Посол хана Джанибека

          Была осень. Холода еще не пришли, но свежесть уже наполняла ветер, закручивающий листву в углах бревенчатых изб и плетеных заборов, напоминая каждому о том, что пришло время подводить итоги весенних и летних дней. По улице шумно двигался свадебный «поезд», что было привычным явлением для этого времени года.
          В начале процессии шли разодетые в лучшие наряды слуги. За ними следовали свешник, несший в атласном кошельке большую восковую свечу, да каравайник с подносом в руках, на котором под расшитым золотыми нитями полотенцем возлежал огромный усыпанный монетами каравай.
          Затем с большим золотым крестом в руках шествовал седобородый священник. Отец Софоний был облачен в расшитые парчовые фелонь, епитрахиль и пояс.
          Следом двигался дружка. Он, будто споря с серьезностью клирика, весело и дерзко, притом вполне статно, гарцевал на великолепном коне. Звонко гремели цепи, повязанные на путлицы его ярко украшенного скакуна. Дружкой был названый брат жениха, его ратный товарищ и известный балагур Петр Путятич.
          За ним двигались все остальные «поезжане», в основном на лошадях и в телегах. Более молодые чуть впереди, кто постарше – позади. Женщины были в красных шубках и желтых летниках, ниспадавших при ходьбе до самой земли. У многих имелись и бобровые ожерелья. Мужчины были одеты в расшитые ферязи, кафтаны и меховые шапки.
          Наконец ехал жених, восседая на превосходном аргамаке, а по его правую руку, на не менее превосходном скакуне, двигался «тысяцкий». В роли «тысяцкого» выступал князь Борис Иванович Мещерский, один из самых крупных помещиков Бежецкой пятины. Женился же в тот день Яфар Бердей, новокрещеный ногаец, мурза, мелкий вотчинник Шелонской пятины все той же Новгородской земли русской.
          Свадебный «поезд» въехал в ворота дома невесты. Двор вместе с бревенчатой избой был широк и складен, сиял убранством и разными древними славянскими украшениями, резцами и навершиями. Вокруг двора толпились многочисленные крестьянские дети, юродивые и нищие, питающие надежду получить монеты и угощение. 
          Разбросав подаяние, уже немного хмельные гости со стороны жениха шумно ввалились в избу и встали в полукруг вдоль стен горницы. Тысяцкий Борис Иванович широким парадным шагом подошел к невесте, сидящей на красной бархатной подушке около печи. Девушка была накрыта с головы по пояс покрывалом тонкого вязания, а под ним, заплаканная, она крепко сжимала панагею, надетую на ее шею матерью Авдотьей всего несколькими минутами ранее.
          Рядом с невестой сидел назначенный хозяевами отрок, смущенный и тонколикий. Обратившись к нему, князь, в соответствии с ритуалом, громко и торжественно сказал: «Аргамакъ тобе в Орде, а злотые в Угре!».
          Уже после свадьбы ногайскому жениху пояснили, что юноше, игравшему роль условного соперника, предложили искать себе свадебного коня и приданное в других местах: хоть на востоке, хоть на западе – в стране угорцев, то есть венгров, а дескать эта невеста уже занята. В момент же их произнесения жених слегка удивился, посчитав, что речь идет про название знакомой ему реки, да про его происхождение, хотя и не показал он виду, что его что-то смутило – владел собой он превосходно.
          Яфар хорошо знал русский язык, но всех тонкостей культуры и традиций не ведал. Да, конечно, любезный князь Мещерский многое заранее проговорил мурзе, в том числе весь порядок следования ритуалов свадебного чина, их краткий смысл и тон, однако, все лишь общими словами.
          Борис Иванович Мещерский был высок и строен, лицом смуглый, волосом черный с редкой сединой в бороде. На вид ему было около пятидесяти лет. Князь был одет нарочито роскошно, все делал с важным, слегка утомленным видом, окружая себя слугами и послужцами, к которым сегодня был благосклонен, хотя все знали, что он мог быть жестким и даже беспощадным.  Как и Яфар Бердей он несколько лет назад был «испомещен» в Новгородскую землю. Правда, мурза, будучи безземельным ногайским дворянином, получил лишь небольшую вотчину в Шелонской пятине, а князю великий государь дал просторные поместья в соседней Бежецкой пятине в качестве компенсации взамен изъятых у него в Касимовском царстве земель.
