метрической книги, в которой записано и наше рождение в числе прочих законнорожденных народов, иначе он не сказал бы этого. Он, верно, не видел записи и межевого плана земли, где отмечено родовое имение славян и руссов, – отмечено на своем родном языке, а не на наречии! Если б мы не жили мощными впечатлениями времен прошедших, мы не гордились бы своим именем, мы бы не смели свергнуть с себя иго монголов, поклонились бы давно власти какого-нибудь Сикста V или Наполеона, признали бы между адом
 
и раем чистилище и, наконец, давно бы обратились уже в ханжей, следующих правилу «несть зла в прегрешении тайном». Кому нужна такая индульгенция, тот не найдет ее в наших постановлениях Церкви. Сочинитель идет от народа к человеку, а мы пойдем от человека к народу: рассмотрим сперва, что наследует от отца сын, внук, правнук и т.д. Потом – что наследуют поколения. Первое наследие есть имя, потом – звание, потом – имущество и, наконец, некоторый отблеск доброй славы предков; но эти все наследия, кроме звания, постепенно или вдруг исчезают, если наследники не хранят и не поддерживают их: богатство проживается, лучи отцовской славы бледнее и бледнее отражаются на потомках; остаются только слова «князь», «граф», «дворянин», «купец», «крестьянин», – но без поддержки первые падают. Нигде и никогда никто из великих людей не дал ряда великих потомков; то же сбылось и между потомками; потомки греков не сберегли ни языка, ни слова, ни нрава, ни крови предков своих. Владыки- римляне обратились в рабов; и населившийся гонимыми париями весь север Европы возвысился и образовал новую родословную книгу своей роди; сжег разрядные книги Индии, Рима и Греции. Где же мощные впечатления прошедших времен? И нужны ли они для нравственности человека и для порядка его жизни? Чтобы распределить свое время, знать, как употребить каждый его час, каждый день, чтоб иметь цель существования, нужны ли потомки и впечатления прошедшего? Порода имеет влияние только в отношениях людей между собою: сравнение преимущества своего с ничтожеством других делает человека гордым, презрение трогает самолюбие и убивает силы; но религиозное состояние человека не требует породы. Следовательно, для человеческой гордости и уважения нашего к самим себе – нам нужно родословие народа; а для религии России нужно только уважение ее к собственной религии, которой святость и могущество проходит так мирно чрез века.
Наше общество действительно составляет теперь разногласие понятий; и все-таки оттого, что понятия передаются нам разномысленными воспитателями, оттого-то общество наше, долженствующее подавать во всем пример прочим состояниям, настроено на разный лад. И эта расстроенность не кончится до тех пор, пока не образуется у нас достаточное число наставников собственных, достойных уважения и доверия родителей. Таким-то образом чужие понятия расстроивали нас с своими собственными. Мы отложили работу о совершенствовании всего своего, ибо в нас внушали любовь и уважение только к чужому, – и это стоит нам нравственного унижения. Родной язык не уважен; древний наш прямодушный нрав часто заменяется ухищрением; крепость тела изнеживается; новость стала душой нашей; переимчивость овладела нами... Не сами ли мы разрываем союз с впечатлениями нашего прошедшего? Зачем вершины нами отрываются от подножий? зачем они живут, как гости на родине, не только говорят, пишут, но и мыслят не по-русски?
Отвечай мне, мой друг, на эти вопросы, истинны ли они? Отвечай, нужны ли соколу павлиньи перья, чтоб быть так же птицей Божьей и исполнить свое предназначение в судьбе всего творения? При разделении односемейности
 
европейской на латинскую и тевтоническую сочинитель несправедливо отстранил семью греко-российскую, которая также идет в связи с прочими и, можно сказать, составляет средину между крайностями слепоты и ясновидения. Было трое сильных владык в первых веках христианского мира: Греция, Рим и Север (мир тевтонический). От добровольного соединения Греции и Севера родилась Русь: от насильственного соединения Рима с Севером родились западные царства. Греция и Рим отжили. Русь – одна наследница Греции; у Рима много было наследников. Следует решить, в ком из них истина надежнее развивает идеи долга, закона, правды и порядка. Может быть, одежда истины также должна сообразоваться с климатом, но сущность ее повсюду одна, ибо истекает из одного родника. Для нравственности нашей жизни мы можем пользоваться правилом Конфуция, ибо заключения разума из опытов жизни повсюду одни и те же: из всей разнородной пищи вкус извлекает только два первородных начала – сладкое и горькое. Если нравственность повсюду одна, и мы подобно прочим народам можем ею пользоваться, кто же побуждает нас предаваться совершенствованию только наружной жизни? Каждому человеку дано от неба столько воли, что он может овладеть собою, остановить ложное направление, заставить себя обдумать жизнь, ввериться в вечное правило:
«умерь себя и словом, и делом» – и соделаться лучшим без помощи предков, но с помощью опыта людей. Потоки блага текут также с вершины. «Массы находятся под влиянием особого рода сил, развивающихся в избранных членах общества. Массы сами не думают, посреди их есть мыслители, которые думают за них, возбуждают собирательное разумение нации и заставляют ее двигаться вперед; между тем как небольшое число мыслит, остальное существует, и общее движение проявляется. Это истинно в отношении всех народов, исключая некоторые поколения, у которых человеческого осталось только одно лицо». Последние слова противоречат первым, ибо жизнь есть движение вперед, а в природе все движения – вперед; во всех движениях природы есть начало и следствие. Как ни кажется справедливо положение сочинителя, однако ж, если массу сравнить с сферой, состоящей из множества постоянно до единицы дробящихся сфер, то самому последнему существу нельзя отказать в том мышлении, из которого составляется мышление общее, высшее, приводимое в исполнение. Иначе масса была бы бездушный материал. Таким образом, слова господина сочинителя: «Где наши мудрецы, где наши мыслители? кто и когда думал за нас, кто думает в настоящее время?» – сказаны им против собственного в пользу общую мышления. Он отрицает этим собственную свою мыслительную деятельность. Наши мудрецы! Кто за нас думает! Смотрите только на Запад, вы ничего не увидите на Востоке, смотрите беспрестанно на небо, вы ничего не заметите на земле. Положим, что «мы отшельники в мире, ничего ему не дали», но чтоб ничего не взяли у него – это логически несправедливо: мы заняли у него неуважение к самим себе, если согласиться с сочинителем письма. И, следовательно, мы могли бы прибавить к просвещению общему, если бы смотрели вокруг себя, а не вдаль; мы все заботимся только о том, чтоб следить, догонять Европу. Мы, точно, отстали от нее всем временем монгольского
 
владычества, ибо велика разница быть в покорности у просвещенного народа и у варваров. Покуда Русь переносила детские болезни, невольно покорствовала истукану ханскому и была, между тем, стеной, защитившей христианский мир от магометанского, – Европа в это время училась у греков и наследников их наукам и искусствам. Всемирное вещественное преобладание падшего Рима оснащалось снова в Ватикане, мнимо преображаясь в формы духовного преобладания; но это преобладание было не преобладание слова, а преобладание меча, – только скрытого. Русь устояла во благо общее – это заслуга ее. Сочинитель говорит: «Что делали мы в то время, как в жестокой борьбе варварства северных народов с высокой мыслию религии возникало величественное здание нового образования?» Мы принимали от умирающей Греции святое наследие, символ искупления, и учились слову; мы отстаивали его от нашествия Корана и не отдали во власть папы; сохраняли непорочную голубицу, перелетавшую из Византии на берега Днепра и припавшую на грудь Владимира. Вечные истины, переданные нам на славянском языке, – те же, каким следует и Европа; но отчего же мы не знаем их?
Наше исповедание не воспрещает постигать таинства вселенной и совершенствовать жизнь общую ко благу. Вечная истина святой религии не процветает, иначе она бы не была вечною, но более и более преобладает миром, более и более проясняет не себя, а людей; и тот еще идолопоклонник, кто не поклоняется Долгу, Закону, Правде и Порядку, а поклоняется золоту и почестям, боится своих идолов и из угождения им готов забыть правоту. Преобладание христианской религии не основывается на насилии, и потому не поверхностная философия восставала «против войн за веру и против костров», а истина самого христианства.
И такой мир идей можно создать в сшибке мнений. Сшибка мнений свойственна ученикам, в этих жарких спорах ложный силлогизм так же может торжествовать, как и меч в руках сильнейшего, но вместе и несправедливейшего. Истинное убеждение скромно удаляется от тех, которые его не понимают, не унижает себя раздором за мнения. И потому мне кажется, что религия в борениях Запада была только маской иных человеческих усилий; ибо религия не спрашивает человека, на каких условиях живет он в обществе: она уверена, что если образцы общественной жизни живут правдой, а не языческой себялюбивой хитростию, то из всех усилий общества один и тот же вывод: долг, закон, правда, порядок. Религия есть одно солнце, один свет для всех; но равно благодетельные лучи его не равно разливаются по земному шару, а соответственно общему закону вселенной. Согласуясь с климатом природы, у нас холоднее и климат идей, с крепостью тела у нас могут быть прочнее и силы души. И мы не обречены к замерзанию: природа дала нам средства согревать тело; от нас зависит сберечь и душу от холода зла.
Этим я хотел кончить письмо мое, но не мог удержаться еще от нескольких слов в опровержение мнений, что будто Россия не имеет ни историй, ни преданий, – не значит ли это, что она не имеет ни корня, ни основы, ни русского
 
духа, не имеет ни прошедшего, ни даже кладбища, которое напоминало бы ей величие предков? Надо знать только историю салонов, чтоб быть до такой степени несправедливым. Виновата ли летопись старого русского быта, что ее не читают? Не ранее XII века все настоящие просвещенные царства стали образовываться из хаоса варварства. В XII веке у нас христианский мир уже процветал мирно; а в Западной Европе что тогда делалось? Овцы западного стада, возбужденные пастырем своим, думали о преобладании; но, верно, святые земли не им были назначены под паству. Бог не требует ни крови, ни гонений за веру: мечом не доказывают истины. Бог слова покоряет словом. Гроб Господень не яблоко распри; он – достояние всего человечества. Таким-то образом мнимо великое предприятие должно было рушиться. Мы не принимали в нем участия, и похвалимся этим. Мы в это время образовали свой ум и душу – и потому-то ни одно царство, возникшее из средних времен, не представит нам памятников XII столетия, подобных Слову Игоря, Посланию Даниила к Георгию Долгорукому и многим другим сочинениям на славянском языке, даже и IX, и X столетий. Есть ли у кого из народов Европы, кроме шотландцев, подобные нашим легенды и песни? У кого столько своей, родной, души? Откуда вьются эти звонкие, непостижимые по полноте чувств, голоса хороводов? Прочтите сборник Кирилла Данилова древнейших народных преданий-поэм. У какого христианского народа есть Нестор? У кого из народов есть столько ума в пословицах? А пословицы не есть ли плод пышной давней народной жизни? Еще оставалось бы высчитать тебе природные свойства и прижитые недостатки наши и прочих просвещенных народов, взвесить их и по ним уже заключить, который из народов способнее соединить в себе могущество вещественное и духовное. Но это – новый обширный предмет рассуждения. Довольно против мнения, что мы ничтожны».
 
Казус Богомолова
Собственно, об этом пишет и наш современник режиссер Константин Богомолов в манифесте «Похищение Европы 2.0», опубликованном в «Новой газете».
Заводной апельсин
Человек – прекрасное, но и опасное существо. Словно атомная энергия, он обладает и созидательной, и разрушительной силой. Управление этой энергией, ограничение ее разрушительной силы и поощрение созидательной – высокая задача. Задача построения сложной цивилизации в опоре на сложного человека. Так развивался западный мир вплоть до новейших времен. Сдерживая религией, философией, искусством и образованием темные стороны человека, но и позволяя тьме через те же клапаны вырываться наружу, подобно пару из перегретого котла.
В XX веке атомная энергия, которой является человек, вышла из-под контроля. Человеческим Чернобылем стал нацизм. Шок и испуг Европы перед этим взрывом первобытного в человеке оказались слишком велики. Освободившись от нацизма, Запад решил застраховаться от «атомной аварии», ликвидировав сложного человека.
Того сложного человека, которого Европа формировала долгие годы Христианства. Того человека, которого описывал Достоевский: одновременно высокого и низкого, ангела и дьявола, любящего и ненавидящего, верующего и сомневающегося, рефлексирующего и фанатичного. Европа испугалась в человеке зверя, не понимая, что звериное – это такая же природная и органическая часть человека, как и ангелическое. Не в силах интеллектуально и духовно преодолеть последствия нацизма, Европа решила кастрировать сложного человека. Кастрировать его темную природу, навсегда замуровать его бесов.
В свое время Кубрик снял «Заводной апельсин» – картину об озверевших молодых ребятах, которые под воздействием наркотиков терроризируют Лондон, жестоко избивая и насилуя мирных обывателей. Когда главаря банды ловят, ему предлагают ради досрочного освобождения пройти экспериментальную терапию: закрепив веки так, чтобы они не закрывались, ему часами показывают сцены насилия под музыку любимого им Бетховена. В результате юноша не просто избавляется от агрессии – его тошнит от музыки, он не может видеть голую женщину, секс вызывает у него отвращение. А в ответ на удар он лижет ботинок ударившего.
Современный Запад – такой вот преступник, прошедший химическую кастрацию и лоботомию. Отсюда эта застывшая на лице западного человека фальшивая улыбка доброжелательности и всеприятия. Это не улыбка Культуры. Это улыбка вырождения.
 
Новый этический рейх
Запад декларирует себя как общество, «заточенное» на реализацию личностных свобод. На самом деле сегодня Запад ведет борьбу с человеком как со сложной и трудноуправляемой энергией. В этой борьбе функции суда, преследования и изоляции не ликвидированы, а делегированы от государства обществу.  Государство  в  лице  полиции  и  силовиков  «очеловечилось»  и
«гуманизировалось», но условно прогрессивное общество приняло на себя роль новых штурмовиков, с помощью которых то же государство сверхэффективно борется с инакомыслием.
Современный западный мир оформляется в Новый этический рейх со своей идеологией – «новой этикой». Национал-социализм в прошлом. Перед нами этический социализм. Квир-социализм. Siemens, Boss и Volkswagen превратились в Google, Apple и Facebook, «нацики» сменились столь же агрессивным и так же жаждущим тотального переформатирования мира микстом квир-активистов, фем-фанатиков и экопсихопатов.
Традиционные тоталитарные режимы подавляли свободу мысли. Новый нетрадиционный тоталитаризм пошел дальше и хочет контролировать эмоции. Ограничение свободы эмоции отдельного человека – это революционная концепция Нового этического рейха.
Чувства и мысль всегда были приватной зоной человека. Он не имел права распускать руки, но сердце и мозг его были вольны. Таков был негласный общественный договор европейской цивилизации, понимавшей человека как сосуд эмоций и идей, где ненависть – иная сторона любви – пусть сложная и опасная, но необходимая и важная часть человеческой личности.
В нацистском обществе человека стали натаскивать как собаку на ненависть к иному.
В Новом этическом рейхе человека натаскивают на любовь и лишают права свободно ненавидеть.
Ты больше не можешь сказать «я не люблю…», «мне не нравится…», «я боюсь…». Ты должен соотнести свои эмоции с общественным мнением и общественными ценностями.»
А общественные ценности стали новой Стеной Плача, куда каждый несчастный, обиженный или просто непорядочный индивид может не только принести записку, но и потребовать от нового Бога – Прогрессивного Общества – внесения своей обиды, драмы, страха или болезни в список нового этического Юнеско, придания ей общественно значимого статуса, выделения под нее бюджета и создания специальной квоты во всех сферах общественной жизни. А каждый, кто скажет, что обида не стоит выеденного яйца, болезнь излечима, а личная драма – вопрос интимный, станет жертвой мощной репрессивной машины – того самого общественного мнения.
Все против одного
Идеальным инструментом этой новой репрессивной машины стали социальные сети. Ее условными сотрудниками – все «добропорядочные» и
«сетево» активные граждане. Они не носят форму, у них нет дубинок и шокеров,
 
но у них есть гаджеты, обывательская жажда власти) и потаенная страсть к насилию, а также стадный инстинкт. У них нет юридических прав, но они берут себе моральное право. А в свете последних событий в США очевидно, что они не просто самоорганизующаяся сетевая толпа – они поддержаны властью, новым Министерством Правды в лице хозяев интернет-гигантов.
Сети дали этим новым насильникам анонимность, бесконтактность и – как следствие – безнаказанность. Виртуальная толпа, виртуальное линчевание, виртуальная травля, виртуальное насилие и реальная психическая и общественная изоляция тех, кто идет не в строю. Они – эти сетевые стукачи и вертухаи – умело играют на вечном страхе человека остаться одному против всех.
В нацистском государстве художник мог лишиться работы и жизни из-за своего «дегенеративного» искусства. В «прекрасном» западном государстве будущего художник может лишиться работы, поскольку поддерживает не ту систему ценностей. Впрочем, уже не только художник, фигура влияния. Ситуация развивается стремительно, и сегодня любой скромный научный сотрудник какого-нибудь заштатного американского института или просто мирный и вполне себе успешный студент может быть изгнан из стен заведения за «не то» мнение о текущей политической или общественной жизни. А так как осуществляет эти репрессивные меры общество, а не государство, репрессии именуются акцией общественной солидарности, освящаются праведным гневом
«свободных» и «прогрессивных» людей, требующих от несогласных присесть на колено (поцеловать ботинок. – А.Т.) и в этом случае готовых милостиво даровать им право работать и творить. Так человека подводят к самокастрации как единственному способу выжить в этом новом оруэлловском государстве.
Сексуальная контрреволюция
Новый рейх объявил войну смерти. Войну человеческому естеству, в котором увядание и смерть – часть непостижимого божественного замысла. Погоня за вечной молодостью стала внутренней идефикс нового западного социума. И очевидна причина: смерть непредсказуема и божественна. А квир- социалисты, как и национал-социалисты, как и коммунисты, не признают над собой иной власти, кроме власти своей Идеи. Идея и Рацио – их Бог. Или они сами Боги и рассматривают человека не как тайну, а как объект эксперимента, мясо. Война со смертью есть война с тайной бытия. Бессмысленная и глупая война с вечностью.
Но там, где идет война против смерти как божественной данности, как мистического итога, неизбежна и война против жизни. Ибо жизнь так же непредсказуема, как и смерть. Так же непостижима. А значит, неконтролируема и опасна.
Европа быстро прошла путь от сексуальной революции, ставшей новым европейским постнацистским ренессансом, до тотальной борьбы с энергией секса – самой витальной, эмоциональной и неподконтрольной части человеческого бытия.
 