          Князья Мещерские, как известно, происходили от Бахмета бин Усейна, представителя древнего рода Ширин, рода высокопоставленных биев, чьи жены традиционно были из дочерей крымских ханов-чингизидов. Борис Иванович принадлежал к младшей отрасли Мещерских.
          И вот несмотря на то, что предки касимовских князей еще несколько поколений назад приняли крещение, Мещерские, чтя историю своего рода, все продолжали приближать к себе, а иногда и опекать, беков и мурз, оказавшихся на службе у московского великого князя. Вот и Яфара князь поддерживал еще в Касимове, когда тот занимал более высокое положение нежели теперь. Не раз они пересекались и в военных походах в составе Московского войска. Когда же они сделались новгородскими соседями, Мещерский тут же вызвался устроить судьбу мурзы – выгодно его сосватать, да еще и за свой счет организовать все в лучшем виде.
Яфару было уже около сорока лет, он имел по-мужски красивое восточного типа лицо, с резко очерченными контурами, с цепким проницательным взглядом и заветренной, обоженной солнцем и боями кожей. Когда-то прадед Яфара был видным беком при астраханском хане, но затем его род постепенно исхудал и потерял свое влияние. При этом ему всегда казалось, что явись он прямо сейчас в Хаджи-Тархан, то при дворе обязательно найдется тот, кто вспомнит его и даже укажет на тот факт, что прабабка Яфара была дочерью чингизида. Ему об этом твердили с детства, а правда это или нет – он и сам не знал. Теперь же мурза находился невероятно далеко от родных мест и, вот – женился на дочери средней руки чиновника, какого-то там посельского, но тоже якобы имеющего некие высокородные корни.
          Да – мурза Яфар Бердей действительно привык к общению с высшими чинами разных княжеств и ханств, но не потому, что сам был самых благородных кровей, а потому, что был переговорщик и толмач. Хоть он и был весьма хорошим воином, но блистал он именно посольскими делами. С молодости Яфар был доверенным лицом ордынского царевича Джанибека. Редкий дар в познании языков, природная наблюдательность и ледяная бесстрастность помогали мурзе занимать этот пост на протяжении нескольких лет. Ну и конечно, для этого он много работал над собой, постоянно постигал новое, вникал в дела господина, в науки разные и искусство. Он всегда помнил слова отца: «Золото огнем испытывается, а человек – делами».
К слову, его господин Джанибек был одним из младших сыновей хана Махмуда, отчего не только не имел надежды на воцарение, но после смерти отца был еще и изгнан своим старшим братом из Хаджи-Тархана со всеми своими самыми преданными мурзами.
С тех пор Яфар на протяжении нескольких лет кочевал и «казаковал» – за дирхе;мы воевал за ту или иную сторону, которую примет его господин. Именно так они и захватили Крым – получили денег и войско от дядьки Джанибека – Ахмата, хана Большой орды, чьи интересы должны были продвигать, воцарившись в Тавриде.
          Вот тогда-то и решилась судьба Яфара Берди.
          Он хорошо помнил, как господин Джанибек отправил его из Тавриды к московскому князю, как прибыв в Москву посол Яфар стоял в полутемном тронном зале кремля, освещенном лишь мерцающим светом пламений восковых свечей и более яркими, но менее постоянными всполыхами узких и длинных березовых лучин. Пред высоким троном Ивана Великого он будто рассеяно ждал ответа русского государя, а между тем вслушивался и внимательно наблюдал за его перекорами с ближними боярами. Яфар знал, что нельзя упустить ни одной детали и подробности переговоров, ведь вопрос предоставления убежища в Москве для его господина возможно стоил и его живота.