Ибо секс – это свобода. Секс – это опасность. Секс – это звериное в человеке.
Но что важнее всего, секс – это зарождение Жизни.
Христианство придавало сексуальному акту сакральность. Божественность и красоту. Эротика была предметом искусства. Желание – проявлением вдохновения. Секс – священным наслаждением Любви. Рождение – чудом.
Новый рейх считает секс производством, а половые органы инструментом. И в соответствии с заветами социалистов прошлого, и в рамках нового квир- социализма обобществляет инструменты производства и перераспределяет их, а само производство оптимизирует и ставит под государственно-социальный контроль, делая половую принадлежность нерелевантной.
Сгоревший Нотр-Дам в Париже не знак падения христианской Европы под напором мусульманской. Но странный и мистический знак войны Нового рейха со священной тайной жизни и смерти, явленной в Кресте.
Границы и новая расовая теория
Трансграничность общества, глобализация – это часть создания новой тоталитарной империи. В старые времена диссидент имел возможность покинуть свое общество и обрести новое. Границы страховали свободу личности: многообразие этических и ценностных систем создавало возможность для человека найти свою – или максимально его принимающую, или просто не мешающую жить – среду обитания и реализации.
Новая этическая империя жаждет экспансии и унификации обществ. Так создается новая глобальная деревня, где несогласному не скрыться от блюстителей этической чистоты.
Этическая чистота пришла на смену расовой чистоте. (Как раз расовая чистота достигается борьбой за этическую чистоту. – АТ) И сегодня на Западе исследуется под микроскопом не форма носа и национальная принадлежность, но этическое прошлое каждого успешного индивида:
нет ли там, в глубине десятилетий, какого-нибудь хоть небольшого, но харассмента, абьюза или просто высказывания, не соответствующего новой системе ценностей. И если есть – падай на колени и кайся.
Европа, которую они потеряли
Россия искала приятия, пыталась учиться, мечтала вернуть себе статус европейской страны. И вернуть себе европейские ценности. Ценности прекрасной довоенной Европы. Европы, которая не боялась сложного человека во всем его многообразии. Уважала его свободу любить и ненавидеть. Европы, которая понимала, что природа создавала человека именно как сложное, противоречивое и драматичное существо, и не считала себя вправе вмешиваться в высший замысел. Европы, для которой главной ценностью человека была его индивидуальность, выраженная не в том, как человек занимается сексом, а в том, как мыслит и творит. А самое творчество заключалось в создании картин, музыки, текстов, а не в перекроении собственного тела и придумывании новых гендерных определений.
Такую Европу искала Россия сквозь 90-е. Такой сама мечтала стать.
 
Нужно ли сегодня пытаться найти союзников там, где их нет?
Европа – покинутый и оставленный на разграбление вишневый сад. Фирсы прячутся от толп мигрантов, Раневские донюхивают кокаин на остатки здоровья, Петя Трофимов пишет еврозаконы, Аня осознала себя квир-персоной, а доживающие маразмеющие Гаевы, что старик Байден, шамкают дежурные слова о добре и справедливости.
Современная Россия безусловно далека от той Европы, к которой стремилась. Но она, очевидно, не хочет и в новый европейский паноптикум.
Наши прогрессисты и западники настаивают: Россия была и есть страна вертухаев и рабов. Это во многом так. Но правда и то, что долгие годы жизни в условиях несвободы, въевшиеся в генетическую память лагерный страх, стукачество, а также молчание и насилие как способы выживания и способы защиты народа от власти и власти от народа – все это требует не революций, а терпения и терапии. Драма Ланцелота в том, что на самом деле он не любил ни Эльзу, ни тех, кого пытался спасти.
Мне отвратительны дух насилия и атмосфера страха. Но это не означает, что я приму превращение страны вертухаев и рабов в страну, где стучат не от страха, а от сердца, травят не от дремучести, а от просвещенности, где разноцветные (включая белый) Швондеры от BLM входят в дома и требуют профессуру присесть на колено, поделиться жилплощадью и сдать деньги на помощь оголодавшим Флойдам.
Россия прошла все это в 17-м. И феминитивы, и прочие надругательства над языком, и попытку освободиться от половой или культурной принадлежности, и собрания с обсуждениями морального облика, и массовые требования трудящихся, и даже детей, предающих своих родителей, – так случилось недавно в США, когда девочка-демократка сдала своих родителей-трампистов полиции, узнав, что они участвовали в протестах и штурме Капитолия. Все это было. И как удивительно видеть западный мир, словно впервые грезящий сладкими снами Веры Павловны, и как странно наблюдать горящие глаза и наивные речи новых русских разночинцев, ведущих моральный террор против несогласных не хуже уличного ОМОНа.
А несогласных много, и это вовсе не «дремучие» ортодоксы. Это современные, веселые и свободные люди, образованные и успешные, открытые новому, любящие жизнь во всем ее многообразии. Русские, европейцы, американцы, втайне мечтающие о том, чтобы прошли эти странные и темные времена. Они боятся подать голос. Боятся стать объектами сетевой травли в России. Подвергнуться моральному террору, потерять работу и финансирование на Западе.
Им как воздух необходима поддержка. Необходимо, чтобы их чувства и мысли были оформлены в слово, а слово было поддержано волей и организацией. А значит, пора ясно и внятно сформулировать новую правую идеологию, идеологию вне радикальной ортодоксальности, но строго и непримиримо отстаивающую ценности сложного мира в опоре на сложного человека.
Русские разночинцы говорят нам: Россия в хвосте прогресса. Нет.
 
Благодаря стечению обстоятельств мы оказались в хвосте безумного поезда, несущегося в босховский ад, где нас встретят мультикультурные гендерно- нейтральные черти.
Надо просто отцепить этот вагон, перекреститься и начать строить свой мир. Заново строить нашу старую добрую Европу. Европу, о которой мы мечтали. Европу, которую они потеряли. Европу здорового человека.

* *..*
Либеральный мир был потрясён этим вызовом, а российский взбешён такой наглостью, своего идейного побратима, каковым не без основания являлся в либеральной тусовке Богомолов.
Ответ на манифест:
Слава
Почему-то захотелось, чтобы режиссёр получил от здорового омоновца (здравствуй, Европа здорового человека в полицейской форме!) дубиной по почкам и ещё раз обдумал своё сочинение с учётом этого обстоятельства. Так ли на самом деле хороша цветущая сложность полицейской дубинки, как он её сейчас себе представляет. Или всё-так ну её нафиг.
Алексей Литвинов 11 февраля 2021, 07:44
Почитал выступление товарища Богомолова. Возможно, оно и блестящее. Само собой, как точка зрения имеет право на существование. У меня только один вопрос: когда некий субъект пишет «на самом деле» про социальные явления в широком смысле слова, он это «на самом деле» берёт из своей головы? Думаю, что его «на самом деле» как угодно отличается от миллионов других «на самом деле».
Публикуя манифест Богомолова «Новая газета» отметила, что этот текст является приглашением к дискуссии. Ответ появился в тот же день на сайте издания. Его автором стал редактор отдела политики «Новой газеты» Кирилл Мартынов. Он раскритиковал манифест режиссера, отметив, что риторическая игра с «новым рейхом» показывает слабость позиции Богомолова, а сравнивать современную толерантность с нацистской идеологией некорректно.
«В дебатах это называется правилом «скажи Гитлер». Когда других примеров не находится, наивный участник дискуссии, доказывающий, скажем, тупиковость любой демократии, вспоминает, что «Гитлер тоже пришел к власти демократическим путем», – указывает Мартынов.
По его словам, Богомолов использует сверхъяркую метафору «этического рейха», предпочитая забыть, что враги исторического Третьего рейха подлежали реальному, а не метафорическому уничтожению.
«Автор  рассуждает,  что  в  нацистском  государстве  представитель
«дегенеративного искусства» мог лишиться работы и жизни, а в «прекрасном западном государстве будущего» (аллюзия на «прекрасную Россию будущего» Навального?) художник может лишиться работы за свою неполиткорректность.
 
Сравнивать современную толерантность с нацистской идеологией некорректно, в первую очередь, по отношению к жертвам нацистов, проблемы которых, как известно, отнюдь не сводились к «некоторым неудобствам в ходе получения контрактов», – убежден редактор отдела политики «Новой газеты».
Мартынов считает, что вдвойне некорректно громить толерантность в России, пережившей ГУЛАГ, но не сумевшей провести десоветизацию по образцу немецкой денацификации (комплекс послевоенных мероприятий, направленных на очищение от влияния нацистской идеологии – «МБХ медиа»). Высказаться о манифисте Богомолова на страницах «Новой газеты»
10 февраля решил режиссер и драматург Иван Вырыпаев, живущий и работающий как в России, так и в Польше. Он отмечает, что его коллега, не живя в Европе и США, плохо представляет себе те процессы, которые там на самом деле происходят.
«И это неудивительно. Насколько мне известно, и опыт работы Богомолова в Европе тоже очень небольшой. Но даже и сделав несколько театральных спектаклей и посещая «западный мир» в качестве туриста, трудно, очевидно, увидеть ситуацию в социуме и культуре такой, какая она есть. И поэтому описанная Богомоловым модель современного западного мира, мягко говоря, очень упрощена и однобока», – считает Вырыпаев.
Режиссер отмечает, что сам он только спустя 10 лет жизни в Европе начал по-настоящему понимать, что это за процесс – западный мир.
«Главной философской и жизненной идеей европейского общества является вера в эволюцию человека», – подчеркивает он.
По мнению Вырыпаева, идея Европы состоит в том, что человек  –
«уникальное живое существо, обладающее несколькими универсальными правами, которые стоят выше любых конституций, законов, религий и даже моральных норм».
«Это право на Жизнь, право на получение Знания, право на сексуальную ориентацию и свободу своего мнения. И вот эти четыре универсальных права являются новым витком в эволюции человека, проживающего на территории Европы», – написал режиссер.
Манифест Константина Богомолова вызвал бурную дискуссию среди пользователей социальных сетей. О колонке режиссера помимо рядовых россиян высказались многие журналисты, писатели, деятели искусства и культуры, в числе которых заместитель главного редактора в журнале «Достоевский и мировая культура» Николай Подкосогорский, писатель Лев Симкин, член совета директоров Forbes Russia Булат Столяров, архитектурный критик и партнер КБ
«Стрелка» Григорий Ревзин, доктор филологических наук, лектор «Свободного университета» Гасан Гусейнов и другие.
Но, пожалуй, жестче всех манифест раскритиковала шеф-редактор журнала
«Искусство кино» Зинаида Пронченко. Она упрекнула режиссера в близости к Кремлю и Владимиру Путину.
«Что хочется сказать Константину, видимо, не читавшему Мишеля Фуко (французский философ, теоретик культуры и историк – «МБХ медиа»), или
 
читавшему, но позабывшему палимпсест мировой философской мысли за последние полвека. Всего вам с Путиным самого хорошего! Кроме нацизма в вашей жизни ничего, кажется, не случилось. Поезжайте вместе в Иерусалим, когда его откроют, закажите хумус и барашка или в Дахау, сделайте селфи на сложных босховских щах, как и полагается настоящим бесам, монокультурным мужественным натуралам. Только нас с омоновцами оставьте в покое, мы тут дружным путинским прекариатом как-нибудь разберемся без ваших манифестов», – написала она у себя в Facebook.
В свою очередь коллега Зинаиды Пронченко – главный редактор журнала
«Искусство кино» и кинокритик Антон Долин – отметил, что не согласен ни с одной мыслью, высказанной в Богомоловым в манифисте, а также заявил, что расстроен компилятивностью этого текста: «Все эти тезисы мы читали у Дугина, Проханова, Прилепина, Боякова и Ольшанского. Не те авторы, чьи мысли (тоже часто несамостоятельные) стоят обобщения и литературного изложения – на мой, разумеется, взгляд», – написал он.
Кроме того, в манифесте, по мнению Долина, много логических натяжек и фактических неточностей, которые иногда переходят в грубые ошибки. Еще одна проблема текста, написанного Богомоловым – его «экстремальная неуместность».
«Он написан в жанре «зато в Америке/Европе линчуют». И ведь линчевали, из песни слова не выкинешь. Но именно сейчас российские власти немножечко линчуют собственное население. На этом фоне переключение внимания на европейские «ужасы» (о которых практически все мы знаем понаслышке) выглядит трагически несвоевременным», – считает Долин.
При этом кинокритик не скрывает, что больше манифеста Богомолова он расстроен реакцией своих единомышленников.
«Не хотите оппонировать – не оппонируйте. Вот я, например, ужасно не хочу, мне и без того тошно. Но опускаться до оскорблений в ответ на связный, по-своему убедительный, выражающий чаяния и мнения гигантского количества людей текст – инфантильная и бессмысленная стратегия. Читать текст Богомолова мне было неприятно и грустно. Читать многие ответы на него – просто стыдно», – заключил Долин.
И в завершение, собственные впечатления. Прав, тысячу раз прав Константин Богомолов!
Не знаю какому Богу молится Богомолов, но он оказался смелым, решительным и принципиальным человеком. Честно говоря, странным и удивительным было читать это послание от человека, ещё вчера ехавшего с Собчак в гробу на венчание в православный храм.
Что важно его эмоциональный всплеск проявился не вследствие личной обиды, а по причине осознания в какой Ж..е оказалось человечество. Может эти чувства навеяла Собчак? Может быть… Даже если так, всё равно в пользу. Хотя, манифест с полным основанием можно бы было назвать «Похищение Человека. 3.0». Так уже было дважды. Вследствие гибели 4 цивилизации и накануне Рождества Христова.
 
Мы очень долго, непозволительно долго идеализировали Европу и Запад- одни по незнанию, другие намеренно, как укор России. Революция, точнее та её часть, которая называется сталинской трансформацией, изолировала Россию от Запада почти на столетие. В этом наше счастье. Будь по- другому, едва ли бы сегодня Богомолов был так популярен за эту статью у себя дома. Лучшей иллюстрацией тому, когда освобождённая от большевизма Россия в 90-е годы прошлого века устремилась в Европу и допустила очередную цивилизационную ошибку. На том этапе, когда советский режим стал гуманным и конкурентоспособным производить собственные смыслы и идеи, за что и разрушили СССР, он устремился догонять Европу и Америку, хотя надо было со всех ног бежать от них. Ибо Европа и США уже не двигали прогресс развития человечества, а задвигали его. На горизонте всё явственнее проявлялась новая революционная сила, устремившаяся через глобализм к мировому господству. Движущей силой этой силы, простите за тавтологию, стал человек, рождённый конвергенцией, главной отличительной чертой которого было чувство внутреннего превосходства над всеми и вся. Казалось бы, да Бог с ними, пусть живут с этим чувством и радуются ему. Роковое равнодушие большинства к нескрываемой демонстрации превосходства меньшинством, сыграло с человечеством злую шутку. Оно полностью оказалось во власти эгоистических идей и претензий, людей аномальных и ненормальных, возомнивших себя гениями, талантами, звёздами. Это чувство превосходства требовало соответствующих благ материальных и моральных, званий, должностей и прочих привилегий. Их гордыню уже ничто не в силах было остановить и умерить. Характерная ненасытность к богатству и славе, тут же дополнилась неудержимой страстью к власти. Теперь уже над миром. Если бы только у называющих себя Человеком Мира всё закончилось претензией: где хочу- там живу. Ан-нет, на первое место выдвинулся эгоистический императив: Как хочу. Игнорируя национальные законы, традиции и нравственные ценности. Они водрузили себя над человечеством, как знамя. Идеализация несовершенного, закончилась тем, чем и должна была закончиться- самообманом и очередным разочарованием. Мы искали идеал там, где его не было, разменивая, как папуасы, свои веками создаваемые ценности на либеральные побрякушки. Впору ставить вопрос о тождественности нацизма и фашизма с либерализмом. Скорее, даже, о их происхождении из либерализма, ибо ключевое условие либерализма – есть приоритет меньшинства над большинством. Как добиться такого приоритета? Исключительно посредством дискриминации большинства, наделения меньшинства преимущественными правами и свободами, за которыми неумолимо маячит нескрываемое стремление везде и во всём иметь превосходство в звании, положении, обеспечиваемых этнической и идеологической, коррупцией и протекцией. Сама демократия в либеральном понимании приобретает совершенно иной смысл, а значит и содержание. Демократия, как власть народа, превращается во власть меньшинства. Власть политическую, духовную.
 
К чему теперь ломать комедию с правами, свободами, равенством. Любая власть, тем более преступно добытая и установленная, нуждается в жёсткой дисциплине, организованности и порядке. Опять же меньшинства, но обладающего непреклонным правом вершить суд над любым, как и над всеми и вся, через СМИ, интернетпространство и социальные сети. Здесь ведь всегда можно обеспечить виртуальное большинство, даже если за ним стоит всего- навсего собственник Феесбука.
Спасибо Богомолову за этот ответ от либерала XXI века либералу XIX века Чаадаеву, за убедительную демонстрацию какими корнями и последствиями проросли либеральные идеи за 200 лет.
Только ли…
 