Захваченный совсем недавно войсками Джанибека Крым теперь был практически потерян под натиском воинов братьев Гиреев и турецкого султана Мехмеда Завоевателя. И теперь уже стоял вопрос отступления, отчего хан и искал варианты спасения своей высокой персоны вместе с рядом приближенных беков и мурз, а также лучших их отрядов. Джанибек просил убежища именно в набирающей силу Москве.
          Мурза помнил, как ему огласили государеву волю, вручили письмо и даже выделили сопровождающего – ногайца Темеша, поверенного московского князя, который должен был следовать с Яфаром до самой Тавриды. Решение Ивана Великого было положительным. «Прислал еси ко мне своего человека Яфар Бердея. А говорил ми от тобя твой человек Яфар Берди о том, что по грехом коли придет на тобя истома, и мне бы тобе дати опочив в своей земли» – писал в той депеше Иван Васильевич.
Спустя несколько дней пути они прибыли на крымскую землю, но ситуация уже вышла из-под контроля войск Джанибека, и ордынский царевич со своими верными людьми был вынужден оставить Тавриду.
          Следующие два года Яфар Берди вспоминать не любил. Тяжелое бегство в Королевство Польское и унылое проживание там ему были совсем чужды, непонятны и неприятны. Ни нрав, ни культура, ни обычаи этой страны ему были не по душе. При этом в его памяти все время всплывали путевые беседы с Темешем, таким же как он ногайцем, но намного ранее перешедшим на службу к московскому князю. Рассказы родоначальника будущих дворян Темяшевых о том, как еще до службы московскому князю он разорял Алексин, как затем он присягнул русскому князю, а главное – описание его последующей жизни в Москве резко разнились с тем, что наблюдал в негостеприимной Польше мурза. Тогда он крепился, вспоминая наставления отца: «Алмаз остается алмазом, даже если бросить его в грязь».
          Наконец из Королевства Польского они перебрались в Московское княжество. Иван Васильевич тогда милостиво принял Джанибека, выделил ему земли с податными людьми, за что его воины поступали на службу в русское войско. В том числе Яфар со своим отрядом.
          Уже через несколько месяцев мурза впервые пролил кровь за русского князя. Битва запомнилась ему на всю жизнь, хотя широкой она и не была. Однако, была странна, удивительна и даже будто жутковата. Мурза тогда испытал сильнейшие духовные, можно сказать мистические, переживания.
          Была осень, как сейчас, только поздняя и промозглая. Мрачная природа уже не давала пропитания и тепла, укрытий и надежд. Войска заняли разные берега реки Угры. Были мелкие стычки, попытки перехода на другой берег, но не более того. Противостояли тогда московитам войска того самого хана Ахмата, который несколькими годами ранее отправлял своего племянника Джанибека с войском на захват Тавриды. Яфара это ничуть не смутило – он не раз уже воевал за разные противоборствующие княжества по воле своего господина. Иногда он говаривал словами отца: «Собаки, не порычав не подружатся».
          Но, вот что в той битве удивило мурзу, так это общий настрой русского войска. Все воины тогда были в каком-то волнении, в священном трепете. Ходили разговоры о некоем чуде, о невидимой крепостной стене, восставшей вдоль реки по воле Господа. Кто-то говорил о некоем Небесном воинстве, заслонившем путь врагу. Некоторые шептались, будто греческая супруга великого князя якобы лично ездит по дружинным станам с чудесной цареградской иконой, обладающей неведомой силой.  Все будто ощущали чье-то присутствие. Настолько окружающие были возбуждены и взволнованы, что это произвело сильное впечатление даже на бывалого ногайца Яфара.
          Враг тогда мистически отступил, ущемленный проказой и мором, но также и силой русского оружия. Битва оказалась победна, а через нее спустя короткое время хан Ахмат принял смерть. После этого мурза не раз участвовал в сражениях, в том числе в триумфальном Казанском походе, и в двух подряд крайне успешных походах в Литву. Но, как ему казалось, более нигде и никогда он не видывал ничего подобного тому действу на Угре.
          Как раз после литовских походов Яфар и получил небольшую вотчину в Шелонской пятине Новгородской земли. В те годы многих казанцев, ногайцев и касимовцев испоместили в те места, руководствуясь измышлениями укрепления обороны западных границ. К тому моменту Яфар Бердей, к сожалению, а может и к счастью, уже не находил себя среди приближенных Джанибека.
          На то было множество причин. В первую очередь политические. Наблюдательный мурза не мог не отметить, как менялось отношение московского князя к Джанибеку. Поначалу, дав джучиду опочив на своей земле, Иван Васильевич обращался к нему как к старшему, если не как к господину своему, подчеркивая высокий статус потомка Чингисхана. Но лета шли, и вот уже московский князь стал обращаться к ордынскому царевичу как к брату, то есть как к равному себе. Когда же государь умер, то воцарившийся его сын Василий, бывший к тому же сыном племянницы Византийского императора, и вовсе поставил свои отношения с давно зависимым от Москвы Джанибеком как с младшим своим приспешником. Конечно, причиной тому было стремительное укрепление и возвышение Московского княжества.
Московский князь намеренно постепенно менял окружение ордынского царевича, разводил его людей по разным землям, отправлял в разные походы. Так спустя время Яфар Берди оказался вовсе оторванным от Джанибека, потерял с ним всякие сношения. Мурза понимал, что «отделившегося съест медведь», оттого находился во мраке дум.
Но, пока душа не вышла, в ней еще есть надежда. И оказавшись без поддержки влиятельного господина, не имея еще особых личных заслуг перед великим князем и многолетней истории службы Москве, Яфар Берди, все-таки, увидел путь если не возвышения, то хоть укрепления своих позиций военачальника и преданного слуги – мурза принял крещение.
          Перешедшие в те годы в православие тюркские дворяне получали не только жалование, но и земли, а также, что важно, сохраняли за собой родовые титулы и звания. При этом, для мурзы это была одновременно как вынужденная мера и трезвый расчет, так и личный духовный выбор. Впечатленный силой «русского бога» еще на Угре, мурза на протяжении десятка лет воочию наблюдал его мощь в великих достижениях и победах московского князя.
          Яфар и сейчас хорошо помнил, как трижды погружали его в ледяную воду, как читали греческие молитвы и жгли благовония. Крестильное имя «Евферий» определил ему священник, отец Софоний, по созвучию с его ногайским именем, а также в честь Тианского епископа, богослова и писателя. К тому же, мурзе отлично подходил и буквальный перевод греческого имени, ведь он с юности был прекрасным охотником.
          Евферия легонько толкнули в бок дабы вернуть его на свадьбу, прервав кипучий поток его воспоминаний. Все дело в том, что после произнесенной князем ритуальной фразы юноша, сидевший рядом с невестой, встал и освободил место жениху, а мурза все бездействовал, продолжая стоять погруженный в свои думы. Слова про Орду и Угру в некотором роде всколыхнули его сознание, мимолетно воскресив прошлое. Но наконец, жених сел рядом с избранницей.
          Начался обряд обручения: пред образами зажгли свечи, подносы с караваями новобрачных поставили рядом, между молодыми натянули плотную ткань. Гребнем сваха, матёрая возрастная тетка, трижды расчесала черные как смоль волосы Яфара, потом расплела русую косу невесты, локоны убрала в волосник, надела кику и вновь накрыла молодую. После этого пару осыпали хмелем, монетами, кусочками бархата, камки и тафты. И конечно их трижды опахивали соболями, обещая будущие богатства. В это время Петр Путятич, выполняя обязанности дружки, резал сыр и караваи и раздавал их всем присутствующим.
          Петр Никитич Путятич был высок, крепко сложен, с волевым лицом, длинными волосами и окладистой бородой. Он тоже имел княжеский титул – князья Путятины были захудалой веткой Друцких, а значит Рюриковичами. В этом смысле княжеское достоинство Петра было значительно выше, нежели жалованное княжество Мещерских, однако Путятины давно измельчали, разорились, видных должностей не занимали. В Новгородской земле имели небольшие по размерам оклады в тридцать «обеж», тогда как, например, Борис Иванович имел огромное поместье и высокий оклад. К слову, в будущем внуки этого поколения Путятичей до того измельчают, что даже утеряют княжеский титул и далее будут писаться лишь рядовыми детьми боярскими.