Курьёз Фукуямы
Несвоевременным оказался и распиаренный на Западе философ Френсис Фукуяма (старший научный сотрудник Института международных исследований им. Фримена Спогли Стэнфордского университета. Он является автором книг «Конец истории и последний человек» (1992 г.) и «Либерализм и его беды» (2022 г.), который признаёт, что классический либерализм потерпел крах. В США и других «либеральных столицах» ему судорожно пытаются найти замену в виде «прогрессивизма» и прочих надуманных теорий, но они, по словам самого Фукуямы, не работают. Очень уж далеки они от чаяний простого человека.
Обозреватель Сэм Лейт в последнем выпуске «Книжного клуба» беседовал с Френсисом Фукуямой,ниже вы можете прочитать расшифровку этой беседы.
Сэм Лейт: Слово «либерал» в Теннесси («глубинный» штат США, символ американского консерватизма – Прим. ИноСМИ) означает совсем другое, чем в Масуэлл-Хилле (фешенебельный пригород Лондона – Прим. ИноСМИ). Каковы именно параметры того, что вы называете классическим либерализмом?
Френсис Фукуяма: В Соединенных Штатах это имеет совсем другое значение, чем в Европе. Мое определение ближе к европейскому. На мой взгляд, либерализм – это система, которая в основном представляет собой ограничение власти, основанная на верховенстве закона и конституции, и которая сдерживают силу государства. Либерализм основан на ряде философских постулатов. В нем обязательно присутствуют элементы универсализма, потому что либералы считают, что все люди имеют равный набор прав и что все они должны находиться под защитой своих правительств. В Европе либеральные партии ассоциируют с правоцентризмом, который делает упор на права собственности и верховенство закона, и это важная часть классического либерализма.
Но я бы сказал, что на самом деле либерализм не диктует какой-либо набор экономической политики. Например, Скандинавия на протяжении последних нескольких поколений управлялась социал-демократическими партиями, которые занимались перераспределением общественного богатства. Но, по существу, я бы отнес их всех к либеральным партиям, потому что все они уважают основные права личности. Они ввели более высокие ставки налогов, чем в других странах. Но я не думаю, что это часть их действий подпадает под мое определение либерализма. Либеральная идея базируется на фундаменте уважения к закону и ограничению власти государства. (Странное определение. Разве Закон и Государство –это не одно и то же? Государство – инструмент власти, а закон его механизм. Закон без государства невозможен, а государство без Закона бессильно и не дееспособно. Дело же в другом – Государство и Закон могут служить всем или отдельно избранным, большинству или меньшинству. Либерализм служит меньшинству и устанавливает его доминирование над большинством. Такой порядок, называется демократией, как издевательство над «властью народа». А
 
может и нет, если под народом и понимается исключительно правящее меньшинство, а все остальное – это не народ, а быдло. – А.Т.)
– Мы говорим о либерализме и демократии как о едином целом. Но вы проводите некое научное различие между этими двумя вещами, не так ли?
– Я думаю, что это необходимо. Я думаю, что хотя либерализм и демократия были союзниками большую часть последних ста лет, но они не являют собой одного и того же. У вас может быть демократически избранное правительство, которое не уважает либеральные ограничения власти. И я боюсь, что именно это сейчас происходит в Венгрии, где Виктор Орбан является законно избранным лидером. Он использовал свой электоральный мандат, чтобы, по сути, загнать в угол СМИ и перераспределить имущество и контроль над большей частью экономики между своими приспешниками. И он открыто поддерживает то, что он называет «нелиберальными демократиями», в которых не уважаются права личности в той же степени, что и в других действительно либеральных странах в остальной части Европы. И он делает это с определенно демократическим мандатом. Я думаю, что то же самое относится и ко многим правым популистам в наши дни. От Эрдогана в Турции до Дональда Трампа в Соединенных Штатах. Все они избираются демократическим путем, но они не уважают либеральные ограничения своей власти.
(Либерализм – это идеология, а демократия – это инструмент, форма воплощения данной идеологии в повседневную практику. Что такое не либеральная демократия? Это законно избранная власть, в которой не доминируют евролибералы (здесь и далее либералы еврейского происхождения), в которой отсутствуют теневые и глубинные правительства, входящие в союз глобалистов. Это демократия, не стремящаяся к мировому господству и подавлению не либерального инакомыслия – А.Т.)
– Может ли нелиберальная демократия быть стабильной, или это просто противоречие?
– Я думаю, что такая демократия не может быть стабильной в долгосрочной перспективе, потому что первое, что делают нелиберальные демократы, – это пытаются изменить законы о выборах, чтобы никогда не допустить своего отстранения от власти. Именно так поступил Орбан в Венгрии. Он осуществил крупные махинации с избирательными округами, чтобы обеспечить подавляющее преимущество своей партии Fidesz, независимо от реального исхода народного голосования. (Или это демократия американских демократов Байдена, которые во имя удержания своей власти готовы допустить к участию в голосовании на президентских выборах беженцев, незаконно пересёкших государственную границу из Мексики, покойников.
– А.Т.) То же самое происходит и в Соединенных Штатах: я думаю, что республиканцы на уровне штатов меняют правила подсчета голосов таким образом, что, если у нас выборы 2024 г. дадут кандидатам приблизительно равные результаты, они смогут отвергнуть волю народа, применив право переуступки голосов. У нас в Соединенных Штатах очень странная система, в
 
которой мы не избираем президентов всеобщим голосованием. У нас есть коллегия выборщиков, и республиканцы хотят иметь возможность ее контролировать. Так что я думаю, что либерализм и демократия все же очень тесно связаны друг с другом. Я думаю, что если у вас есть только демократия, то она в состоянии сначала подвергнуть эрозии либерализм, а затем привести и к разрушению самой демократии.
– Идея эрозии является фундаментальной в вашей книге. Потому что в книге подробно говорится, где мы ошибаемся или где либерализм, как вы это видите, находится под угрозой. Вы говорите, что ему угрожают как слева, так и справа. Но являются ли эти угрозы симметричными? И действительно ли эти угрозы направлены на одну и ту же концепцию либерализма?
– Я думаю, что эти угрозы исходят из разных источников, но подпитывают друг друга. Когда люди раздвигают границы либерализма до крайности вправо или влево, это побуждает другую сторону двигаться в том же направлении. Но проблемы действительно разные. Если говорить о правом направлении, то в эту сторону расширение понятия либерализма произошло в 1980-х и 1990-х годах, породив то, что сейчас называется неолиберализмом. Иногда неолиберализм сегодня – это просто синоним капитализма. Но если быть точнее, то это идеология, которая преклоняется исключительно перед рынком и очерняет государство до такой степени, что начинает разрушать многие государственные институты и приводит к такой глобализации, которая расценивает экономическую эффективность как решающий фактор всей нашей жизни. И это начало разрушать благосостояние людей. Это привело к росту огромного неравенства во всем мире. Это подорвало способность государства регулировать деятельность крупных корпораций, особенно в финансовом секторе. Я думаю, что это было прямой причиной крупного финансового кризиса 2008 г., потому что дерегулирование этого сектора позволило крупным банкам пойти на неоправданный риск и нанесло огромный ущерб обычным людям.
Таким было развитие либерализма справа, которое, в свою очередь стимулировало рост левых либеральных настроений. Потому что люди смотрели на все это и начинали говорить: «Это неприемлемо, что мы получаем такую степень неравенства». И именно это положило начало прогрессивизму, который вы сейчас видите во многих развитых странах.
– Прогрессивизм, о котором вы так много говорите в своей книге, представляется уже скорее не просто экономическими воззрениями, а идеологией прямо-таки философского порядка. Эту реакцию на неолиберализм во всем мире можно рассматривать уже как своего рода возврат чуть ли не к традиционному марксизму.
– На самом деле я полностью поддерживаю многие традиционные социал- демократические подходы. Я действительно думаю, что особенно в Соединенных Штатах нам нужно больше перераспределения общественного богатства, потому что либерализм должен быть умерен демократией. И умерен путем некоторого уравнивания экономического положения людей, потому что либерализм сам по себе порождает слишком большое неравенство.
 
– Итак, у нас есть нелиберальные демократии, но есть и антидемократический либерализм.
– Верно. Я думаю, однако, что то, что сейчас поднимается на щит левыми, сильно изменилось в своем содержании. По понятным причинам их взгляды сейчас не основываются на таких широких категориях, как социальные классы. Помните, как у Карла Маркса: буржуазия и пролетариат. Сегодня прогрессивизм стал рассматривать неравенство с точки зрения конкретной несправедливости по отношению к расовым меньшинствам, женщинам, геям и лесбиянкам, трансгендерам и т.д. Так что в значительном смысле понимание неравенства изменилось. (Это изменение характера борьбы. Это борьба не за власть и влияние, это борьба против большинства, борьба за уничтожение этого большинства, как ожидаемая финальная стадия борьбы за либеральное господство меньшинства над большинством. – А.Т.).
И я хочу, чтобы меня здесь поняли правильно. Такой сдвиг в понимании неравенства вполне обоснован и необходим, потому что в либеральных обществах возникли разные новые формы маргинализации, и с этими конкретным злом нужно бороться. Но это также имеет своим результатом то, как люди вообще стали думать об обществе, и в конечном итоге превратилось в общую критику либерализма и либерального индивидуализма, лежащего в основе либеральной мысли. И тут действительно возникает проблема.
– И вы считаете, что в рамках того же либерализма можно добиться изменения понимания тех несправедливостей, которые вы описываете, не удаляя из него центральную идею индивидуализма?
– Любой, кто думает, что либеральные общества не претерпели серьезных изменений за последние 150 лет, просто не обращает на это внимания. Я имею в виду, что у нас в США было рабство, и несмотря на все прошедшие с тех пор годы, в Америке еще существуют огромные различия в экономическом и социальном положении афроамериканцев и белых американцев. Нет никаких сомнений в том, что у нас имел место огромный экономический и социальный прогресс. Но этот процесс оказался далеко не полным. И все же я думаю, что это не касается сути либерализма, который до сих пор утверждает, что есть человеческая сущность, которая нуждается в защите своих прав и должна быть защищена независимо от расы, пола и сексуальной ориентации конкретного человека.
– Вы только что упомянули слова «человеческая сущность». И это возвращает нас к истокам либерализма. В книге вы много цитируете философов Канта и Ролза, которые постулируют некоторые теоретические абстрактные основы либерализма. Но, как вы также утверждаете, либерализм имеет и очень конкретные исторические корни: 150 лет религиозной войны в Западной Европе. Могут ли идеи либерализма превзойти конкретные истоки своего происхождения и стать таким уж абстрактными и универсальными, как мы думаем? Я думаю, что одно из важнейших критических замечаний в адрес либерализма состоит в том, что это специфически западный продукт и не может избавиться от своих западных исторических корней.
 