          Вот и на этой свадьбе почетную роль «тысяцкого» Петр уступил более влиятельному Борису Ивановичу. Да и не мог же главный устроитель сего праздника не получить в нем первую роль? К тому же, Путятич действительно близко дружил с Евферием и по характеру был балагуром, что делало его прекрасным свадебным «дружкой». Ну, и молод для роли «тысяцкого» был Петр. Хотя о молодости мурза иногда говаривал так: «Старик, сидевший знает меньше, нежели юноша, путешествовавший повсюду».
          Пока Путятич раздавал сыр и караваи, тесть мурзы угощал гостей вином. Это был мелкий дворцовый чиновник Данило Терентьевич Милославский. Ему было около пятидесяти лет. Невысокий ростом, но широкий и коренастый, русый волосом, с хитроватым, но не злобным лицом он был рад принимать гостей, особенно услужить князю Мещерскому. На первый взгляд невысокая, как и его рост, была у него и должность – «посельского». Но посельским он был у государя Ивана Великого и его жены Зои Палеолог, чьими землями в Велико-Устюгском уезде он и управлял. И пусть в Новгородской земле личных вотчин он имел меньше нежели, например, тот же Путятич, но он имел еще родовые вотчины в Переяславском уезде, а также немалые поместья во Владимирской земле.
          В те годы Милославский благодаря управленческому таланту и деловой хватке хорошо двигался вверх по служебной лестнице, и даже метил в дьяки. Данило всегда был рад получать новые земли в управление, не упускал возможности укрепить связи и сладить родство с дворянами разных мастей, даже если это тюркская знать.
Сына Дмитрия он уже поженил на дочери городового боярского сына Семичева, а дочь Евдокию выдал замуж еще выгоднее – за Ивана Дмитриевича Боброва, что происходил из рода Сорокоумовых-Глебовых, ведущих свое начало от легендарного касожского князя Редеди. Зять Данилы Иван Бобров имел двух влиятельных дядьёв в высоких чинах окольничьего и дворецкого, а отец его был воеводой, что, разумеется, было полезно для карьеры Милославского.
          Конечно, брак в то время всегда рассматривался исключительно как выгодная обеим сторонам социальная сделка. И вот когда пришел черед выдавать замуж младшую дочь Марию, Милославский понимал, что заполучить в зяти чингизида невозможно, а вот союз с ногайским дворянином средней руки вполне оправдан. Как сказал Мещерскому на свадебном «сговоре» жених, вспомнив слова отца: «Каждый цветок на своем стебле распускается».
          Легенду о том, что прабабка мурзы была дочерью джучида, Милославский планировал использовать в местнических спорах как дополнительный аргумент, указывая на то, что его зять, потомок бека и дочери чингизида, поверенный хана Джанибека, не стал бы брать в жены дочь обычного дворцового слуги. При этом сам Данило, указывая свою высокородность, имел дерзость утверждать, что его мать, Анна Корибутовна, была малоизвестной дочерью Новгород-Северского князя Дмитрия-Корибута.
          На свадебном «сговоре» Милославский так пояснил этот мезальянс: более ста лет назад из Литвы в Москву в составе свиты слуг литовской княжны Софьи Витовны прибыли его прадед чех Вячеслав Милославский с сыном Федором. Через два года князь Витовт около Лиды разгромил войска князя Дмитрия-Корибута и захватил его в плен. А чтобы двоюродный брат вновь не выступал против него, Витовт отнял у него Новгород-Северское княжество, дав ему взамен Збараж, Брацлав и Винницу. Кроме того, чтобы упрямый противник более не имел новых союзников, младшую дочь Корибута, малолетнюю Анну, Витовт отослал простой служанкой к своей дочери Софье в Москву, да мало того, девочку по достижении полнолетия велел венчать с Терешкой, сынком ее слуги Федора Милославского, чтобы она, не дай бог, не досталась невестой какому-нибудь удельному князю. Все потому, что трех старших дочерей своих Корибут дальновидно выдал замуж за князей Федора Воротынского, Яна Ратиборско-Крновского и Василия Кашинского. И все они имели свои уделы, войска и власть, все они в разной степени поддерживали Корибута.
          В последствии Милославские так и служили Софье Витовне, а сразу после ее смерти – любимому ее внуку Юрию, удельному князю Дмитровскому, которому она и завещала земли и всех своих слуг. Как раз у Юрия Васильевича Данило и был посельским на протяжении двенадцати лет, до самой его смерти, после чего Дмитровский удел был упразднен и вместе с людьми перешел во владение к великому князю Ивану Васильевичу. Так и стал Милославский великокняжеским посельским.
Такое объяснение вполне удовлетворило князя Мещерского, который был старшим на свадебном сговоре, мероприятии по согласованию всех деталей брака, размеров приданного, обсуждению знатности и достойности каждой стороны союза.
          Вдобавок на сговоре Данило отмечал, что его далеким предком был некий чешский князь Милослав, брат правителя Праги, а сын Милослава Петр был рыцарем герба Долива и погиб в легендарной битве при Ворксле в составе войск Витовта. Потому, дескать, и смог состояться брак слуг Софьи Витовны: его отца, потомка захудалого чешского княжеского рода и дочери князя Корибута. Эти сведения князь Мещерский совсем оставил без внимания, то ли считая их несостоятельными и недостойными даже обсуждения, то ли полагая их вполне естественно верными. Мурза тоже не стал требовать тут объяснений.
          Далее Борис Иванович подтвердил своим княжеским словом факт того, что мурза Яфар Бердей действительно был личным поверенным хана Джанибека бин Махмуда и его предок был знатным беком в Хаджи-Тархане.
Обе стороны может и хотели бы большего, но объективно оценивали свои возможности и принимали такой союз вполне удачным.
          В довесок к этому Милославский справедливо рассуждал, что хоть и отдаст ногайцу что-то в качестве приданного, но на деле наоборот, вотчину мурзы получит в полное свое распоряжение, поскольку Евферий совсем не ведает в этих делах, да и в походах он постоянно. А главное – через мурзу Данило станет вхож к тюркской знати, к князьям и бекам. Таким как князь Борис Иванович Мещерский, с которым Милославский пил пиво и мед уже несколько дней, да еще несколько предстоит.
Да и Евферию, обремененному теперь землей и податными людьми, был необходим надежный управитель его делами, пока он занят ратными подвигами. Родственный союз скреплял все эти отношения кровью. Ну и соседи они были по Шелонской пятине, посему так или иначе нужны были друг другу. Как говорил отец мурзы: «Рыба без воды не живет, а человек без друга».
          Воспоминания деталей сговора и других событий недавних дней пролетели будто стрела перед глазами жениха, когда он взглянул на тестя, покладисто ухаживающего за каждым гостем. Вкушение караваев и сыров закончилось, и все присутствующие выходили из горницы на двор, да выстраивались в верный походный порядок.
          Колонна двинулась в церковь: впереди верхом Евферий, который, разумеется, с малых лет превосходно держался в седле, затем веселые поезжане, а уж только потом в нарядных санях, обложенных соболями, атласом и алым сукном, со свахами ехала невеста. Пред ее санями несли свечи. А позади, хотя, впрочем, и где угодно вокруг, прыгали глумотворцы, смехотворцы и гусельники, а также прочие скоморохи и шуты. Сей факт непременно раздражал священника, который бросал на «бесовских» гневные взгляды и страшные проклятия.
          Наконец жених остановил своего коня перед церковью. У входа отец Софоний громко спросил у всех присутствующих, не имеется ли у кого-нибудь каких-нибудь сведений, препятствующих браку сих молодых людей, а если и есть у кого и промолчит он сейчас, так пусть потом замолкнет навек. Препятствий не оказалось и по расстеленной дорожке Евферий с заплаканной невестой зашли в храм.