– Да, это верно. Но я думаю, что на самом деле либеральная идея восходит еще дальше, чем европейские религиозные войны – к чему-то очень глубокому в иудео-христианской традиции. В «Книге Бытия» Адам и Ева изгнаны из Эдемского сада, потому что сделали неправильный выбор. Они едят запретный плод. И я думаю, что эта история заключает в себе определенное представление о человеческой природе: люди имеют право выбирать между добром и злом, и моральная автономия человека на самом деле и является основой либеральной идеи. Я имею в виду, что на самом деле она и является тем, что объединяет человечество: способность самостоятельно делать выбор между правильным и неправильным. Конкретное определение правильного и неправильного может различаться в зависимости от цивилизаций, но в либеральной теории это именно то, что есть у всех людей. (Право выбора между добром и злом есть ничто иное, как уравнивание в общественной полезности Добра и Зла. А если полезность, безопасность, утрачивают свою актуальность, тогда куда придёт человечество? Подозреваю, что в основе этого уравнивании лежит признание, что победа зла, будет победой либерализма, что люди либерального вероисповедания суть ничто иное, как злодеи, намеренно насаждающие зло и меньшинство, возвышающееся над большинством именно в восприятии, а самое главное в применении и распространении зла в повседневной жизни. – А.Т.)
И по прошествии столетий такое понимание расширилось до нашего нынешнего демократического восприятия универсальности человеческого выбора: что все люди имеют право выбирать в своей жизни, где они живут, как они должны жить, с кем они собираются жить, чем собираются заниматься, и в конечном за кого они будут голосовать. Так что действительно, это то, что исторически выпестовывалось западной мыслью. Это уходит очень далеко в прошлое.
Но является ли это тем, что ценят только люди, выросшие в данной культурной традиции, или тем, в чем могут участвовать многие другие люди из других культурных традиций? Думаю, опыт распространения этих либеральных идей за пределами Запада свидетельствует о том, что, возможно, в них есть что- то действительно универсальное.
– Среди критических суждений относительно либерализма есть то, что (и то же самое можно сказать о демократии) он хорош больше тем, что предотвращает, чем тем, какие создает возможности. Большой недостаток либерализма состоит в том, что он не позволяет делать правильный выбор между конкурирующими понятиями добра: он не очень хорош в том, чтобы придумать, какое именно добро он содержит в себе. И второй большой недостаток либерализма заключается в том, что его трудно применять по отношению к другим странам или другим общественным группам. Являются ли эти проблемы системными для либерализма, и является ли он самодостаточным, если не может с ними справиться?
– Совершенно верно. Суть либерализма в том, что мы не можем договориться о том, что такое «хорошая жизнь», отталкиваясь, скажем, от
 
религиозной традиции. Если мы будем настаивать на том, чтобы наша политика строилась вокруг одной религии, то в конечном итоге будем воевать друг с другом, как это произошло в Европе после протестантской Реформации. И поэтому мы должны понизить политические барьеры, чтобы сказать себе, что мы хотим просто выживать и жить мирно друг с другом, и «соглашаемся иметь право не соглашаться» относительно высших материй. А это значит, что вы не получите такой фанатично связанной между собой религиозной общины, подобной Женевской общине последователей Жана Кальвина.
Но это не ошибка. Это особенность либерализма. И это не означает, что если вы хотите сильного чувства принадлежности к общине, то вы не получите его в либеральном обществе. Я думаю, что притяжение, которое люди испытывают к либеральным обществам, на самом деле больше связано со свободой и возможностью делать со своей жизнью то, что они хотят. (Правда? А чаще всего оказывается, что они воюют за свои идеи до тех пор, пока не заставят поклониться им всех сомневающихся. – А.Т.) Это возможность не получать указания от своего священника или правительства о том, как вам следует жить. И это то, чем люди могут гордиться.
Второй вопрос, о котором вы упомянули, имеет отношение к разделению мира по страновому принципу. И я думаю, что это тоже проблема, потому что либералы считают, что все люди имеют равные права и что эти права должны одинаково защищаться их правительствами. Я думаю, что вы действительно можете примирить либеральную теорию с реальным странами, потому что эти права должны быть защищены государством. Государство является средоточием власти в современном мире. И у государств есть ограничения относительно того, чьи права они могут защищать. И поэтому, если вы живете в либеральном обществе, оно обязано защищать права граждан этого общества. Но при том, мир устроен так, это государство не обязано защищать права граждан в странах, находящихся от него за тысячу миль. Более того, если какие-то конкретные государства попытаются это сделать, это также приведет к хаосу во всем мире, когда разные страны смогут применять силу далеко за пределами своей территориальной юрисдикции.
Вот почему я думаю, что понятия «страна» и либеральная теория должны сосуществовать вместе. Другое дело, что в либеральном обществе у людей должен быть источник общности и взаимной идентичности, а их страна по- прежнему остается довольно сильным источником этого. Вы просто идете на Олимпиаду и смотрите, как люди болеют за свою страну. Это важная самоидентификация, которая должна оставаться либеральной: это означает, что вы не можете построить страну вокруг расы, вокруг религии или вокруг какой- то фиксированной ценности.
– Ну почему? Это вполне возможно.
– Да, возможно, и это всегда становилось источником проблем. Например, в современной России мы сталкиваемся с тем, что у них есть представление о том, что такое русская национальная идентичность, которая не совместимо с множеством других этнических идентичностей в их собственном обществе. Так
 
что в некотором смысле это непростой компромисс между либеральными идеалами всеобщего человеческого равенства и потребностью в государствах. Но я думаю, что это то, что действительно может быть совмещено на практике.
– Эта ваша мысль о том, что в основе утверждения либеральной идеи в любом данном государстве лежит мнение общества: как на нее повлияла глобализация? Усилила, ослабила? Когда вы говорили о неолиберализме и проблемах неравенства: ведь именно в демократиях гораздо труднее создать юридическую основу, в которой неравенство можно обуздать демократическими процедурами, когда корпорации настолько интернациональны, что находятся вне досягаемости законов любого данного государства.
– Это большая проблема, потому что глобализация, вызванная неолиберальной идеологией, поставила экономическую эффективность на вершину всего социального добра. Но ведь это обязательно подрывает другие цели, которые может преследовать демократическое сообщество. Это наиболее ясно проявляется в том, что касается окружающей среды, где многие законы о глобальной торговле фактически мешают правоприменению природоохранного законодательства. Потому что, по мнению адептов свободного рынка, это законодательство является просто политическим препятствием, которые носит исключительно протекционистский характер, и не служит никаким другим целям. И я не думаю, что это приемлемое понимание того, как демократические сообщества имеют право определять свое будущее. Экономическая эффективность должна быть всего лишь одним из социальных благ в ряду многих других. И именно демократические сообщества должны определять высшие и относительные приоритеты, как, скажем, приоритетность защиты окружающей среды по сравнению с экономической эффективностью.
– Очевидно, что демократические сообщества могут принимать такие решения. Но когда проблемы становятся глобальными, когда глобальными становятся финансовые потоки, сделать это становится гораздо сложнее. Насколько вы доверяете международным организациям, которые, я думаю, являются нашим лучшим средством для урегулирования этих проблем?
– Существует такое гигантское разнообразие международных институтов, что обобщить подходы к ним просто невозможно. Я думаю, что Организация Объединенных Наций потерпела неудачу с точки зрения регулирования вопросов глобальной безопасности только из-за природы Совета Безопасности. Всякий раз, когда возникает спор с одним членом СБ из пяти, двумя из этих пяти участников СБ, и так далее, у Совета безопасности не получается никаких действий вообще. И я думаю, что это неоднократно демонстрировалось. С другой стороны, есть и другие области, такие как общественное здравоохранение, где Всемирная организация здравоохранения действительно играет довольно важную роль в координации ответных мер на такие серьезные проблемы, как глобальные пандемии. Да, ВОЗ не в полной мере выполнила должную работу во время COVID-19, но все же гораздо лучше, что эта организация существует, чем когда ее нет. Кроме того, Бреттон-вудские учреждения,  Всемирный  банк  и  МВФ  также  играют  важную  роль  в
регулировании глобальной экономики, особенно применительно к более бедным странам. Так что здесь нельзя мерить одним аршином.
Что касается сферы безопасности, то я думаю, что НАТО действительно является важным институтом, и она хорошо работала в период холодной войны. И думаю, что сегодня она тоже работает в свете вызова, брошенного Россией. Однако если посмотреть только на проблему глобального потепления, то можно сказать, что вся совокупность существующих международных институтов не будет адекватным средством для решения проблем, поскольку базируется на страновом признаке, и должна быть заменена чем-то более напоминающим глобальное правительство.
А это будет сделать непросто. На уровне национальных государств мы создали институты, которые уравновешивают власть государства инструментами принуждения. Вот что такое верховенство права. По сути, это говорит о том, что если у вас есть исполнительная власть, то вы не можете делать определенные вещи, которые могут нарушать права личности или действовать вопреки общепринятым законам. И они демократически легитимизированы.
Любой, кто говорит, что нам нужно заменить существующий тип сотрудничества, основанный на национальных государствах, какой-либо формой глобального управления, должен объяснить, как мы будем ограничивать действия глобального исполнительного органа с помощью закона или демократической легитимности. И мы понятия не имеем, как это сделать. Существует некая идея о том, что Соединенные Штаты, Китай и Европа могут договориться об общем наборе законов и правил, а затем делегировать этому международному сообществу серьезную принудительную власть. Но вы просто попытайтесь представить эту идею в действии. И сразу же увидите, что из этого ничего ней выйдет.
– Вернемся к вопросу об основах либерализма. К тем его аспектам, которые вы описываете как базовые – идее о ценности индивидуума и индивидуальной свободе выбора и о человеческом достоинстве. Они кажутся очень тесно связанными с идеями права собственности, экономического процветания и свободного рынка и их последствиями. Но в последние годы и в настоящий момент мы находимся в ситуации, когда у тех, кого мы склонны называть левыми, есть общий интерес к открытому индивидуализму, к социальной свободе и гораздо меньше энтузиазма к свободам экономическим. То же самое, кстати, отмечается и в правом лагере. Почему произошло это непонятное разделение идей, учитывая то, что изначально эти две вещи – свобода индивида и свобода экономики, представлялись единым целым?
– Просто эти группы ценностей совершенно определенным образом апеллируют к разным социальным классам. Защита прав собственности, экономический либерализм всегда ассоциировались с подъемом среднего класса. Либеральная партия в Британии XIX века на самом деле была выразителем интересов торговой буржуазии, возникшей в XIX веке, и делала самый большой упор на права собственности. А левые идеи воодушевляли людей, которые не были частью существовавшей системы, но желали пробиться в нее. И это
 