          Борис Иванович ранее предупреждал мурзу, что плачь новобрачной это часть ритуала и обязателен для честной девушки и ее приличия. Путь от дома до церкви означал некую смерть и похороны девицы, с последующим рождением женщины, оттого невесте и свахам полагалось сей момент оплакивать, а радоваться было просто невозможно.
          Новокрещеный ногаец с любопытством посматривал на Марию. Ранее он был с ней не знаком, и даже не видал ее до самого «рукобития», как и было положено. Невеста же на него взглянуть не желала, либо не смела. Конечно, он понимал, что она бы предпочла выйти замуж за любого новгородского купчишку или, на худой конец, обонежского писаря, а уж точно не за «нехристя» и «басурманина», да еще такого, который значительно старше ее. Мурза не имел за это укоризны для нее, ведь умный муж жену свою не осудит.
          Мария была моложе Евферия лет на пятнадцать точно. Она была хороша собой и свежа. Одета была в красного цвета расшитый парчевый сарафан, местами отделанный жемчугом и мехом. Богатые вышивкой рукава рубахи выглядывали из-под него. При движении по улице Мария сверху накидывала длинный красивый опашень. Невеста покорно воплощалась не только в наряды, но и во все необходимые ипостаси многих положенных к выполнению и совсем непонятных ногайцу ритуалах и обрядах. Красивое сватовство, скорые смотрины, неловкое рукобитие, мучительный выкуп, веселые своды, и вот наконец мистическое венчание.
          В храме во время таинства молодые были поставлены на шкурки соболей, при этом невеста была по левую руку жениха. На брачующихся возложили венцы. Затем клирик ходил вокруг них с молитвами, периодически протягивая им икону для лобызания. Наконец после чтения отпуста и обмена кольцами Евферий поцеловал Марию, после чего молодые выпили вина из одного кубка, который им подал священник. Венчальная чаша намеренно была без ручек и мурза, как его и подговаривал князь Мещерский, как бы случайно уронил ее после осушения. Кубок упал на пол, и все гости вытянули шеи, высматривая к чьим же ногам подкатилась посуда. Чаша легла у ног Марии. Евферий растоптал кубок, действуя строго по наставлению Бориса Ивановича.
          Все присутствующие остались весьма довольны увиденным, и священник соединил руки супругов. Мария упала пред мужем на колени и припала лбом к его ногам, выказывая покорность его воле и послушание. Евферий же накрыл ее полой кафтана в знак прилюдного обязательства защищать и любить.
После этого князь Мещерский подал ломоть хлеба священнику, а тот передал его Милославскому, заклиная выдать зятю приданное сполна и в оговоренный срок, а также увещевая всех присутствующих родственников отныне любить друг друга. Данило разломил ломоть на куски и передал их родственникам, которые, отщипывая понемногу, вкушали крошки и далее передавали кусочки по кругу, так чтобы все присутствующие «наелись одним хлебом».
          Наконец молодожены вышли на паперть церкви и каждому из них поднесли чашу с медом. Евферий выпил за здоровье Марии, а она за его долгие лета. Затем вновь выстроился свадебный поезд, хотя и несколько другим порядком, и все отправились в дом новокрещена на пир.
          На пиру гудел праздник. Столы ломились явствами, в горнице плясали и смеялись девки в цветастых сарафанах, мужики пили медовуху из расписных чарок, а скоморохи гудели в неизвестные мурзе дудки. Невеста практически всегда молчала, что ей и было положено. Слово Мария взяла лишь однажды для произнесения почтительных слов в адрес мужа.
          Опьяненный русским медом новокрещёный ногаец не ведал, что впереди еще несколько дней всевозможных гостеваний и гуляний. А уж о грядущем и далеком будущем он и вовсе не хотел думать. Он был счастлив этим часом.
Не ведал Евферий, что жить они с Марией будут душа в душу, что за следующие десять лет пышущая здоровьем молодая девушка родит ему восемь сыновей, предпочитая рожать близнецами. Не знал он, что не увидит совершенных летов даже старшего сына, ведь ему суждено будет сложить свою голову при легендарном взятии Смоленска всего через десять лет после свадьбы. В тот же год, в год смерти Евферия, бывший его господин Джанибек бин Махмуд при поддержке московского князя захватит власть в Астраханском ханстве и будучи вассалом Москвы будет править там на протяжении семи лет, смертью передав власть сыну.
          Не узнает мурза никогда и того, что после его смерти Мария примет постриг, что в те времена было естественным решением для любой вдовы. А сыновья Еферевы будут отданы на воспитание своему дядьке Дмитрию Даниловичу Милославскому и вместе с его детьми станут служить при дворе Новгородского владыки. Именно таким образом, однажды, через службу архиерею потомки мурзы сами станут клириками, а один их них, Степан Софониев сын Юферев, даже будет главным духовным лицом Вятской земли, патриаршим десятильником и настоятелем Никольского храма. И будет он в руках с Великорецкой иконой, да словом Божием творить чудесные исцеления.
          Мурза окинул взглядом широкие столы. Рядом с Данилой сидели его братья: Илья, Владимир, Андрей и Федор Терентьевичи Милославские – мелкие новгородские вотчинники, значительно уступавшие старшему брату во влиянии. Судьба им готовила разные пути. Андрей Милославский с мурзой и его дружкой Петром Путятичем вместе будут штурмовать Смоленск. Умирая в захваченном городе на руках друзей, Евферий, вспомнив наставления отца, скажет им последнее слово: «Даже если рот полон крови, не плюй перед врагом». Через месяц в битве под Оршей Андрей да Петр попадут в литовский плен и умрут в заключении в Бресте, отказавшись присягать латынянам.
Данило к тому моменту уже займет столь желанный пост – станет дьяком великого князя Василия Ивановича. Федор, Владимир и Илья Милославские проживут жизнь мелких помещиков, однако потомки их пойдут дальше. Невероятно, но однажды трижды правнучка Ильи, Мария Милославская, станет царицею русской, что поднимет статус и потомков Данилы.
          Вдруг трапезу прервал Данило Терентьевич. Он встал и назвал свою дочь именем зятя. Затем подошел к ней, взял за руку и вложил ее длань в руку Евферия, который тоже поднялся со своего места. Новобрачных в сопровождении свах и поезжан повели на подворье, где в подклети было готово свадебное ложе, заблаговременно привезенное в дом жениха стороной невесты, как это и было положено.
Первым в сенник вошел дружка Петр Путятич. Он ловко и хлестко ударил хлыстом по постели молодых, отгоняя злых и коварных духов. Затем зашли жених и невеста, а за ними и порядком захмелевшие гости. Со всех сторон в адрес молодых летели срамные частушки, смысл которых Евферий, разумеется, не во всей полноте понимал, однако Мария краснела и волновалась, впрочем, незаметно для присутствующих, спасительно спрятанная от взглядов фатой.
          Наконец с большим трудом дружке удалось вывести шумных родственников из сеней, самых буйных выталкивая силком. Молодые остались наедине. Дверь заперли на ключ, а за ней для охраны встал «ключник» – опять же для защиты от вмешательства вездесущих злых духов.
          Ни в чём неповинное ложе, принявшее минутой ранее умелый удар хлыстом, было составлено из набитых соломой биваков и обложено вокруг ржаными снопами. Все тут было окроплено святой водой, а в изголовье стояли образа; и лежала пара соболиных шкурок. В углу сенника было несколько столов со свечами и караваями, а также обрядовой одеждой новобрачных. Непременно была дюжина кружек с медом и квасом. И главное – принесенные со свадебного стола курица и ржаной хлеб.
          Мария в знак покорности сняла с мужа кожаные сапоги. Ногаец этим действом был весьма доволен, разглаживая усы. Евферий приветливо и нежно посмотрел на опустившую глаза девушку, с которой ему предстояло связать всю свою оставшуюся жизнь, а для начала просто познакомиться. Он подошел к столу, оторвал у жареной птицы крыло и бросил через плечо за спину, как и учил его князь. Мария кротко села рядом, они разделили и съели курю вприкуску со ржаным хлебом. Такая трапеза символизировала будущее богатство семьи и плодовитость рода.
          Молодая жена погасила свечи.