действительно определяло политику левых и правых в Британии на протяжении большей части XX-го века.
Я думаю, что это продолжается и по сей день, когда у нас есть левые прогрессивисты, движимые желанием расширить индивидуальную автономию целым рядом цивилизационные способов, и правые, которые продолжают делать упор на собственность и экономические права. И я думаю, что часть проблемы, с которой мы столкнулись, заключается в том, что обе эти стороны взяли идеи, которые в своей основе были либеральными, но расширили их до чего-то, что действительно начало бросать вызов либеральному порядку в целом.
– Вы имеете в виду, что обе стороны довели эту здравую идею до крайности? А вообще, есть ли что-нибудь в либеральной теории или в истории либерализма, что могло бы считаться гранью между тем, что можно считать в них разумным, и тем, что является крайностью?
– Таких вещей несколько. С точки зрения экономики, я не думаю, что либерализм сам по себе когда-либо был самодостаточным. Как я уже говорил, он обязательно должен сочетаться с демократией. И поэтому, если вы не уравновешиваете либеральную экономику политическим механизмом определенного перераспределения, вы не добьетесь общественной стабильности. Будет слишком много неравенства. Люди будут считать систему нелегитимной и восстанут против нее. С другой стороны, реальной границей является потребность людей в том, чтобы принадлежать к каким-то сообществам. И здесь оказывается, что «политика идентичности», которая пытается доказать, что либеральный порядок на самом деле неправильный и что наши корни лежат в расовых, этнических гендерных и других категориях, не может породить никакого чувства патриотизма, никакого чувства лояльности к более широкому обществу, где люди чувствуют, что они являются частью общей для них страны.
– Разве люди не подпитываются эмоционально от принадлежности к какой- то группе, которую они воспринимают как свою идентичность? Разве они не пытаются заменить понятие страны чем-то другим?
– Им это никогда не удастся, потому что существует тенденция к фрагментации. И по этой причине прогрессивные партии, которые двигались в этом направлении, просто никогда не добьются никакого успеха на выборах, потому что люди все еще ощущают свою лояльность к стране. И они чувствуют, что либералы гораздо больше заботятся о людях в отдаленных странах, чем о своих согражданах. Таким образом, это становится автоматическим ограничением политического успеха такого понимания политики идентичности. (Как Вы думаете, кого имеет ввиду Фукуяма под людьми в отдалённых странах? Для меня очевидно, что под этим понимаются не просто близкие по либеральным взглядам и убеждениям люди, а этнически близкие особи. Фактически речь идёт о том, что глобальный мир, есть собрание этнически близких людей, однородной этнической массы, именуемой еврейством. Ключевой вопрос состоит в том, как отделить еврейский народ от еврейской политической нации. Общими их чертами является то, что и еврейский народ  и  еврейская  политическая  нация  являются  международным
 
интернациональным объединением. Потому что они представляют собой не просто еврейство социальное или политическое, а еще и страны оседании, их активной деловой и политической деятельности. Разница же состоит в том, что еврейская политическая нация, будучи производной от еврейского народа, выразителем его интересов в глобальном, региональном и местном уровнях, не является при том нацией, созданной еврейским народом.
Из этого вытекает два очень важных обстоятельства:
1. Еврейский народ фактически не является создателем международной еврейской политической партии и не несёт юридической ответственности за его фактическую деятельность. 2. Здесь сознательно по отношению к еврейской политической нации употреблено определение международной. Ибо функции политической нации на национальном уровне, т.е. в отдельно взятом государстве, она может выполнять только при взаимодействии и опоре на мировое еврейство и на контролируемые ими международные организации и институты, в т.ч. на ресурсы тех стран, которые обеспечивают внешнюю безопасность еврейской нации в целом. – А.Т.)
– Вы сейчас говорите об атаках и крушении когда-то бывшей ясной идеи либерализма. И одновременно вы говорите: «Люди, пережившие насилие, войну и диктатуру, стремятся жить в либеральных обществах, как жили европейцы в период после 1945 года. Но по мере того, как люди привыкают к мирной жизни в либеральных странах, они начинают воспринимать мир и порядок как само собой разумеющееся и начинать стремиться к политике, которая направит их к более высоким целям». Думаю, вы говорите об этом, имея в виду, что и мы в Америке, возможно, находимся на похожем отрезке в истории страны. Вы думаете, что это именно та точка, где мы сейчас находимся? Вы думаете, что слишком долгий мир ведет нас к войне?
– Это восходит к тому, что я сказал в последних двух главах «Конца истории и последнего человека», где я упоминаю о том, что есть та сторона человеческой личности, которую греки называли тимосом (thymos). Это гордыня и стремление к почитанию со стороны других, что иногда вступает в противоречие с нашим рациональным стремлением к реализации личных интересов. Одна из проблем либерального общества заключается в том, что оно не дает нам источника стремления к более высоким целям, если вокруг нас просто царит мир и процветание. И я думаю, что сегодня вы можете видеть это у нас как слева, так и справа, хотя бы на примере того, как много сейчас в Америке споров по поводу ношения масок и обязательных прививок. А протестующие носят звезды Давида, демонстрируя таким образом, что требования властей о вакцинации и ношении масок похожи на обращение Гитлера с евреями. И я думаю, что это прекрасный пример самоуспокоенности и самодовольства. (Разве это главная проблема? Главная проблема либерального общества состоит в том, что частное довлеет над общим, личное над общественным. Раскол общества, вызванный этим, ведёт к деградации отношений, отмиранию традиций, захвату лидерских позиций сторонниками нетрадиционных отношений, и утрате государственнических
 
начал. В либеральном обществе государство умирает раньше того, как общество становится способным управляться без вмешательства государства, что немедленно вызывает неуправляемость, хаос.
С другой стороны, либерализм может существовать и эффективно развиваться только в опоре на властно-административный и финансово- экономический ресурс. Если его лишить и того и другого он окажется в положении отшельника, блуждающего в пустыне. Которого не обижают, по причине его безвредности и безопасности. – А.Т.).
Мы живем в либеральном обществе. Правительство не требует от вас очень многого, но даже малейшее покушение на вашу личную свободу вы сравниваете с худшими тираниями прошлого. Вы можете сделать это только в обществе, которое действительно забыло, что такое настоящая тирания.
– Переходя к Украине. Во многих разговорах, которые ведутся сейчас вокруг этого в СМИ, говорится: «Это решающий момент – это линия фронта войны либерализма против тирании или автократии». И мне интересно, считаете ли вы это правильным? Вы считаете, что украинцы борются за идею, или они борются за тимос, или за свой национализм и чувство родины?
– И то, и другое понемногу. На самом деле в течение последних семи или восьми лет я проводил много времени на Украине, и у меня есть много украинских друзей. И никто не делает ни того, ни другого. Все они борются за свою независимость и суверенитет, даже если и не живут в демократическом государстве. Но я думаю, что на Украине люди оценили тот факт, что они живут в свободном обществе. Они могут критиковать правительство, они могут говорить, что хотят, и они хотят это защищать. И они не хотят, чтобы Путин это у них отнял. То, что они делают, – это сочетание патриотической защиты свой страны и ее суверенитета. Я думаю, что все мы заинтересованы в том, чтобы поддержать это, потому что на карту в нынешней спецоперации поставлено существование широкого либерально-демократического порядка. Это борьба не только за эту страну, Украину. На самом деле это попытка повернуть вспять все экспансию царства либеральной демократии, имевшую место после 1991 года и распада бывшего Советского Союза.
(Так что первично: попытка повернуть вспять или установление царства либеральной демократии после 1991 г.? Идёт подмена понятий и смыслов. Мир протестует против глобализма, мирового правительства, прикрывающихся либерализмом для установления своего мирового господства. Либерализм используется в качестве фигового листка для прикрытия благородной идеей этнического еврейского экспансионизма. Его пытаются скрыть тем фактом, что еврейством называют только религиозную часть исповедующих иудаизм и выводят за скобки этнической составляющей ассимилированных евреев, которые имея нееврейские имена, фамилии, биографии, гражданства остаются евреями и являются остовом демократии, либерализма и угнетения коренного большинства во всех странах мира. В любой стране мира, любой обыватель обнаруживает рядом с собой великое множество людей, мало чем похожих на коренное
 
население, даже когда речь идёт о европейском пространстве. Эти люди непременно занимают лидирующее положении в той сфере деятельности, которой они занимаются, зачастую не обладая для этого ни специальными знаниями, ни должным опытом, ни нужным прилежанием. Их так много рядом с каждым из нас, что порою закрадывается впечатление, что население только из них и состоит. И уж совершенно точно суммарно их количество в мире на порядки больше, официально заявленной цифры. Не удивлюсь, что Золотой миллиард, о всесилье которого все только и говорят, состоит из них, из идейных либералов и этнических евреев, ассимилировавшихся под местное население в различных странах и континентах. Создавая посредством протекции, коррупции и давлений глобалистов, свои легальные и теневые властные структуры, правомерно именуемые глубинными государствами или глубинными правительствами, они действительно представляют внушительную силу и серьёзную опасность для любого государства и для любого народа, частью которого они являются.
Таким образом подмена коснулась самого главного и определяющего. Мировое большинство борется против мирового еврейского всевластия. Отражением этой борьбы является и конфликт России с Западом. Фактически на Украине Россия воюет с ним, русский мир противостоит еврейскому миру. И не только за глобальные интересы. Если внимательно присмотреться что делают жидобандеровцы во главе с Зеленским на Украине, то становится очевидным, что идёт зачистка территории от коренного населения украинцев и русских, земли скуплены евреями из США, Канады и Европы. Такое ощущение, что после окончания вооружённого конфликта здесь возродится еврейская черта оседлости. Огромная территория, площадью в миллион 200 тыс. квадратных километров станет основой еврейского государства, которое перебазируется с Ближнего Востока в центр Европы, в то место, которое называют то Хартлендом, то Римлендом, в зависимости от того на какой стороне географически и политически (геополитически) ты располагаешься. Для понимания, нынешний Израиль располагается на территории 22 тыс. км2. Это немного меньше территории Белгородской области. В Эстонии и Витебской области Белоруссии разместится по 2 Израиля. Здесь проживает 10 млн. человек. Плотность населения 437 чел. на км2. А в Украине – 68, в Белоруссии – 47, в Польше – 122, в России – 8,5, в Казахстане – 7,3. Нет, есть конечно страны, где плотность населения, что селёдка в бочке. В разы больше, чем в Израиле она в Монако, на Мальте, в Сингапуре. Но, там нет пустынь и кибуцев. Справедливости ради надо признать, что евреи своё жизненное пространство никогда не связывали с одной страной. Для них куда важнее иметь благоприятные условия проживания во всех странах мира, где их бизнес интересы и элитные претензии не сталкиваются друг с другом. Им отдельная страна нужна на тот исключительный случай, если где-то начнутся неожиданные массовые гонения и исход. Правда, чтобы
 
этого не происходило у них всегда есть государство -наёмник, выполняющее жандармские функции по защите еврейского населения во всём мире. Это всегда сильное и богатое государство, сколотившее свою мощь с участием еврейского капитала. Такими были Римская и Османская империи, Испания и Франция, Великобритания и США. – А.Т.).
– Украину вы упоминаете как бы в скобках в своей книге. Там, ссылаясь на то, что вы много работали в этой стране с учеными-исследователями либеральных идей, вы говорите еще и том, что еще до начала российской спецоперации на Украине был самый тоталитарный олигархический контроль над СМИ, самый жестокий во всем мире. Эти ваши слова меня очень удивляют, потому что, занявшись Украиной совсем недавно, я вынес впечатление, что это необычайно плюралистическая и либеральная демократия.
– Вплоть до самого начала российской военной операции самой большой проблемой на Украине была коррупция. А такой размах коррупции возник там из-за того, что большая часть экономики принадлежала шести или семи олигархам, которые были своего рода побочным продуктом распада Советского Союза. Примечательно, что сейчас эта структура разрушилась. Украина пережила рождение нации, которое действительно было бы невозможно без российской спецоперации. Так что все олигархи разбежались. Их имущество конфискуется или уничтожается.
– Конфискуется русскими?
- Конфисковано русскими. Например, у Рината Ахметова, крупного пророссийского олигарха на востоке Украины, русские только что разбомбили его крупнейший сталелитейный завод. До спецоперации он был настроен пророссийски. Но сейчас никто из русскоязычных, насколько я вижу, не испытывает симпатий к России.
Я думаю, что все прежнее разделение сменилось чувством национального единства вокруг идеи свободной Украины. Так что Владимира Путина будут помнить как одного из отцов украинской нации, когда все это закончится. (Как воспринимать этот бред? Сказать, что эти слова принадлежат человеку незнакомому с ситуацией на Украине нельзя. Подумать о его умственной неполноценности – тем более. Выходит, автор этих слов намеренно врёт, искажает содержание, создаёт двусмысленности. В частности, причём СССР и олигархия на постсоветском пространстве? Если какая связь и существует, то она проявляется в том, что все олигархи еврейского происхождения. Из чего напрашивается вывод, что евреи активно участвовали в подрыве СССР и его развале при поддержке США и мирового еврейства с целью обогащения.
Или «Никто из русскоязычных не испытывает симпатий к России». А как же крымчане, донбасцы, новороссийцы, которые восстали против жидобандеровского режима на Украине и борятся, в т.ч. и вооружёнными средствами, за переход под покровительство Российской Федерацию. И этих людей миллионы и не только в Крыму и на Донбассе, но и по всей Украине. Думаю, что подавляющая часть украинцев, голосовавших за Януковича на
 
его последних президентских выборах – это люди, ориентированные на союз с Россией. Да определённая часть этих людей одурманена нацистской пропагандой о вхождении в Евросоюз. Значительная часть запугана репрессиями со стороны власти и жидобандеровских организаций. Или это не люди, они в не в счёт?
При этом возведенный на пьедестал философ не задаётся вопросом, как так случилось, что в одной русофобской упряжке оказались евреи и бандеровцы, предки которых были лютыми врагами? Как так произошло, жидобандеровский режим возглавляет президент, являющийся этнческим евреем? Выходит, евреи и украинские нацисты никакие не враги. Тогда, может и не было никакого Бабьего Яра, холокоста, двух миллионов невинных еврейских жертв на Украине во время фашистской оккупации в 1941-1944 годах. Может тогда, на немцев возводится напраслина, и они, как сегодня украинцы, были жертвой мирового заговора, преследовавшего цель свести в смертоубийственной войне русских и немцев. А почему нет, если сегодня очевидно, что жидобандеровский режим, выполняя заказ мирового еврейства, руками украинцев ведёт войну на уничтожение русских, и наоборот? – А.Т.).
– А Зеленский, которого большинство из нас теперь воспринимает как президента-героя, как вы оценивали его до того, как все это произошло? Разве он не был глубоко замешан в связях с олигархами? Разве он не правил под их контролем?
– В гораздо меньшей степени, чем другие украинские политики. На момент своего избрания он был связан с Коломойским. И было много подозрений, что он действует от его имени. Я думаю, что после того, как его избрали, он доказал, что на самом деле это не так. Вы знаете, он сейчас действует даже против интересов Коломойского. Произошла большая отмена приватизации, которую олигархи пытались оспорить, но Коломойскому это не удалось. И я думаю, что в Зеленском примечательно то, что, будучи кандидатом-аутсайдером среди других кандидатов, которые гораздо больше представляли олигархические интересы, он победил. Это указывает на то, что украинский народ в целом действительно хотел аутсайдера, не связанного ни с одной из существующих коррумпированных элит. После его избрания те же самые олигархи попытались подкупить парламентариев из его президентской политической партии. Так что острая борьба здесь продолжается до сих пор, но я думаю, что Зеленский свободен от олигархического контроля в гораздо большей степени, чем предыдущие политики.
– Так что его избрание, по вашему мнению, могло бы быть примером либерализма?
– Безусловно. И демократии. То, что было бы невозможно, например, в России.